Бесконечная река

Созерцать было нечего. Следовательно, и пищи для осмысления оказалось негусто.

Окончательно разорвать нити, связывавшие с бренными останками в кресле, и унестись в самостоятельное странствие по волнам эфира — это даже не смерть. Это нечувствительный переход между разными состояниями. Странно, как Панин раньше о таком не задумывался. Это избавило бы его от стольких сложностей. Всему виной оковы тела, они диктовали неверные решения и неправильные шаги. Давно следовало бы разбить эти оковы…

Вначале вернулось чувство адского холода. Затем нервная боль в трепещущих мышцах. Перехваченное горло и пересохшие глаза. Ничего нового.

А затем все отступило.

Панин рухнул лицом на пульт, словно из него вдруг выдернули позвоночник. Едва успев в самый последний миг инстинктивно опереться ладонями.

Обеими ладонями. Левой и… правой.

Прошло столько лет, а он до конца не свыкся с увечьем. Часто случалось, что по старой памяти Панин совершал какие-то действия, в которых требовались две ладони. Толкнуть перегородку. Подхватить что-нибудь тяжелое. Наконец, подпереть голову в задумчивости. И тогда он попадал впросак. Никто не видел его оплошности. Со временем и он перестал о том заботиться…

Панин поднес правую ладонь к лицу желая удостовериться, что это не мираж. Не без усилия воли пошевелил пальцами. Мозг давно смирился с фантомными ощущениями в отсутствующей конечности. Теперь ему предстояло заново свыкаться с их реальностью.

Пальцы подчинялись, хотя и с некоторой задержкой. Все выглядело немного нереальным: кисть двигалась, шевелилась, но не ощущалась телом. Словно цветная объемная картинка. Точная искусственная копия живого органа.

Впрочем, не такая уж и точная…

— Это даже забавно, — сказал Панин и огляделся, ища глазами Смотрителя.

Того нигде не было.

— Все равно спасибо! — воскликнул Панин и, усмехнувшись, помахал отсутствующему собеседнику своей новой рукой.

Затем опустил ее на пульт. Гладкая поверхность отозвалась в кончиках пальцев отчетливым, хотя и несколько искусственным ощущением. К этому следовало привыкнуть. И вернуть мышечной памяти былую уверенность.

Панин медленно проделал несколько синхронных пассов над пультом. Потом ускорил темп.

Все было хорошо. Слишком хорошо. Никто на такое не рассчитывал. Еще одно чудо в его копилке. Возможно, последнее.

«Я не стану об этом думать сейчас, — мысленно решил Панин. — Я вообще об этом не стану думать».

Он включил прослушивание гравидиапазона. На главный пост потихоньку, крадучись, просочился белый шум, в котором затруднительно было выделить отдельные звуки. Изредка прорывалось едва различимое шуршание, да порой слышалось что-то сходное с поскрипыванием половиц под тяжелой поступью… Звезды были слишком далеки, чтобы подавать свои голоса. Что же до звездолетов, то их суммарная масса была несравнима ни с каким солидным космическим объектом. И вовсе не слышна была гравитационная воронка, что Панину весьма не нравилось.

Вспоминая типовые процедуры управления, он запустил тест герметичности корпуса и получил предупреждение об открытом грузовом люке. «Надеюсь, ты успел выбраться», — подумал он о Смотрителе и отдал команду на закрытие. В голове вяло роились бессвязные простоватые мысли: ничего не выйдет… подняться над плоскостью архипелага… так и не успел выспаться… голова как из ваты… поджать лишний палец… выполнить рысканье… ничего не выйдет… «Полярный Кит» подчинялся его приказам. Это тоже могло сойти за чудо. Гига-дрон малым ходом выбирался на свободное пространство, уклоняясь от столкновения с соседними кораблями. Это было непросто, и несколько раз коллизий избежать не удалось. В таких случаях Панин с безотчетностью шептал: «Извини, братишка…» — и невозмутимо продолжал маневрирование.

