Московская метель

— Целый мир несешь ты с собой… целое, завершенное и прекрасное, но и гибельное… Отмеченный судьбой… Только два пса у тебя за спиной, зубами клацают… Черный и зеленый… Опасность грозит… Держит вожжи в руках некто могучий… Да кто ты, черт возьми, такой?!

Женщина выпустила его руку и отпрыгнула, словно от клетки с разъяренным тигром.

В темных, расширившихся глазах ее плясал страх, полные губы дрожали.

— Я никогда такого не видела… Кто ты?.. Зачем я взяла твои деньги? Глупая Зора!

— Вы можете их вернуть, — сказал Мишка обиженно.

Странная цыганка попалась — вместо горя и несчастья, которое только она может отвести, нагадала какую-то ерунду. Что за мир он несет с собой, прекрасный и гибельный, кто такие эти псы, один из них еще и зеленый… мутант, что ли?

Но тут он повернулся, и тяжесть в кармане куртки напомнила, что там по-прежнему лежит золотое «яйцо».

Мишку словно током ударило — да ведь хозяева этой штуки наверняка пытаются его найти, вернуть свое имущество! Почему он опять забыл про вокзальную находку, не выкинул ее в сугроб где-нибудь в глубине леса?!

— Стойте! — воскликнул он. — Что вы еще знаете?

— Помни, ключ в ключе, опора в ключе, жизнь и смерть того, чему быть и не быть, в ключе, — произнесла цыганка с удивлением, будто сама не понимала, что говорит, а затем метнулась прочь, размахивая руками и что-то бормоча.

Мишка подумал, не побежать ли за ней, но решил, что лучше спокойно поесть и чаю попить.

— И все равно бред это, никаких гаданий не бывает, — сказал он сам себе, и принялся за пироги.

Но разбуженное словами цыганки беспокойство не проходило, хотелось обернуться и проверить, не крадутся ли к нему два огромных пса, один черный, а другой цвета лягушачьей шкуры? Сумерки сгустились, вечер подумал немного и начал превращаться в ночь, черную и тяжелую, наряженную в плащ из метели.

Покончив с едой, Мишка отошел в сторонку, где его никто не мог видеть, и извлек вокзальную находку из кармана.

Часы мягко тикали, по циферблатам бежали стрелки, золотые символы мерцали в темноте, а от округлых боков, казалось, исходило сияние. «Яйцо» выглядело произведением искусства и наверняка стоило огромных денег, но на целый мир не тянуло.

Мишке вспомнилась картинка из книжки, где изображалась Вселенная, как ее представляли в Средневековье: приплюснутая сфера, верхняя половинка — небеса со звездами и ангелами, нижняя — земля с расположенным в самом низу адом, и все замкнуто в прочную скорлупу.

Может быть и тут, если расковырять, будет нечто подобное в миниатюре?

Ну нет, не может быть…

Ладно, пусть даже за ним кто-то и гонится, они не могут знать, где он сейчас и куда направится. Нужно ехать на Арбат, искать гостиницу и одноклассников, а то Анна Юрьевна наверняка три раза с ума сошла.

«Яйцо»… ну, от него и сейчас можно избавиться, кинуть вон в урну.

Но Мишке стало жалко — такую красоту отправить в компанию к окуркам, грязным бумажкам и пустым бутылкам? Нет, пусть полежит пока в кармане, а потом он классной все расскажет и спросит, что делать.

Есть же какое-то бюро находок или что-то… а может эта штука вообще краденая?

И приняв решение, он спрятал часы и зашагал туда, где во мраке красным горела буква «М».

В одиночку на московском метро он ехал в первый раз, и, честно говоря, волновался. Думал, что в один момент сделает что-то не так, или уйдет не туда, не разберется, как пользоваться карточкой.

Но ничего, обошлось — отыскал схему, на ней станцию «Арбатская», прикинул, как ехать. Спустился на перрон в числе прочих пассажиров, не вызвав ни единого любопытного взгляда, еле втиснулся в забитый вагон.

Там слегка сплющили, так что даже ребра захрустели, но ничего, пережить можно.

Так что не минуло и получаса, как Мишка выбрался на поверхность и крутил головой, пытаясь сообразить, в какую сторону идти.

Падал снег, крупные хлопья грациозно кружили в желтом свете уличных фонарей. Прохожие шагали, увенчанные белыми шапками и погонами, фары скользивших мимо машин казались не такими яркими, как обычно, а гудки звучали приглушенно.

В этот момент Мишка ощутил себя рыбой внутри огромного темного аквариума с теплой водой — тут ей и поставленный на дно замок с окошечками и аркой входа, и ракушки, и гроты, вьются плети водорослей, подсвечивает специальный фонарик и бурлит компрессор, чтобы никто не задохнулся.

А снежинки — это просто пузыри.

И он пошел, даже поплыл туда, куда тянуло его течением — через подземный переход, мимо ресторана «Прага» и под знак «кирпич», говорящий о том, что вот он, пешеходный, старый, настоящий Арбат.

Мишка вытаращил глаза, глядя, как навстречу ему шагают двое мужчин в длинных подпоясанных кафтанах красного цвета, темно-серых, отороченных мехом шапках и желтых сапогах. При виде длинных и тяжелых бердышей, чьи лезвия маслянисто поблескивали, он восхищенно цокнул языком.

Наверняка актеры, изображающие стрельцов… вот только почему на них никто не смотрит?

Ладно москвичи, они такое, наверное, видят каждый день, но ведь тут есть и туристы! Иностранцы, как вон тот длинный в ковбойской шляпе, что фотографирует дом по правой стороне.

Но может быть, он тут не первый день ходит?

А через пять минут Мишка забыл про стрельцов — вечерний Арбат, закутанный в белую тогу снегопада, подсвеченный витринами и под старину отделанными фонарями, оказался местом интересным, полным странной жизни.

— В заповедных и дремучих, темных муромских лесах всяка нечисть бродит тучей, на прохожих сеет страх! — пел лохматый юноша, терзая гитару, и в раскрытом чехле, лежащем перед ним, блестела мелочь, среди рублей и пятерок попадались там монеты вовсе странные, и квадратные, и даже в виде креста.

Чуть дальше художник, сидя на табуретке, рисовал портрет, модель, чернокудрая девушка, улыбалась так, что на щеках темнели ямочки, и ее лицо, очерченное штрихами карандаша, возникало на большом лице бумаги.

По бокам от бордового берета живописца, из густой седины, похожей на каракуль, торчали крохотные рожки.

Словно заметив взгляд, художник повернулся, оглядел Мишку с головы до ног, после чего усмехнулся и подмигнул — как своему, как тому, с кем ты делишь неведомый остальным секрет. Вспыхнуло над беретом нечто вроде нимба из багрового огня, и исчезло, оставив лишь сомнения… было или почудилось?

Дальше потянулся длиннющий книжный ларек, уставленный старинными фолиантами.

Продавец, крохотный и бородатый, словно гном из «Властелина колец», аккуратно смахивал метелочкой залетевший под навес снег, говорил с двумя покупателями одновременно и отсчитывал сдачу.

Когда Мишка проходил мимо, ему показалось, что книги негромко погромыхивают, сердито шелестят страницами, и даже пихаются, норовя отвоевать у соседей немножко места. Захотелось остановиться, взять огромный том в руки, как откормленного кота, погладить золоченый корешок.

— Мальчик, ты что здесь делаешь? — спросил продавец неожиданно писклявым голосом. — Или у тебя дело?

Мишка смутился — а, точно, он же не просто так гуляет, а ищет гостиницу!

Как ее, кстати, «Арбатская площадь» или «Старый Арбат»?

Можно, конечно, спросить, хотя бы у этого продавца, но куда интереснее отыскать самому. Вроде бы после Кремля и обеда одноклассников должны повезти на длинную экскурсию по Выставочному центру и затем на Останкинскую башню, чтобы оттуда полюбоваться столицей…

А значит, у него еще есть время.

Но про гостиницу Мишка помнил ровно до следующего художника, окруженного пейзажами на подставках. Тут были крохотные дворы, зеленые и уютные, с покосившимися заборами и развешенным на веревках бельем, маленькие церкви о многих главках, устремленные в ясное, открытое небо, Кремль, совсем не такой, как сейчас, но почему-то более настоящий, живой.

Каждая картина представлялась целым миром, и то, что он был заключен в рамку, ничего не меняло.

— Это что тут у вас, старая Москва? — спросил один из прохожих, в длинном черном пальто, с тонким портфелем в руке.

— Да, — ответил художник, плотный и бородатый, немного похожий на Деда Мороза.

— Но она давно мертва.

— Пока она есть в моей памяти и на картинах, она жива, — художник сердито нахмурился. — Думаете иначе?

Обладатель черного пальто и портфеля не стал спорить, лишь надменно усмехнулся и затопал дальше.

Мишка прошел мимо выкрашенного в синий цвет троллейбуса, переделанного под кафе. Крохотный домишко с вывеской «Елки-палки» показался отчего-то настолько несимпатичным, что захотелось перейти на другую сторону улицы.

Промелькнул и пропал за высоким забором силуэт часовни, окутанной синим огнем.

Мишка обогнул скрипача, игравшего что-то печальное, обошел толпу, собравшуюся вокруг уличного фокусника — тот доставал из рукавов голубей, выпускал в темное небо, и те летели через снегопад, недовольно хлопая крыльями.

Остался за спиной еще один художник, а потом слева встал мрачный серый дом, похожий на башню средневекового замка.

Мишка не особенно удивился, когда задрав голову, обнаружил, что наверху, на уровне четвертого этажа в нишах стоят два самых настоящих воина в доспехах, с мечами и щитами. Несмотря на снег, разглядел даже гербы — у одного три черных колючих звезды на белом поле, у второго алая голова хищной птицы на золоте.

Его обладатель неожиданно поднял руку в перчатке и помахал ей.

