Помоги проекту - поделись книгой:
Едва только Панин задерживался, чтобы передохнуть, как расстояние между ним и ползучим гадом опасно сокращалось. Вот когда пригодился бы старый добрый мачете!.. От непрерывной ходьбы онемели икры, пятки поначалу горели, а затем утратили всякую чувствительность. Растративший за годы отшельничества последние остатки физической формы, Панин был весь в поту и задыхался. Он чувствовал себя загнанной лошадью, которой злые силы не дают пасть окончательно.
Если он все еще питал надежду добраться до корабля, то разобраться с нагелькопфом следовало незамедлительно.
— Хорошо, — просипел Панин пересохшим горлом. — Твоя взяла.
С трудом согнувшись, поднял заранее присмотренный корявый обломок ветки. Повернулся лицом к опасности, сжимая орудие здоровой рукой…
Чертов сук влажно хрупнул и обломился под собственной тяжестью, оставив Панину на память жалкий огрызок в полторы ладони длиной.
«Твою же мать», — опустошенно подумал Панин.
Нагелькопф поднялся на хвосте и вознесся над ним во всей своей мерзости, словно несуразная и жалкая пародия на мифическую гидру. Распахнулась пасть и оказалась неожиданно просторной, то есть вполне способной натянуться чулком на солидных статей мужчину, если тот не станет чересчур активно сопротивляться.
Еще один вариант постыдной смерти.
— Подавишься, — обещал Панин, отступая.
Возможно, это заявление было несколько самонадеянным.
Споткнувшись о торчавший из земли корень, он упал на спин); не сводя глаз с влажной, темно-бурой с красными пятнами, многозубой пасти и выставив перед собой искалеченную руку.
И все кончилось…
«Понятия не имею, откуда они явились в этот психопатический мир, чтобы внести в него толику смысла. Может быть, они существовали всегда и просто были заняты своими делами в других местах. Они иные, совсем иные. Нужно спокойно и вдумчиво всматриваться в них, чтобы понять наконец, что, вообще-то, они тоже квазифелисы, Quasifelis pachypodus Grass. Как и обычные серые вродекоты, только другой подвид. И по каким-то соображениям внутриродового каннибализма воспринимающие сородичей как объект охоты. Откуда в них эта ненависть к более мелким, слабым и неумным собратьям? В первую нашу встречу мне померещилось, что стаю привел один из моих котят. Я хотел верить в это. Черт, я верю до сих пор. Этот вожак вел себя не просто дружелюбно. Он видел во мне сородича, в тот момент я подумал — отца. Который, будем честны, убил его мать… Если допустить, что так оно и было, принять эту совершенно фантастическую гипотезу, тогда мне придется, между прочим, взять на себя ответственность за перемену участи целого мира.
Вначале я подумывал назвать их „синезвери“. Но не так уж много звериного в их шкодливых кошачьих масках, надетых на голубые машины для убийств. Я решил дать им какое-нибудь нейтральное имя. Паниксы. В этом имени читается та паника, которую они наводят на весь прочий животный мир. Моя фамилия тоже читается. Да, я тщеславен, извините. Но ведь это я их открыл… или создал… разве нет?»
… Но не так, как подумал Панин и рассчитывал нагелькопф.
Когда его серое бесконечное тулово с разверстым хлебалом уже рушилось на жертву с неотвратимостью и предвкушением поживы, откуда-то сбоку налетел голубой лохматый снаряд и взорвал ко всем чертям почти уже оформившуюся финальную сцену.
Молодой и веселый панике ухватил нагелькопфа возле самой башки и швырнул в траву. Теперь он стоял неподалеку, поглядывая на ошеломленного Панина лукавыми глазенками, а ползучая тварь свисала из его зубов, как безобразная игрушка. Где-то в удалении взметнулся, свиваясь в конвульсиях, чудовищный хвост… На морде паникса возникло досадливое выражение: «Ах да…», стальные челюсти сжались, разделяя нагелькопфа на две неравных половинки… хвост грянулся оземь, словно там, внутри, повернули выключатель, ответственный за жизнь. Панике же с явным отвращением выплюнул ошметки и принялся потешно оттирать пасть передней лапой.