…Никакой то был не музей. Неохватный галактический ангар, где вся техника была на ходу и годами дожидалась хозяина, который придет и заберет ее домой. Чей-то чужой и бесконечно могучий разум принял на себя заботу о попавших в беду звездных странниках. Научился видеть и отличать. И обустроил все наилучшим в меру своего понимания образом. Потому-то всякого, кто попадал в этот участок мироздания, окутывала подходящая для выживания газовая оболочка, спешил на помощь многолапый проводник и сопровождал до корабля. Оставалось нанести последние штрихи, что-то подлатать на лету — в том числе и самого гостя, коли он в том нуждался…

Едва только гига-дрон удалился от архипелага на пару десятков миль, как в суконные безликие шорохи нагло и отчетливо ворвался гнусавый мяв гравитационной воронки.

Позабыв согнать с лица улыбку, Панин сориентировал корабль на этот природный сигнал и выдал команду на активное сближение.

«Я хочу домой, — подумал он, — и меня ничто не остановит».

Ему показалось, что совсем недавно он уже мысленно произносил эти слова, но в другой ситуации. Это ничего не значило. Кроме его упрямого сумасбродства и сопутствующего шлейфа чудес. Да, чудеса нужно заслужить. Он — заслужил.

«Я не оглянусь».

Гига-дрон превратился в ту самую скорлупку с парусом из панинских видений, которую неумолимо всасывало в жерло незримого водоворота.

Когда мяуканье воронки превратилось в дикий рев, Панин вырубил прослушивание гравидиапазона и заглушил двигательную секцию. Все остальное воронка проделает без его участия. Проглотит и выплюнет. Хотелось надеяться, где-нибудь в пределах Млечного Пути. Или же не выплюнет, а учудит с ним какую-нибудь до сей поры неизвестную штуку.

— Ну, что еще выдумаешь? — с веселой иронией спросил Панин вселенную и достал из кармана халата последний пирожок.

Правой рукой.

Бесконечная река

На сей раз была музыка.

Без особенной выдумки, без смысловых закидонов. Панин был готов к чему угодно, кроме величественного тысячегласого крещендо с выходом в непреходящее фортиссимо. Спустя самое короткое время все органы его чувств отказали и погрузились в вынужденный коллапс, кроме слуха, который отделился от сознания и трепетал в океане мощных звуков, ни один из которых нельзя было полагать грубым технологическим шумом. Многоэтажные аккорды, срывавшиеся в бесконечные арпеджио и распадавшиеся на бешеные тремоло. Почти живые голоса, парившие над неохватным мелодическим массивом, словно чайки, подхваченные штормовым ветром и унесенные прочь от берега в самое око тайфуна. Вселенская музыка. Не то колоссальный реквием для хора титанов с циклопическим оркестром, славивший несбыточные начинания и рухнувшие надежды, не то пафосно гиперболизированная оратория, возвышавшая безумство храбрых и воспевавшая отвагу сумасбродов… Иногда в музыкальной канве вдруг образовывались прорехи, когда можно было вернуть себе хотя бы слабое представление о реальности, и в эти краткие мгновения Панин сознавал себя целостной личностью, человеком в себе, пытался ухватить расползавшиеся лохмотья идентичности и выстроить сколько-нибудь связные мысли. Получалось неважно. Верно подмечено: у вселенной не было планов его убивать. У нее вообще не было планов на его счет. Весь его чрезмерно затянувшийся галактический путь, начавшийся много лет тому назад на маленькой орбитальной базе и близкий к завершению неизвестно где и непонятно с каким результатом, с остановкой на Царице Савской, со всеми понемногу уже входившими в привычку нырками в гравитационные воронки, все это — его собственная судьба. Вселенная к ней непричастна. Вселенная не добра и не зла, она просто существует, она течет, и на какой-то небольшой срок ваши маршруты совпадают. Потом ты сходишь у какого-нибудь причала на каком-нибудь берегу, а она течет дальше. И несет другие ореховые скорлупки с бумажными парусами. Вселенная — это и есть та река, что возникала в его видениях. Всего лишь река. Бесконечная река, что течет от начала времен до их скончания, от момента Большого Взрыва к неизвестности, в которой все однажды непознаваемо и удивительно прервется. Если плыть по ее течению, то никогда не вернешься к родному причалу. Но, может быть, все же окажешься там, куда стремился. Наверное, окажешься. Не исключено.

