Круги времён

Поцеловав царя в плечо, Андрей стал во главе отряда, отсалютовал царю мечом и под звуки музыки воины, со всех сторон осыпаемые цветами, под радостные клики народа удалились. Не радовалась только одна — Маруся: спрятавшись за старыми кипарисами, девушка горько плакала.

Реб Лейзер покачал своей белой головой и прошамкал про себя:

— И всходит солнце, и заходит солнце, и возвращается ветер на пути своя… О-хо-хо-хо…

ПЕРВЫЙ ЛЕТОПИСЕЦ

В густой тени развесистых каштанов, за простым столом, в старинном кресле сидит в своем саду совсем постаревший Глеб. На столе стоит грубая чернильница, кипа бумаг и несколько гусиных перьев. По другую сторону стола, сгорбившись, сидит реб Лейзер, весь прозрачный от старости и тихий.

— Ну, спасибо, старый друг, что пришел навестить меня… — проговорил Глеб ласково. — Я очень доволен, что съездил перед смертью в родные места. Жить там теперь с моими ревматизмами трудно, — холодно, сыро, — но повидать родные места было мне очень, очень приятно. И на память привез я оттуда… да что же это они не несут его? Ма-руся!… — крикнул он.

— Несем, несем… — звонко отозвалась Маруся. Из-за угла вышла она с братом Львом. Они осторожно несли бюст старого сатира. Они его поотчистили немножко и он стал светлее, веселее. За ними шла совсем старенькая Ирмгард, приговаривая: «осторожнее, осторожнее, дети…» Они подошли к круглой клумбе, рядом со столом отца и осторожно поставили сатира на каменную тумбу среди цветов и залюбовались им.

— Все смеется, все смеется… — воскликнула Маруся и звонко расхохоталась.

— И тогда он смеялся… — задумчиво сказала Ирмгард.

— А лучше было бы, может быть, плакать…

— Кому плакать, кому смеяться… — прошамкал добродушно реб Лейзер. — И то нужно, и другое нужно… Все на своем месте…

— Это старый друг мой… — любовно проговорил Глеб.

— И тебе, реб, привез я подарок, и тебе, Лев, — целый ящик старых книг. Да, кстати: твой брат что-то очень недоволен тобой, Лев. Напрасно ты его так огорчаешь… Ты знаешь, сколько у него теперь трудов и забот…

— Чем же я его огорчаю? — возразил Лев. — Он хочет, чтобы я шел служить, помогать ему в делах управления, но как же буду я устраивать жизнь людей, когда я не знаю, что мне и с собой делать?

— Не столько это его огорчает, сколько твои слишком смелые суждения в делах веры… — возразил отец. — Надо быть осторожнее, милый…

— О, тут я с собой ничего поделать не могу!.. — воскликнул Лев. — Дело не в том, чтобы без конца воздвигать храмы, украшать богов серебром и золотом, курить им фимиамом, а в том, чтобы с чистым сердцем отдать всего себя Богу и людям. Это я нашел в твоей старой Библии и от этого я не откажусь, пусть хоть сейчас казнят меня… Слепые вожди слепых ведут людей на погибель и я не могу, не могу молчать!.. А брат, вместо того, чтобы понять меня, помочь мне, стал на сторону жрецов… Ему некогда теперь вникать в это — он уже мечтает о восстановлении древней огромной России…

— А что же тут дурного?… — задумчиво и как-то особенно тепло сказал отец. — Россия это дом отцов наших и, если Господь увенчает его усилия успехом, я первый порадуюсь этому…

— И пусть… Это его дело… — сказал сын. — Но меня пусть он оставит моим книгам и моему одиночеству… Я ничего не ищу, кроме истины…

— Искать истину ничего… — прошамкал Лейзер, ласково усмехаясь. — Только — находить ее не надо… Опасная, опасная это вещь!.. О-хо-хо…

— Ну, мы успеем еще переговорить обо всем этом, — сказал Глеб. — А теперь пойдемте смотреть книги… Истинное чудо, что они уцелели там… Идем, Ирмгард, и тебе там есть подарок: весь Гёте на твоем родном языке…

— А кто это Гёте? — спросил Лев.