— Ты… кто ты? — пробормотал Панин.
И с болью в сердце вспомнил, что когда-то очень давно уже задавал этот вопрос другому паниксу при других обстоятельствах.
…Они приходят и уходят, как им вздумается. Они живут по своим правилам, которые человеку не понять. Можно назвать их легкомысленными и необязательными. Если только не странно адресовать подобные упреки зверям. Сообразительным, эмоциональным, да что там — просто умным, но все-таки зверям. Поэтому не стоит требовать от них большей человечности, чем могут себе позволить мощные и, когда необходимо, безжалостные хищники.
«Паршивцы, — думал Панин. — Они всегда были рядом. Верно, потешались над моей беспомощностью. Если бы умели, то делали бы на меня ставки… А сами все это время шлялись вокруг да около, отвлекаясь на непонятные свои дела, и выжидали момент, когда мне действительно понадобится помощь… Господи, что за чушь я сочиняю? Это их лес, здесь нет ни единого уголка, где бы их не было. Так удачно сложилось, что они оказались неподалеку и решили вмешаться».
Он не испытывал никаких чувств. Ни радости, ни облегчения. Словно бы заново родился на свет и еще не до конца понимал, как отнестись к этому событию. Новорожденные обычно плачут. Если честно, плакать ему тоже не хотелось.
Все случилось просто и обыденно. Как будто наверху, в тех высотах, где решаются судьбы мира, вдруг захлопнули крышку сундука с невзгодами и сказали: ну, хватит. Сколько можно издеваться над человеком? Он уже получил свое, сполна был наказан за самомнение и безрассудство. Что там у него — нагелькопф? Убрать. Дадим передышку. И вообще оставим его в покое.
Слишком хорошо, слишком успокоительно, чтобы быть правдой.
Панин огляделся. Еще один панике, тоже молодой, помельче, лежал под дальним деревом, меланхолично выкусывая между когтей. А за спиной, размеренно дыша ему в затылок, сидел громадный самец, лохматый, от возраста повытершийся с боков, и во взгляде его читалась тяжелая настороженность.
Чешир с Алисой были почти ручными. Панин знал их привычки и не ожидал от них никаких подвохов. Но они ушли, а эта троица явилась из леса, дикая, незнакомая, и невесть что было у них на уме.
На всякий случай Панин отодвинулся. И тогда старый самец, подавшись вперед, делово и требовательно ткнулся мордой ему в плечо. Ничего другого не оставалось, как опустить руку на подставленный загривок и погрузить пальцы в жесткую сбившуюся шерсть.
Панике заурчал, как большой голубой кот, добившийся желаемого и наслаждавшийся триумфом.
— Вы проводите меня домой? — спросил Панин с робкой надеждой, что его поймут.
Только теперь, избавившись от скорлупы космического корабля, от оградительной ткани комбинезона, от поклажи и оружия, а заодно и от всех страхов оптом, Панин видел Царицу Савскую, что называется, лицом к лицу.
Видел тончайшие занавеси солнечного света, ниспадавшие сквозь разрывы крон. Видел все глубокие тени, все оттенки и полутона. Зеленые с синим кружева резной листвы на лианах, приникших к тысячелетним, прямым, как потомственные аристократы, стволам. Цветы, не похожие на цветы, и плоды, что и в голову не пришло бы считать плодами. Затаившихся среди ветвей разнообразных тварей, тихих, скрытных, которые ничего специально не затевали, коварных планов не вынашивали, а всегда так существовали и своим обычаям изменять не намеревались. Дремлющего, обмотавшись вокруг толстой ветви на манер неряшливо связанного шарфа, фледермантеля; даже странно, как можно было бы такое диво не увидеть! Гнездо летучих подковок, распространявшее вокруг себя ненатуральный, почти электронный шум и вполне естественный запах цветочного меда; был ли то на самом деле мед или такой самобытный приворот для особо доверчивых, проверять не стоило. Застарелые лужи, подернутые островками плавучего мха, где неторопливо, как варево на медленном огне, булькала какая-то собственная и довольно насыщенная жизнь.