Мишка зажмурился, потряс головой, но помогло это мало — когда открыл глаза, второй рыцарь швырнул вниз снежок, не попал, правда, но промахнулся совсем немного, и досадливо покачал шлемом.

Тут снова вспомнил, что вообще-то он бродит тут с определенной целью, и заспешил дальше.

На Арбате было много всего — туристов, магазинов, ресторанов, художников и музыкантов. Но вот ни единой вывески с надписью «гостиница» или «отель» Мишка не видел… может быть, «Арбатская» расположена вовсе не здесь?

Мало ли что как называется?

Но нет, не может быть, он же прошел еще не всю улицу, и вообще мог зазеваться и пропустить. Надо будет вернуться, смотреть внимательно, по порядку каждый дом, а затем уже и беспокоиться.

Но пройдя мимо памятника невысокому лысому человеку с усами, Мишка опять про все забыл.

Прямо за монументом чуть ли не во всю ширину переулка расположился помост, обитый черной тканью, и лишь белый задник давал понять, что это самодельная сцена. Подсвеченные разноцветными фонариками, чьи лучи били откуда-то снизу, по ней грациозно перемещались люди в черных обтягивающих костюмах и в скрывающих лица белых гладких масках.

Ни прорезей для глаз, ни дырок для дыхания — вообще ничего.

Это не было танцем, еще меньше походило на обычную пьесу — никаких реплик, музыки, только резкие, ломаные, но при этом изящные движения, сменяющиеся моментами полной неподвижности.

И что странно, на чудное представление почти никто не глядел — только старушка с крохотной собакой на поводке, молодая мать с коляской, и взявшиеся за руки парень с девчонкой лет, наверное, шестнадцати.

Мишке черные люди на белом фоне напомнили буквы, пытающиеся выстроиться в текст.

Легкий хлопок по плечу оказался таким неожиданным, что он вздрогнул и едва не отпрыгнул.

— Не соскучился? — игриво спросила появившаяся рядом девчонка в цветастом комбинезоне и остроконечной шапке.

— Алиса? — удивился и обрадовался Мишка. — Ух ты, как классно! А я…

Захотелось немедленно рассказать ей, что произошло за этот невероятно длинный день — начиная с прогулки по Кремлю и заканчивая тем, как он познакомился с Олегом и катался на лыжах.

— Некогда болтать! — голос ее стал серьезным, голубые глаза блеснули. — Давай за мной!

Кучка тоже был тут, приветливо махал хвостом и даже вроде бы улыбался.

— Что… — начал Мишка, но Алиса схватила его за руку и потащила за собой.

Прочь от сцены, где продолжали шевелиться, перебегать с места на место люди-буквы. Обратно мимо памятника, в узкую, темную подворотню, больше похожую на щель, втиснутую между домами.

— А теперь сидим тихо! — велела девчонка.

Мишка сердито засопел, но промолчал — один раз она его выручила, наверняка и сейчас не просто куражится.

— Вот они, смотри… — прошептала Алиса, и он послушно уставился туда, куда она показала.

По Арбату через метель неспешно шли двое.

Один, высокий и плечистый, в черной косухе и бандане, напоминал Терминатора не только статью — он шагал с тяжеловесной уверенностью машины-убийцы, способной, если надо, пробить стену. Второй, лохматый, в камуфляже, топал, сгорбившись, руки его свисали чуть ли не до колен, острые, как у эльфа уши стояли торчком.

Люди старались держаться от этой парочки подальше, жались к стенам, и даже снежинки вроде бы облетали их стороной.

Сердце Мишки заколотилось — кто это такие? этих людей отправил за ним хозяин часов? Вспомнилась цыганка с ее бредовыми речами о двух псах… один черный, а другой зеленый… Откуда она про них узнала?

Двое почти прошли мимо, как вдруг тот, что в камуфляже, остановился.

— Погоди-ка, коллега, — прозвучал его голос, мягкий, но в то же время безжизненный. — Интересно…

Он повернулся и уставился в сторону подворотни.

У Мишки закололо лицо, волосы на затылке поднялись дыбом, в ногах возникла стыдная дрожь. Нет, он не испугался, просто осознал, что столкнулся с самой большой опасностью в своей жизни.

— Что там? — спросил плечистый, оглядываясь через плечо.

Лицо его под черной банданой выглядело белым, точно его обсыпали мукой, глаза блестели, как металлические шарики.

— Кажется мне… — лохматый сморщился, тряхнул шевелюрой. — Посмотрим…

И он сделал шаг.

Мишка завертел головой, отступил немного — надо удирать, дело понятное, отчего медлит Алиса? Рвануть назад, там наверняка какой-нибудь двор, ну и там попытаться укрыться или оторваться.

Скорее не увидел, а уловил некое движение рядом, и вперед метнулся Кучка.

Яростно залаял, налетел на лохматого, тот от неожиданности отшатнулся, бросил сердито:

— Всего лишь псина!

— Сейчас мы ее, — плечистый вытащил из-под косухи огромный нож с зазубренным лезвием.