Крещендо. Фортиссимо. Маэстозо.

Острова

— Вы совершенно здоровы, друг мой, — торжественно сообщил доктор Завгородний.

— Надеюсь, — сказал Панин задумчиво. — Я действительно ни разу не болел за все годы. Если не считать этого. — Он расслабленно помахал в воздухе кистью правой руки.

Панин сидел в глубоком белом кресле с плюшевой обивкой. Белые стены увешаны были небольшими графиями позитивного мультяшного содержания, квазиживой белый ковер на полу шевелил длинным ворсом — не то от свежего ветерка с террасы, не то по собственной воле, а с белого потолка спускался светящийся шар, тоже белый. В таком сомнамбулическом интерьере всякий визитер ощущал себя ожившей картинкой на старательно загрунтованном холсте.

Сам доктор предпочитал расхаживать от стены к стене размеренным шагом, словно маятник старинных часов. Здесь он был самым ярким пятном: синие брюки, алая распашонка, желтый платок вместо галстука, вьющиеся длинные волосы, темные с изысканной сединой, и голубые глаза на массивном оливковом лице. Пациенты реабилитационного центра за глаза, вкладывая в это незлую иронию, называли его «доктор Завр». Не только из-за фамилии, но и за немалые габариты, и за журавлиную походку.

Панин надеялся, что и сам не выглядит тусклой деталью меблировки, хотя никак не мог заставить себя одеваться так же ярко и пестро, как все те люди, что окружали его с момента возвращения. Иногда ему хотелось бы вновь испытать способность видеть себя со стороны, ненадолго обретенную в тот час, когда Смотритель занимался ремонтом его покалеченной руки. В реабилитационном центре хватало зеркал, но еще больше имелось различных впечатлений, позабытых и совсем новых. В конце концов, это был совершенно новый для Панина мир.

— Что вас удивляет? — разглагольствовал доктор Завр. — Иная биосфера, кстати — по абсолютным показателям весьма благотворная… иная микробиология, не осатаневшая от техногенных факторов… такой дебютантке наша выстраданная и закаленная в боях иммунная система не по зубам. Вы должны понимать, друг мой: столь длительное пребывание в карантине…

— Мера вынужденная и необходимая, — с удовольствием закончил Панин.

— Да, — согласился доктор Завр. — Но задерживать вас далее нет никакого смысла. Вы вольны перемещаться по Галактике как заблагорассудится.

Панин неопределенно усмехнулся, и это не осталось незамеченным, но истолковано было по-своему.

— Не подумайте, будто кто-то желает поскорее от вас избавиться, — проворчал доктор Завр. — В конце концов, Тайкун — не худший из миров. Мягкий климат, обширные пространства, спокойные нравы. Никто никого ни о чем не спрашивает. Хотя, подозреваю, вам есть что рассказать.

— Пожалуй, — сказал Панин уклончиво. — Однажды я так и поступлю.

«Если сумею наконец отделить в своих впечатлениях реальность от вымысла и бреда», — добавил он про себя.

— Вам несказанно повезло, что точка вашего возвращения пришлась на окрестности Тайкуна, — промолвил доктор Завр. — Все могло быть гораздо хуже. Например, вас могло выбросить в Темном Царстве, там гравитационных воронок до черта и больше, а маяков нет вовсе. Какой резон размещать там маяки, если срок их службы не превышает пары-тройки месяцев? До сей поры и не предполагалось, что кому-то взбредет в голову использовать воронки в качестве транспортных артерий.