— Это был великий германский поэт, — сказала мать.

— Но я боюсь, что стара уж я для него стала, — теперь мне и молитвенника моего довольно.

— Идемте, идемте… — торопил Глеб.

— Идите, а я твоего старого друга приберу, как следует… — сказала Маруся.

— Прекрасно, спасибо… — отозвался отец, уходя. — Я очень, очень доволен. Если бы не ревматизмы, не поясница…

Они все скрылись за углом дома. Маруся разравнивает землю на клумбе, подвязывает цветы, сажает веточку плюща и обвивает ею пьедестал. Из-за дома выходит в блестящих доспехах военачальника Андрей, останавливается и любуется девушкой.

— Маруся!.. — тихо позвал он, наконец.

— Ай!.. Андрей!.. Милый!.. — взвизгнула она и бросилась к нему на шею. — Как же ты долго!.. Еще немного и я не знаю, что бы я с тобой сделала…

— А что, например? — целуя ее, смеялся Андрей. — Милая, да разве ты не знаешь, как я всегда тоскую вдали от тебя? Ведь, только около тебя, я и живу, радость моя… А эта разлука была особенно длинна. Как это было там, в твоей старой книге? «Уже покрылись горы цветами, и заворковали горлинки по лесам, — что же не идет возлюбленная моя?» Вот так и я там, на севере: уже пронеслись стаи журавлиные, уже покрылись цветами степи — что же нет со мной возлюбленной моей?

— Милый, милый… — лепетала Маруся, вся сияя.

А над счастливой парочкой — улыбающееся лицо старого сатира.

— Но теперь уже недолго и ты будешь моей… — продолжал Андрей. — Я хорошо потрудился для Родины. Авангарды наши подошли уже к лесам и, может быть, за лето мы продвинемся и до старой Москвы. Царь Волжский прекрасно понимает, что ему с его слабыми силами теперь с нами не бороться и идет на все уступки. Дела идут превосходно и, уезжая, я отдал приказ по сторожевой линии: пропуск — Россия!

— О, мой герой!.. — шептала восторженно Маруся. — Какое это счастье, какое счастье чувствовать себя твоей!…

— Я заслужил хорошей награды и государь даст мне ее… — продолжал Андрей. — Но я возвращу ему ее и скажу: мне ничего не надо, — отдай мне только сестру твою… А если он разгневается?.. Ведь тебя, говорят, просит уже за своего сына царь Волжский…

— Очень мне нужен твой царь Волжский!.. — воскликнула девушка. — Пусть только брат попробует… Возьмем и убежим — разве мало места на земле? И царь, и Россия, все это хорошо, ну, а только сперва ты, а потом уже и это все…

— Ш-ш-ш-ш… — засмеялся Андрей. — Что ты болтаешь, дерзкая?.. Но Боже, Боже, как безмерно я счастлив!..

Глеб вышел из-за дома и остановился, умиленно любуясь молодой счастливой парочкой, но Андрей с Марусей, не замечая отца, обнявшись, пошли в глубину сада и Глеб подошел к своему столу.

— Вот: одни упиваются словами любви, а другие старыми книгами… — подумал он и, почему-то вздохнув, крикнул к дому: — Лева, что же ты?

— Иду, иду… — отозвался сын, выходя на террасу.

— Давай, брат, часок попишем… — сказал отец. — Садись, милый… Давно не держал я в руках моей летописи, даже соскучился… — продолжал он, садясь вместе с сыном к столу. — Ну-с, это что? — говорил он, перебирая рукописи. — «Я, князь Глеб Суздальский, родился в 1918 г. среди бурь войн и революций.» — ага, это начало… А это? «Собрание старейшин Тавриды впервые было созвано мною в 1967 г…» Так, дальше… «Появление таинственных конных отрядов в степях взбудоражило все наше еще очень редкое население Тавриды.» Так. Это глава о прибытии первых судов и колонистов из Соединенных Штатов… Так. А теперь будем продолжать — всего лишь одно еще, последнее сказанье и летопись окончена моя… Ну, пиши, милый… «Вскоре после моего возвращения… из поездки в наше родовое гнездо… я узнал, что в голове государя… сына моего… — написал? — уже родилась великая мысль… о… восстановлении… древней… великой. России…»

