Бесконечная река

Разыскал портативный пищеблок, работавший на пакетах сублимированной органики, и тот с готовностью снабдил его чашкой кофе. О существовании грузинского чая в силу упомянутых уже копиром прагматических соображений пищеблок не подозревал.

Впрочем, его скромного меню было достаточно, чтобы вернуть Панину чувство причастности к цивилизации.

Залез в душевую кабинку, где мужчине атлетических статей, хотя бы даже и сильно исхудавшему, поместиться можно было лишь на корточках. Это ничего не меняло: вода была горячей, пена — белой и душистой, а депиляционная паста «Фигаро» — пастой «Фигаро». В стенном шкафу обнаружились махровое полотенце и льняной кислотнорозового цвета халат с капюшоном. Внутри капсулы было тесно, до всего можно было дотянуться рукой, не вставая из пилотского кресла. Или… с дивана в боковой нише, с теплым желтоватым светильником в изголовье.

Борясь с искушениями, Панин соорудил себе несколько горячих бутербродов, новую порцию кофе, а еще истребовал простецкое бисквитное пирожное на десерт. С белым заварным кремом и абрикосовой ягодой. Чем кулинарный потенциал пищеблока совершенно исчерпывался. Но и этого было достаточно, чтобы Панин стонал от счастья.

Сытый, чистый, вернувший себе человеческий облик, он вылез из кресла и, словно сомнамбула, побрел в направлении дивана.

— Я только прилягу… ненадолго.

Последним, что он слышал, были наполненные неподдельной заботой слова когитра:

— Bonne nuit, monsieur.

Дорога домой. Взлет

— Ничего не выйдет.

— Если не возражаете, monsieur. Я знаю несколько хороших молитв. К сожалению, они на французском. Но ведь Всевышнему важен сам факт обращения, а не язык, не так ли?

— Не знаю. Никогда не молился. Если полагаешь, будто в этом есть смысл, начинай читать.

Голос когитра сделался заунывным: «Quand je marche dans la vallèe de l'ombre de la mort, Je ne crains aucun mal…»[3]

— Рашель, прекрати!

— Надеюсь, я не задела по своей несдержанности ваших атеистических убеждений.

Панин, все в том же диком розовом халате, зачем-то натянув на голову капюшон, сидел в пилотском кресле и пытался вспомнить стандартные стартовые процедуры. Пульт капсулы был устроен иначе, нежели тот, к какому он привык на своем блимпе. И неизвестно было, смог бы он совладать с полноценным управлением без правой руки. Если уж на то пошло, он не до конца проснулся.

Примерно то же внутреннее нетерпение, что погнало его через лесные пространства к никогда не виданным прежде островам, и сейчас не давало ему покоя. Он не желал более ждать ни единого мига. Ничто не удерживало его на этой планете. Что будет, то и будет. Даже если и вправду ничего не выйдет.

— У нас все получится, — словно бы уловив его сомнения, убедительно проворковал когитр.

— Рашель… передаю тебе управление.

— С готовностью, monsieur.

Впервые за то время, что он провел внутри капсулы, нарушая данный самому себе обет не оглядываться, Панин направил прощальный взгляд на Царицу Савскую.

По ту сторону экрана была ночь. В непроницаемой тьме сновали, ползали и летали диковинные создания. Дремали, намотавшись на ветви, загадочные фледермантели. Размышляли о вечности, переминаясь с ноги на ногу, невообразимые панцерфаули. И, не разбирая времени суток, жили своей так до конца и не понятой жизнью, не то слишком простой, не то чересчур сложной для человеческого понимания, лазоревые ангелы и демоны в одном теле, голубые трикстеры этого мира — паниксы…

Не так уж все было плохо.

Он мог бы здесь остаться.

Дотянуть свой век, не покидая обжитой отшельничьей лачуги, в какую превратился за долгие годы старина блимп. В бессмыслии, в безопасности. Обрывая последние связующие нити с собственным прошлым, не имея никаких надежд на будущее. Дотлеть до конца и погаснуть без следа.