— Хочется верить, это не войдет в практику — проворчал Панин. — Техника не выдерживает. И последствия больше сходны с русской рулеткой.

— Не скажите, друг мой, не скажите, — возразил доктор Завр. — Ваш казус многих вдохновил на смелые и, что скрывать, сумасбродные инициативы. Некоторые старинные гипотезы об устройстве вселенной внезапно обрели новую жизнь. Вы слыхали о гипотезе «сообщающихся сит»?

— Никогда, — признался Панин. — Ни в той жизни, ни в этой.

О том, что в своих интересах всегда был бесконечно далек от физики пространства, он счел за благо умолчать.

— Самым естественным было бы предположить, — вещал доктор Завр, дирижируя сам себе воздетым указательным пальцем, — что гравитационная воронка есть некий внепространственный туннель, соединяющий одну галактику с другой. Не привычная нам экзометрия, а объект еще более фундаментального измерения, включенного в общую парадигму мироздания… — Панин с некоторым даже благоговением взглянул на доктора. Ему и в голову не приходило, что тот окажется сведущ в научных материях за пределами медицины, хотя бы даже и поверхностно. — Тогда предмет, вброшенный в исходную воронку, всякий раз должен вернуться в реальный мир в другой галактике через комплементарную ей оконечную воронку в одну и ту же точку пространства. Как показал ваш личный опыт, на деле этого не происходит. Пройдя через вход в туннель и вернувшись в него с другой стороны вселенной, вы никогда не попадали в исходную точку. Отсюда вывод: весь массив гравитационных воронок в пределах отдельной галактики — это отверстия громадного сита, сообщающиеся с другими ситами в самых отдаленных участках вселенной, причем не с каким-то отдельным ситом, а со всеми сразу. Капля воды, просочившаяся сквозь одно сито, попадет в случайным образом подвернувшееся отверстие другого сита, подставленного снизу. И шансы на то, что ей удастся воспроизвести исходный маршрут, когда сита поменяются местами, практически ничтожны. Особенно если учесть, что отверстий очень много, а сита, вполне возможно, вращаются относительно друг друга…

— Кое в чем мне все же повезло, — осторожно заметил Панин. — Я дважды вернулся в свою галактику.

— О том, что вы проделали такое однажды, известно давно, — покивал доктор Завр. — Вы у нас личность мифологическая. Вот вам смешно, а я никак не могу поверить, что имею счастливую возможность протянуть руку и потрогать живую легенду…

— Я и сам в это не могу поверить, — заметил Панин. И тут же уточнил: — В то, что вернулся, сижу в кресле и веду беседы не сам с собой, а с приятным собеседником. А в то, что вы можете до меня дотронуться, поверить несложно.

Довольно ухмыляясь, они обменялись торжественным рукопожатием. После чего Панин вновь угнездился в кресле, а доктор Завгородний продолжил свои циркуляции.

— Возвращаясь к нашей теме, — сказал он. — В свое время ваш маршрут был несколько раз воспроизведен. Безуспешно — автоматами, потому что интеллектронные компоненты по ту сторону воронок, как мы выяснили, неотвратимо приходят в негодность. И дважды… или трижды… успешно. Совершеннейшими удальцами-энтузиастами, которые догадались нырять в воронки с законсервированными системами жизнеобеспечения, на ручном управлении. Как это, собственно, делали и вы, придя к такому решению интуитивно.

— Интуиция тут ни при чем, — ввернул Панин. — У меня не было выбора…

— Не суть важно. Правило возвращения объекта из галактики прибытия в галактику отправления было экспериментально установлено, но не подтверждено. Поскольку упомянутым энтузиастам высказали восхищение, а затем много и поделом били по сумасшедшим их башкам… Но тут из небытия вдруг явились вы с недвусмысленным и радикальным подтверждением. Ваш пример вызовет к жизни новые теоретические построения в концепции «сообщающихся сит» и, опасаюсь, реанимирует многие безумные проекты. Как вы и просили, информация о вашем возвращении не шла первыми полосами агентств, но к вам уже пытались прорваться с вопросами…

— Может быть, позже, — взмолился Панин. — Не сейчас.