Лев усердно пишет. Солнечный луч, пробившись сквозь густую листву каштана, ярко освещает склоненную над летописью фигуру молодого человека и сосредоточенно дик-тующого старца. В глубине сада, обнявшись, проходит счастливая своей любовью парочка, Маруся и Андрей… Старый сатир тихонько, ласково смеется…

Приложение

Федор Иванов

Ив. НАЖИВИН. Во мгле грядущего. Повести. Изд-во «Детинец». Вена. 1921 (203 стр.)

Повести Наживина — фантазии на тему отдаленного будущего. В первой из них «Искушение в пустыне», автор рисует картину европейских событий в начале 1931 года. Коммунисты всех стран за прочными решетками английской тюрьмы и международная комиссия по борьбе с коммунизмом предлагает им, для осуществления планетарного опыта отдаленный остров. Коммунисты с радостью принимают предложение. Но на первых же порах борьба честолюбий и мнений приводит вместо чаемого земного рая к чрезвычайке. Мечта об осуществлении опыта рушится, к великому удовольствию члена международной комиссии, большого скептика и материалиста, профессора Богданова. Благоразумные коммунисты возвращаются в лоно буржуазной государственности. Финал, поистине, трогательный. Вставший на путь истины коммунист любовно мечтает построить на «Горе великого разума» — ресторан. Вечер тих. Музыка играет «God save the King». God save the King — вообще постоянный лейтмотив повестей г. Наживина. В следующем своем произведении «Круги времен», во имя торжества своей идеи, он в прихотливой фантазии своей рушит весь мир, отдавая на поток и разграбление диким ордам азиатов всю Европу. На развалинах когда-то цветущих стран начинается полу-ди-кая, полу-кочевая жизнь впавших в детство народов. Судьба истории, все же, сохранила несколько культурных людей, которые в полуразрушенной Таврии выбирают царя. Царь Борис принимает из рук царевича венец, и едва ли не повторяет знакомое: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Придите княжити и володети нами». От Гостомысла и к Гостомыслу — такова мораль «Кругов времен». И недаром новый гимн Таврии, как его называет г. Наживин, звучит по-старому:

«Славься ты, славься, желанный наш царь! Господом данный нам царь-государь!»

Таково идеологическое содержание этих повестей. О художественности выполнения говорить не приходится. Искусство вряд ли когда-нибудь может мириться с политической пропагандой. Герои Наживина плохо прячут лица современников под фантастическим маскарадным костюмом. Воин Таврии, существо полудикое, что-то вроде дружинника Трувора, выражается языком строевого, знающего «Устав полевой службы» офицера:

«Я отдал приказ по сторожевой линии.

Пропуск — Россия».

Может быть, это мелочь, но она характерна и дает представление о стиле этой единственной в своем роде книги.

Новая русская книга (Берлин). 1922. № 3, март. С. 12.

Об авторе

Иван Федорович Наживин родился в 1874 г. в Москве, в семье богатого лесопромышленника, купца 2-й гильдии, выходца из крестьян. После семи лет обучения был исключен из средней школы, безуспешно пытался заниматься лесоторговлей, к которой, в отличие от писательства, не чувствовал никакой склонности. Благодаря материальной поддержке отца подолгу жил за границей (Швейцария, Франция), бывая в России наездами.

Первая публикация — рассказ «Агапыч» в журнале «Природа и охота» (1890); позднее печатался в журналах «Русская мысль», «Образование», «Русское богатство» и др. В 1902 г. писатель вступил в гражданский брак с еврейской студенткой Лозаннского университета Анной Зусман (с которой обвенчался в 1908 после принятия ею православия); по окончании ею университета Наживины приехали в Россию, жили в Полтавской губернии, затем на Волге.