Видел то, чего прежде не замечал.
В его душе наконец-то воцарился мир.
Панин не бежал, как преследуемый: в том не было нужды. Время утратило для него всякое значение. Давние ценности подверглись переоценке. Он и не вышагивал, а передвигался с места на место. Будто плыл по течению широкой бесконечной реки, не зная ни истоков ее, ни русла и уж тем более не строя никаких прогнозов насчет дельты. Не то в лодке, не то и вовсе на плоту, цепляя праздным оком преходящие ландшафты. Не заботясь о сторонах света, не задумываясь о будущем. Просто жил в движении.
Паниксы вели его за собой.
Не то чтобы и вели — постоянно и на сей раз неотлучно находились рядом. Всегда чуть впереди, и если он отставал, поглядывали в его сторону с отчетливым недоумением.
Того, что разделался с нагелькопфом, молодого, сильного и веселого, с застывшей улыбкой на клыкастой пасти и жуликоватыми аметистовыми глазами, Панин мысленно прозвал Охотником. Имя это было ему к лицу, точнее — к морде: в дороге Охотник частенько исчезал, а воротившись, аппетитно облизывался, что было сигналом для остальных. Это значило, что в пределах досягаемости и в указанном направлении имеет место свежая, парная, готовая к употреблению добыча.
Первым на перекус отправлялся Сторож, тот, что был помельче и особым дружелюбием не отличался. Всему причиной могла быть отведенная ему в зверином сообществе роль: зорко наблюдать за возможной угрозой, охранять покой и сон остальных. Груз ответственности не позволял ему расслабляться ни на миг, даже если очень хотелось получить свою долю человеческой ласки.
Таким образом, Вожак пользовался всеми привилегиями своего положения, подсовывая на привалах Панину загривок и подбородок, да еще и урывал лишку за счет других. Он был очень немолод, хотя и в полной силе — наверное, так могли бы выглядеть котята, которых Панин выпестовал на корабле. Уж как там паниксы коммуницировали, оставалось только гадать, но все здесь происходило по его воле. Коль скоро Панин оказался допущенным в ближний круг, то и он в меру понимания пытался следовать указаниям Вожака. Который, к его чести, никогда не требовал невыполнимого, а лишь уместного.
Когда Панин набредал на грибницу, не представлявшую для паниксов никакой гурманской ценности, молодые звери нервничали и открыто демонстрировали неудовольствие задержкой. Тогда Вожак с показным равнодушием укладывался на ближайшем солнечном пятачке и, артистично зевнув, погружался в дрему: дескать, привал, у всех свои заморочки, будем снисходительны… В ту же секунду молодняк успокаивался, и каждый находил себе занятие по душе. Охотник в прыжке пытался добыть залетную подковку, а добывши без особых трудов и невесть зачем, энергично отплевывался. Сторож, как ему и положено было, сторожил: отходил на небольшое расстояние и застывал голубым лохматым сфинксом. Панин подозревал, что как раз эти-то минуты Сторож и употреблял для сна, потому что спящим по-настоящему, лежа, как поступают прочие добрые паниксы, никто его не видал.
В таком же медитативном умиротворении проходили и ночи. Панин спал на земле, уткнувшись носом в теплую, пахучую, как ручной выделки овчина, спокойную спину Вожака, убаюканный его утробным урчанием, а с другой стороны его согревал Охотник, который вздрагивал, ворочался, взмявкивал и даже во сне пытался что-нибудь добыть. А бдительный Сторож осенял эту межвидовую идиллию своей недреманной заботой.
Никто им не угрожал. Лесу напомнили, кто здесь хозяин, и он предался своему обычному досугу, то есть шумел, произрастал и прикидывался добродушным. На одном из обеденных привалов Панин попытался счесть, сколько дней минуло с памятного приключения с панцерфаулем, каковое за давностью утратило уже былой драматизм и выглядело проходным эпизодом комичного свойства, как долго он уже в пути. Запутался, сбился и махнул рукой. В буквальном смысле забывшись, чем слегка напугал Охотника.