— Я так и ответил. Даже самым серьезным визитерам. С самыми серьезными вопросами. Понимаете, ведь вы странствовали между галактиками в пресловутом фундаментальном измерении, а там иначе происходят не только пространственные взаимодействия, но и темпоральные. И если при первом челночном переходе дефект времени оказался незначителен, а то и отрицателен… сейчас уж и не установить… то во втором своем путешествии вы потеряли почти сто лет.

— Девяносто восемь, — сказал Панин с печальной улыбкой.

— Вот именно… Не уверен, что наш мир сильно изменился. Хотя судить об этом все же предоставлю вам. В конце концов, человечество вошло в фазу зрелости, а это всегда сопряжено с известным консерватизмом в культурообразующих факторах. Надеюсь, вам у нас понравится.

Доктор Завр замолчал и остановился, уперевшись взглядом в стену с веселыми картинками в три ряда.

— Как вы себя чувствуете, Герман Львович? — спросгш он, наконец обернувшись.

— Я здоров, — с готовностью ответил Панин. — Как вы и отметили в начале нашей беседы. — Тщательно поразмыслив, стоит ли говорить, добавил с пасмурным видом: — Я почти не стаю. Да что там… совсем не стаю. Лежу, глядя в потолок, таи гуляю по ночным аллеям. Хорошо, что они освещены и там немало романтических парочек… а не то я мог бы прослыть чокнутым лунатиком.

— Чувствуете усталость? — быстро спроста доктор Завр.

— В том-то и дело, что нет. Как будто сон вдруг сделался мне вовсе не нужен.

— Полагаю все же, что ваш организм как-то ухитряется отдыхать, — успокоительно произнес доктор Завр. — Если бы у вас наблюдалось клиническое утомление, я бы знал об этом первым. Думаю, это пройдет. Дайте себе время.

— Вы ведь пригласили меня не затем лишь, чтобы сообщить о выписке, — выжидательно промолвил Панин.

— Да, — сказал доктор Завр значительным голосом. — По вашей просьбе мы навели некоторые справки. — Он снова замолчал, глядя себе под ноги. — Вы должны понимать…

— Ия понимаю, — сказал Панин. — Много лет у меня не было никаких надежд. Откуда им взяться сейчас?

— Ваши отец и матушка ушли почти сорок лет назад. Инна Львовна, ваша сестра, ушла пятнадцать лет назад. Ваши племянники, Иван Смирнов и Валерия Диас Ромеро, постоянно проживают на Земле. Есть сведения о некоторых ваших коллегах. Пять человек из тех, кого вы перечислили, еще здравствуют, это бодрые сто сорокалетние патриархи. Здесь вся информация. — Доктор Завр извлек из нагрудного кармана распашонки кристаллик и положил на стол рядом с Паниным. — Никто из этих людей специально не уведомлен о вашем возвращении, как вы и про стаи.

— Да, спасибо, — сказал Панин спокойным голосом.

— В обитаемой Галактике полно более красивых и достойных внимания мест, чем Тайкун, — сказал доктор Завр. — Здесь я принужден быть объективным, хотя бы даже и в ущерб патриотизму природного тайкунера. Вы повсюду встретите человеческое внимание. И найдете дом. Или выстроите собственный, по своему вкусу. Земля, что ни говорите, все же метрополия, со всеми преимуществами, но и недостатками, увы. Слишком шумно, слишком людно, да всего слишком. Между тем здесь, на Тайкуне, до сих пор существуют целые архипелаги островов, куда не ступала нога человека.

«Но у меня есть острова, которых я однажды не достиг», — мысленно усмехнулся Панин.

— Я подумываю заглянуть на Царицу Савскую, — сказал он вслух. — Любопытно, что с ней стало за сто лет, пока меня не было.