В 1900–1904 гг. Наживин выпустил ряд сборников рассказов и очерков из народной жизни («Родные картинки», «Убогая Русь», «Перед рассветом», «Дешевые люди», «У дверей жизни»), сборник путевых заметок о Турции, Греции и Италии «Среди могил».

Со времени знакомства в 1901 г. Наживин испытывал растущее влияние Л. Толстого, неоднократно бывал в Ясной Поляне. После революции 1905 г. испытал разочарование в революционных идеях, настаивал на необходимости преобразования личности как предпосылки общественных перемен. Эти настроения На-живина отразились в автобиографическом романе «Менэ… тэ-кел… фарес» (1907), в книге «Моя исповедь» (1912). Одновременно, под влиянием Толстого, начал изучать жизнь русских духоборов, индийские и персидские религиозные учения; ряд материалов был собран в книге «Голоса народов» (1908). В 1911-17 гг. в Москве вышли 6 томов собрания сочинений Наживина; книги, означенные как отдельные тома этого собрания, продолжали впоследствии выходить в Европе и Китае.

В начале Первой мировой войны Наживин жил за границей. В 1916 г. вернулся с женой и 4 детьми в Россию. Революцию 1917 года писатель встретил резко отрицательно, в 1918 г. уехал на занятый белыми Юг, примкнул к войскам Н. Врангеля, сотрудничал в белогвардейских газетах. В 1920 г. Наживин выехал с семьей из Новороссийска в Болгарию, затем жил в Австрии, Югославии и Германии, с 1924 г. и до конца жизни — в Бельгии.

В первые годы эмиграции Наживин опубликовал целый ряд мемуарных и автобиографических произведений: «Записки о революции» (1921), «Перед катастрофой» (1922), «Среди потухших маяков: Из записок беженца» (1922); «Накануне: Из моих записок» (1923) и др. Занимая вначале непримиримую по отношению к большевизму позицию и выражая монархическую ностальгию, писатель быстро осознал, однако, «гниль» и обреченность старого порядка, вину за происшедшее с Россией возлагал на бездарное правление Николая II.

Трехтомный роман «Распутин» (1923–1924) принес писателю европейскую известность. За ним последовали «беженские» романы «Фатум» (1926) и «Прорва» (1928), исторические романы «Перун: Лесной роман»(1927), «Бес, творящий мечту: Роман из времен Батыя» (1929), «Глоголют стяги. Исторический роман из времен князя Владимира» (1929), «Во дни Пушкина» (1930), «Софисты: Роман-хроника из жизни Греции V века до Рождества Христова» (1935) и пр. Обширный пласт романов Наживина был посвящен религиозной жизни человечества в переломные эпохи; таковы романы «Иудей: Исторический роман из жизни Рима в I веке» (1933), «Лилии Антиноя» (1933); «Расцветающий в ночи лотос: Исторический роман из времен Моисея» (1935), «Евангелие от Фомы» (1935). В 1936 г. была издана книга о Л. Толстом «Неопалимая купина: Душа Толстого». Наряду с романами из эмигрантской жизни писал Наживин и фантастику: к ней относятся сборник повестей «Во мгле грядущего» (1921), «евгенистический роман» «Остров блаженных» (1935), роман «Собачья республика» (1935).

В целом в эмигрантские годы Наживин отличался крайней плодовитостью, написав около полусотни романов и повестей. Его книги издавались практически во всех центрах русской эмиграции: Берлин, Париж, Новый Сад, Рига, Харбин, Тяньцзин и т. д. В 1930-е годы писатель начал лелеять мысль о возвращении на родину, обращался в советское представительство в Париже с ходатайством о принятии его в советское гражданство, в 1936 г. обратился с письмом к И. Сталину. Умер И. Ф. Наживин в Брюсселе в начале апреля 1940 г.

Повесть «Искушение в пустыне» публикуется по авторскому сборнику «Во мгле грядущего: Повести» (Вена: Детинец, 1921). В тексте исправлены очевидные опечатки; орфография приведена в соответствие с современными нормами. Написание имен и названий и авторская пунктуация сохранены без изменений. Для удобства чтения фразы, набранные в оригинале разрядкой, даны курсивом.