Так и случилось бы, не пробудись в нем безо всяких видимых причин жажда перемен. Не лишись он рассудка на каких-то несколько дней.

Теперь все изменилось.

Он вдруг получил еще один шанс. Незаслуженно, ни за что, даром. Он не прилагал к тому усилий. Всю работу за него проделали паниксы. И, возможно, Сторож справедливо требовал благодарности за свои труды.

— Ничего не выйдет, — вздохнул Панин. — Рашель, взлет разрешаю.

Капсула дрогнула. В кабине решительно ничего не изменилось. Лишь на экране заплясали, закружили размытые тени… Расставание состоялось. Ни слез, ни сожалений, ни праздничных салютов. Скромно и с достоинством. Еще раз вздохнув, Панин дотянулся до пищеблока и сотворил себе очередную чашку кофе.

«Даже если ничего не выйдет, я не поверну назад. Просто не смогу. Как вдруг обнаружилось, и не хочу. Я хочу домой, и ничто меня не остановит».

Безнадега (продолжение)

Капсула всплывала над планетой, как пузырек воздуха со дна водоема, круто забирая на солнечную сторону. Царица Савская раскрывалась во всем своем нескромном великолепии. Словно бы напоследок, с некоторой даже укоризной, желая напомнить покидавшему ее загостившемуся постояльцу, какую роскошь он теряет.

Панин прилип к экрану.

Под ним в просторных разрывах облачного покрова проплывало оконечье лесистого материка, оправленное чистой бирюзой прибрежных океанических вод, по мере удаления от суши становившихся более мрачными, темными, с недобрыми оттенками бурого. И острова… на какие он так и не попал и не попадет уже в этой жизни никогда. Белый песок, зеленые заросли. Словно бы кто-то пустил щедрой рукой по водам неаккуратно нарезанные ломти пшеничного каравая, предварительно накидавши сверху горки густого крыжовникового варенья.

Еще одно забытое впечатление: вид планеты с высоты.

По мере того, как капсула удалялась от Царицы Савской по направлению к звездам, детали ландшафта делались все менее различимыми и бередящими душу. Острова обернулись пятнышками, а потом и вовсе истаяли на темном полотне океана, разгладившемся подобно скатерти на круглом столе под ладонями придирчивой хозяйки. Не поднимаясь из кресла, Панин сменил сектор обзора. Галактику во всех ее измерениях он тоже не видел очень давно. Над атмосферной вуалью звезды лежали толстыми слоями бриллиантовой пыли, нечего было и пытаться разогнать их по сколько-нибудь внятным созвездиям. А вверху экрана рукавом раскаленного газа ненавязчиво обозначало свое присутствие солнце этого мира, желтое в белой короне.

— Рашель, — позвал Панин. — Пора подавать сигнал.

— Да, monsieur. Я как раз пытаюсь связаться с орбитальным галактическим маяком.

— С каким еще маяком? — благодушно осведомился Панин.

— Одной из задач миссии «Реконкиста» является установка на орбите планеты Царица Савская постоянно действующего галактического маяка, в задачи которого входит предупреждение о недопустимости несанкционированной высадки на поверхности планеты, а также и усиление и ретрансляция маломощных сигналов класса «Найди меня» от космических аппаратов, оказавшихся в запретной зоне в результате… — монотонно забубнил когитр.

— Достаточно, — прервал его Панин. — Здесь нет маяка.

— Здесь должен быть маяк, monsieur, — упрямо возразил когитр. — По собственным информационным каналам я была уведомлена о полной реализации программы миссии…

— Я уничтожил ваш маяк, — проворчал Панин, кусая губы. Он уже знал, чем закончится этот диалог. — Много лет назад, когда падал на планету после аварийного выхода из воронки.

После долгой паузы когитр осторожно произнес:

— Могу я полюбопытствовать, зачем вы совершили этот чрезвычайно необдуманный акт?

— Это не я, — ответил Панин, криво усмехаясь. — Это мой бортовой когитр таким образом защищался от внешней агрессии при помощи бортовых фограторов.

— И est fou, — сказал когитр. — Да он спятил.

— Точно, — согласился Панин.

— Весьма сожалею, — сказал когитр. — Но сигнал капсулы недостаточно силен, чтобы привлечь внимание Звездного Патруля.

— Неужели? — с громадной иронией осведомился Панин.

— При прочих равных условиях, — продолжал когитр, — сохранялись некоторые шансы на случайный успех. Но близость к гравитационной воронке Инфундибулум Корви 215 сводит упомянутые шансы к бескомпромиссному минимуму. Наш сигнал не в состоянии пробиться сквозь создаваемые воронкой помехи.

— Кажется, я уже говорил, что ничего не выйдет, — напомнил Панин.

— Формальная логика требует, чтобы на сей раз я с вами согласилась, — сказал когитр, сообщив своему голосу несколько больше печали, нежели требовалось.

Панин не отвечал. Он сжимал между ладоней чашку с остывшим кофе и мысленно повторял все ту же проклятую фразу, которая понемногу возвращала себе утраченный смысл.

— Хотела бы напомнить, — тактично заметил когитр, — что мы все еще набираем высоту. Возможно, вы желаете изменить свои намерения и вернуться на поверхность планеты?

— Нет, — сказал Панин тусклым голосом. — Ни за что.

— Но дальнейшее развитие событий может угрожать вашему благополучию…

— Ерунда. Что может быть хуже того, что уже случилось?

— Excusez-moi?

— Рашель, я не вернусь на планету. Никогда. Понятно?

— Да, monsieur.

— Поэтому мы идем в жерло воронки. Как бишь ее… Инфундибулум Корви.

— Excusez-moi?

— Да что ты заладила…

— Мне непонятен ваш приказ. У вас есть какой-то план?

— Нет, Рашель.

— C’est le suicide! Это самоубийство!

— Да, Рашель.

— Но самоубийство — всегда самая плохая идея…

— Знаю, Рашель.

— На вашем месте я все же…

— Заткнись, Рашель.

Инфундибулум Корви 215

Он должен был признать, что все его поступки последних дней выглядели как неловкие попытки самоубийства.

Да, он устал. Однообразное существование без надежды на перемены кого угодно может вывести из душевного равновесия. В подобном состоянии ничего так не хочется, как творить какие-нибудь ужасные глупости. В наивном расчете любым способом сменить картинку за окном. На что угодно, хотя бы даже на сияющую точку в конце туннеля.

Панин сидел в пилотском кресле, вцепившись пальцами здоровой руки в подлокотник, и пытался удержать вместе лоскутки расползавшегося сознания. Он уже дважды падал в гравитационную воронку, но довольно давно, и потому нетвердо припоминал, чем это обернулось для него самого. Зато он прекрасно помнил, чем закончилось фантастическое путешествие для корабля. Рашель об этом, разумеется, знать не могла, ее сетования до самого последнего мгновения сводились к попыткам вернуть своего нечаянного пассажира в лоно благоразумия. Как только воронка, невидимая на экранах, но ясно обозначенная на лоции зловещим завихрением изогравов, всосала капсулу, звенящий от обиды женский голос оборвался на полуслове и умолк навсегда.

На сей раз все случилось иначе.

Время остановилось. Но пришли в движение те сущности, от которых меньше всего ожидалась какая-либо подвижность.

Свет отделился от всех поверхностей, куда он падал, и завис в некотором от них отдалении плотными хлопьями не то чрезмерно слежавшейся пыли, не то слишком грязного снега. При желании можно было потыкать в него пальцем. Панин немедленно обнаружил в себе таковое желание, но не смог пошевелить ни единым членом. Движение само отклеилось от его несуществующей правой кисти и вихрем желто-красно-лиловых силовых линий двинулось по очерченному в мыслях направлению. Предметы, переборки и панели — решительно все внутри капсулы сделалось безжизненно-серым и двумерным. Ядовито-розовый цвет его халата красивыми фракталами блуждал от стены к стене, рассыпая снопы искр при столкновении с препятствиями. Аромат кофе материализовался в виде муарового облачка благородных светло-шоколадных тонов с белым инеистым подбоем, что, очевидно, должно было обозначать общую охлажденность напитка. Сакраментальное «excusez-moi» желтым потрепанным мячиком для лаун-тенниса прыгало от пола к потолку и обратно, с каждым отскоком становясь все жалобнее и обреченнее. Иногда его траектория пересекалась с безразличным, неумолимо сползавшим в субконтроктаву «ничего не выйдет», и в точках контакта возникали причудливые семантические химеры, вникать в которые было себе дороже. В темных углах кабинки затаились ночными призраками вытесненные и в то же время самые стойкие иероглифы подсознания: безнадега… острова в океане… home, sweet home…

Другая воронка, чье имя никому не было известно, как неизвестно было и то, имела ли она хотя бы какое-то обозначение вообще, по правилу сообщающихся состояний соединенная с Инфундибулум Корви 215, но разверстая на другом конце вселенной, исторгла из себя неживое инородное тело, в какое обратилась по итогам этого безумного путешествия спасательная капсула.

Панин опустил беспалую правую руку, которую все это время зачем-то держал простертой. Он ощущал себя пробудившимся от короткого, но насыщенного кошмарами сна и теперь пытался удержать в памяти бредовые видения, стремительно вымывавшиеся оттуда потоками впечатлений возвращенной реальности. Чашка, все еще зажатая в левой руке, была пуста. Остатки кофе обнаружились на полах халата и частично на полу.

— Рашель, — позвал Панин.

Если честно, он не рассчитывал на ответ.

Становилось заметно прохладнее.

Капсула превратилась в мертвую металлическую скорлупу, без управления, без систем жизнеобеспечения, без энергии… без ничего. Холод и пустота деловито прибирали ее к рукам.

Экраны тоже умерли, приняв вид гладких серых плоскостей, толку от которых не было никакого.

Вздохнув, Панин наугад ткнул чашкой в сторону пищеблока. И получил свою порцию черного кофе. «Ну хоть что-то», — подумал он безучастно.

Не до конца растаявший иллюзорный лоскут безнадеги, завершая свой последний полет в возобладавшей реальности, смазал его по лицу.

Впрочем, вернее всего то был кофейный выплеск в невесомости.

Дрейф

Время, что пресеклось во время падения сквозь гравитационную воронку, так и не возобновило свой ход.

Воздух, которым дышал Панин, с каждым новым выдохом становился все более ядовитым. Регенерация, судя по всему, сдохла первой. По остывавшим стенам сползали потеки конденсата и, срываясь, трассировали мутными бусинами по своим бестолковым орбитам. Какая-то энергия все же поступала извне на компеллеры, благодаря чему жили и как могли сопротивлялись наступлению небытия светильники и сохранялся кое-какой температурный комфорт.

Панин скорчился в кресле, глубоко натянув капюшон и уткнувшись носом в горячую чашку. Он сознавал, что это ненадолго, что капсула его переживет и будет некоторое время обогревать и освещать самое себя даже после того, как он уснет, надышавшись углекислого газа. Он был словно шахтерская канарейка: ничего не изменить, некуда деться из клетки, просто ждать и надеяться, что мозг отключится прежде, чем начнется настоящее удушье.

В голове, что сделалась неожиданно просторной и звонкой, будто церковный колокол, лениво проворачивались тысячу раз уже обдуманные мысли, и никаких новых открытий не ожидалось.

Да, глупо все сложилось. Хотя любая жизнь состоит из глупостей едва ли не наполовину.

Да, никто не надеялся, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Стало быть, и разочарование невелико.

Да, нужно было сидеть внутри блимпа, в тепле и уюте, и не казать оттуда носу. И паниксы водили бы вокруг него свои непонятные хороводы. И шел бы дождь, и ложился бы снег, и ничего бы не менялось в этом раз и навсегда установленном порядке.

Да, ужасно вдруг захотелось попасть домой. Ни с того ни с сего… Должно быть, накопилась критическая масса повседневности. Вот и рвануло так, что осколков не собрать.

Да, обидно. Но не очень. Смерть — всегда ожидаемое событие…