Как-то под вечер из чащобы вышла еще одна компания. Четыре паникса — трое молодых и один вполне зрелый, хотя и не такой грузный, как Вожак. Расположились напротив, прилегли, сыграли в затяжные гляделки. Без грозных перформансов, без недоброго зубоскальства на публику, вообще без единого звука. Если не считать нескольких коротких взглядов, украдкой брошенных пришельцами в сторону Панина. Тот готов был поклясться, что в лиловых звериных глазах начертана была зависть… Потом его спутники в полном составе поднялись и величаво удалились в сумрак, за ними радостной вприпрыжкой унеслась пришлая молодежь. Оставшийся в одиночестве взрослый паникс-чужак медлительно, боком, смущенно отводя башку, придвинулся поближе и снова прилег. «Тебя оставили присмотреть за мной? — участливо спросил Панин. — Сами ушли развлекаться? Но ведь и мы найдем, чем себя занять, не правда ли?» Он дерзко запустил пальцы в голубую шерсть. Могучее тело дрогнуло под его рукой… обмякло и завибрировало внутри. «Что же все это значит? — думал Панин, а сам старательно оглаживал паникса со лба через загривок до самой холки, теребил лопухи-уши, скреб под горлом. — Нет, не то… Как мне удалось?!» Да, да, он помнил, тщеславие есть порок. Но другие объяснения случившихся метаморфоз не шли в голову.
Эту ночь провели ввосьмером, а ранним утром, покуда Панин еще спал, чужаки с бесшумной деликатностью сгинули по своим делам.
…Минула вечность. Панин начисто утратил всякое представление о целях неспешного странствия. Словно в тумане возникали в его мыслях несбыточные мечты о давно утраченных удовольствиях: выпить чашечку грузинского чая… вымыть свалявшиеся волосы… смахнуть с лица дикую шерсть… полежать на чем-нибудь мягком и ровном… В подобных сладостных грезах он вдруг обнаружил, что впервые за все эти дни опередил паниксов, и даже Сторож отчего-то не стал его обгонять. К счастью, новизна впечатлений заставила его сбавить ход.
Троица лежала на траве в некотором отдалении и взирала на него с выжидательным любопытством.
— Эй, что случилось?
Ответа, разумеется, не последовало.
С замиранием сердца Панин оглянулся.
В кругу поваленных мертвых деревьев, но почти целиком укрытый от стороннего взгляда молодой порослью, стоял космический транспорт. И стоял, как видно, немалый уже срок. В просветах между стволов его броня отливала инородной морозной синевой.
— Но это… не мой корабль! — выдохнул Панин и осел на подкосившихся ногах.
Лохматая морда легла ему на колени.
«Разве не этого ты хотел?» — читалось во взоре Сторожа. Панину показалось: еще мгновение, и голубой зверь недоуменно пожмет плечами: мол, извини, если что не так.
То был не корабль в полном смысле слова, а спасательная капсула. То есть космическое транспортное средство с ограниченными возможностями. Что она здесь делала, можно было только догадываться. Или выяснить, проникнув внутрь.
— И что прикажете мне делать с этим? — горестно вопросил Панин.
Спустя минуту он осознал, что адресуется в пространство. Или к самому себе. В любом случае на конструктивный совет рассчитывать не приходилось.
Пока он вздыхал, переживал и мысленно сетовал на горькую судьбин); паниксы сочли свою миссию исполненной и, не дождавшись изъявлений признательности, потихоньку исчезли.
Теперь он вновь был предоставлен лишь собственной участи.
Капсула — не его корабль. Вообще не корабль. С этим следовало смириться. Но за убежище сойти она вполне могла. Хотя бы на время, пока он отойдет от переживаний, соберется с разбредавшимися мыслями и решит, как поступать дальше.
Пройти сквозь «заговоренный» люк он должен был без проблем. Это был всего лишь биологический фильтр, готовый впустить в шлюзовую камеру человека, собак); кошку… На панинском блимпе люк являл чудеса толерантности даже к паниксам, хотя для этого пришлось повозиться с настройками.
Было бы здорово найти там все, о чем Панин мог лишь мечтать. Душ, пищеблок… мягкое ложе.
А еще капсула могла подняться на орбиту.