— Возможно, это неплохая идея, — кивнул доктор Завгородний.

ЭПИЛОГ

Сельва вернулась из города, когда стемнело. Как раз закончился дождь. Подступавший к музею со всех сторон лес превратился в резные силуэты на бледно-синем заднике небес. Сельва посадила «стрекозу» на свободный пятачок позади музея и принялась вручную выгружать контейнеры с новыми экспонатами (самоцветы из долины Зеленой реки, коллекция детских рисунков на волнующие темы из исторического прошлого этого мира, биорепликат крылоуха нечетнокоготного — тварюшки редкой, но невыносимо симпатичной) и коробки с новыми нарядами (белый экстремально декольтированный комбинезон с этническими узорами для себя, длинное узкое платье черного цвета с медным отливом и круглая шляпка из зеленого фетра с перьями и пряжкой из страз для Саванны). Подхватив в одну руку коробку с обновками, а другой прижимая к груди взволнованного крылоуха, Сельва обошла двухэтажное здание с тускло освещенными окнами и обнаружила Саванну сидящей на крыльце в позе романтической мечтательницы с чашкой чая, о которой та, казалось, напрочь позабыла.

— Aloha, сестренка, — сказала Сельва.

— Hola, сестренка, — откликнулась Саванна.

— И давно ты здесь медитируешь? — спросила Сельва, опуская коробку на землю и присаживаясь рядом.

Саванна, фарфорово-бледная, светловолосая и светлоокая, от шеи до пят затянута была в черный бархат и застегнута на все тридцать две пуговицы (на самом деле где-то там скрывалась магнитная застежка, но это никого не касалось). Сельва же всем нарядам во все времена года предпочитала белый, местами прожженный комбинезон и выгоревшую ковбойку с закатанными рукавами, соломенная шляпа обыкновенно болталась за спиной, лицо от загара казалось отлитым из молочного шоколада, а зеленые, под цвет глаз, волосы клубились над прямыми сильными плечами тропическим облаком. Глядя на них, никому бы и в голову не взбрело считать их сестрами.

— Видишь ли, — промолвила Саванна и посмотрела на свою чашку, словно пытаясь понять, откуда та возникла в ее руках. — Мы сидели и болтали. Так, ни о чем. О погодах, о нашем музее и о музеях вообще… А потом он вдруг уснул. Закрыл глаза и…

— Своей воркотней, — саркастически заметила Сельва, — ты кого угодно убаюкаешь.

— Мне кажется, он ужасно устал. А здесь внезапно ощутил, что можно и отдохнуть.

— Если ты не ошиблась, — медленно проговорила Сельва, — именно здесь он должен чувствовать себя как дома.

— Я не ошиблась, — уверенно заявила Саванна и уткнулась острым носиком в чашку.

— Что, и рука?..

— Правая. Совсем новая. В перчатке.

— Для чего ему понадобилось прятать новую, свежевыращенную руку в перчатку?

Саванна хмыкнула.

— По его словам, — объяснила она, — руку ему вырастили не здесь, а во время одного из нежданных приключений. Это были не наши медики, и руководствовались они неполными представлениями о человеческой анатомии. Поэтому рука зеленая… (Глаза Сельвы распахнулись шире обычного.) Левоориентированная… (Глаза Сельвы полезли на лоб.) И на ней шесть пальцев.

— Умеют же некоторые себя развлечь! — сказала Сельва завистливо. — И как он намерен поступить со второй левой конечностью?

— Он еще не решил. Разумеется, все исправить не составит большого труда. Но вдруг он захочет сохранить этот удивительный трофей на память!

Сельва покосилась на плотно запертые двери музея.

— Он так там и спит? — уточнила она. — Вот прямо сейчас?

— Ага, — просто ответила Саванна. — На диванчике. Я укрыла его пледом. А потом к нему запросился Гарфилд, и теперь они спят в обнимку.

— Гарфилд? — рассеянно переспросила Сельва.