Нет, нет… это было бы слишком прекрасно, рассчитывать на такие подарки он был уже отучен.
Обдираясь о сцепившиеся в дикий плетень ветки, неловко перебираясь через прогнившие стволы, Панин добрался до люка. Ни о чем особо не думал, не бормотал под нос благоприятствующих мантр и не соблюдал примет. Даже на сей раз не зажмурился. Протянул руку и просто толкнул перепонку.
— Добро пожаловать на борт, доктор Зельдович… — с воодушевлением продекламировал прекрасно поставленный женский голос. И сразу же поперхнулся. — Гм… прошу прощения… Являетесь ли вы членом экипажа миссии «Реконкиста»? Если нет, назовите свое имя, чтобы я знала, как к вам обращаться.
Панин сидел на идеально чистом, прохладном полу тамбура, привалившись к ребристой стене, и бестолково размазывал неуправляемые слезы грязной рукой по грязному лицу.
Он тысячу лет не слышал ни одного человеческого голоса, кроме своего. И уже забыл, насколько прекрасен женский голос. Хотя бы даже и синтезированный.
— Excusez-moi?[2] — с удивлением спроста бортовой когитр. — Вы в порядке? Могу ли я чем-то помочь?
— Меня зовут Панин, — наконец выдавил тот с громадным трудом. И сам поразился, насколько невнятна стала его речь. Продолжил, старательно и тягостно составляя забытые слова в связные фразы: — Герман… Львович… Панин… Да, вы можете мне помочь. Верните меня домой.
— Ничего не выйдет.
Панин повторял эту фразу снова и снова. После сотого раза он с удивлением заметил, что она совершенно стерлась, утратила всякий смысл, превратилась в пустой набор звуков и перестала пугать.
— Состояние капсулы?
— Удовлетворительное. Системы жизнеобеспечения были законсервированы на протяжении пятнадцати лет, но сейчас приведены в полную готовность. Энергетические ресурсы своевременно возобновлялись, нет никаких оснований беспокоиться о статусе двигательной секции.
— Ничего не выйдет… Кто такой доктор Зельдович?
— Антон Павлович Зельдович, доктор экзобиологии, научный специалист миссии «Реконкиста». Я была введена в заблуждение внешним сходством. Он также носит бороду и длинные волосы. Чтобы быть точным, носил. Надеюсь, моя ошибка не задела ваших чувств.
— Что такое миссия «Реконкиста»?
— Хронологически третья исследовательская миссия на планету Царица Савская. В задачи миссии входит составление географического атласа материков, изучение флоры и фауны в районе высадки, а также формирование научной базы для заключения о пригодности планеты для колонизации.
— Как спасательная капсула оказалась в лесу?
— Экстренный непилотируемый отстрел с малой высоты. Стандартная процедура избавления от избыточной массы, вызывающей затруднения в маневрировании и входе в казуальный экзометральный портал в условиях опасной близости гравитационной воронки Инфундибулум Корви 215.
— Ах вот как она называется…
— Excusez-moi?
— Так, пустяки.
— Ваше понимание ситуации практически идеально. Impeccablement.
— Откуда французский?
— Инженер Филип Лефевр, отвечавший за техническое состояние спасательных средств миссии, родом из Мюлуза. Я разговариваю голосом его актуальной на момент последнего обслуживания подруги. Он обращался ко мне по имени Рашель. Я не стану возражать, если и вы окажете мне ту же честь.
— Хорошо, Рашель. В каком состоянии система аварийной сигнализации?
— В штатном. Должна, однако, вас уведомить, что в силу прагматических соображений возможности бортовой системы сильно ограничены.
— Но ты сможешь после выхода на орбиту подать сигнал «Найди меня»?
— Certainement. Разумеется. Это спасательная капсула.
— Ничего не выйдет…
— Почему вы это повторяете, доктор Панин?
— Я не доктор. Я обычный драйвер. Только очень невезучий.
— Надеюсь, я не оскорбила вас подобным обращением.
— Конечно, нет. Считай, что я так молюсь.
Ни на минуту не переставая болтать с когитром, Панин совершал множество целенаправленных действий.
Поделиться книгой: