Помоги проекту - поделись книгой:
И ещё – чеканно, чётко, снова о моей будущей судьбе:
Только много позже я узнала, кто автор этих строк...
Мы их переписывали, восторженно читали друг другу. А ведь Людмила Татьяничева по судьбе меньше всего подходила на роль «альбомной поэтессы»! Сведения о её жизни в справочниках очень кратки: сибирячка, красавица, известная писательница, общественный деятель. Да ещё перечень множества книг. Вот и всё. Но, к счастью, мне встретились воспоминания Надежды Анатольевны Капитоновой, библиотекаря-просветителя, краеведа, заслуженного работника культуры РСФСР. Именно из её записок я узнала бесценные подробности творческой и человеческой судьбы Людмилы Константиновны Татьяничевой.
Она родилась 19 декабря 1915 года в маленьком русском городке Ардатове (бывшая Симбирская губерния, ныне Мордовия). Людмиле было всего три года, когда погиб её отец (по одним источникам – один из первых комиссаров губернии, по другим – студент-медик). Мама, Агриппина Степановна, была литературно одарённой личностью, вела дневник, писала стихи, но вынуждена была уехать работать учительницей в глухую деревню Хлыстовка Чамзинского района. Там же начала учёбу и Людмила. И вдруг – ещё бо’льшая беда: заболела и после тяжёлой операции умерла мама...
В 10 лет Татьяничева осталась круглой сиротой. Потом она напишет:
С фанерным чемоданчиком приехала она в Екатеринбург (тогда Свердловск) к дальним родственникам. У Кожевниковых не было своих детей, и они приняли Людочку как родную. Отчим, учитель физики, заядлый охотник и путешественник, брал девочку на водные переходы по Чусовой, учил стрелять, ловить рыбу, понимать язык птиц. Приёмная мама, Мария Александровна, как и родная мать Людмилы, была учителем литературы.
Интересный факт: в школе Татьяничева училась с Алёшей Бажовым и бывала в доме писателя. Отец Алёши тогда ещё не создал знаменитых своих уральских сказов, но все знали его как хорошего журналиста и прозаика. Однажды Люда решилась прочитать Павлу Петровичу свои стихи. Он улыбнулся и сказал: «Есть в тебе, Людочка, живой огонёк, а стишки твои похвалить не могу. Но ты не горюй и не гаси в себе первые искорки». И дал юной поэтессе советы, которые ей очень пригодились.
Девушка окончила семилетку в 1931 году и пошла работать токарем на вагоностроительный завод им. Воеводина, одновременно училась на рабфаке «Цветметзолота», а через год поступила в Свердловский институт цветных металлов.
Однако в 1934-м она, прервав учёбу, как и многие её сверстники, по зову партии и комсомола уехала на легендарную Магнитку. В 19 лет так хочется быть на самом передовом крае великих свершений своего времени! Строители Магнитки жили в палатках и холодных бараках, но гордились тем, что их усилиями вырастает огромный металлургический комбинат, а вокруг него – будущий город Магнитогорск.
Людмила сотрудничала в транспортной многотиражке «На рельсах гиганта», затем – в городской газете «Магнитогорский рабочий»: репортёр, литсотрудник, завотделом. Её приютила семья поэта Михаила Люгарина в 112-м «писательском» бараке. Литературная жизнь на Магнитке кипела!
Вскоре в журнале «Штурм» появились первые стихи Татьяничевой.
На Магнитке она встретила и свою любовь. Николай Смелянский заведовал в «Магнитогорском рабочем» промышленным отделом. Он был на 10 лет старше Людмилы, но родились они в один день – 19 декабря. У них появилось двое сыновей. Это не помешало Татьяничевой отучиться (заочно) в Литературном институте им. Горького, который она окончила в первый год войны.
Война изменила жизнь всей страны и жизнь каждого советского человека. «Мужчины ушли на фронт, женщины заменили их у станков на заводах. Металлургический комбинат стал плавить сталь для танков, снарядов. Без этой стали, без труда магнитогорских тружеников не было бы и Победы!» – восклицает Капитонова. Не было бы и лучших стихов Татьяничевой. В 1944 году она переехала в Челябинск, там же вышел первый сборник её стихотворений «Верность». Стихи из него разлетелись по фронтовым газетам. Бойцы хранили вырезки со стихами Татьяничевой рядом с дорогими для них письмами от родных...
В 1946 году вышло одиозное постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». За свой новый сборник «Лирика» Татьяничева тоже подверглась нападкам. Её обвиняли в «ахматовщине», «безыдейности», в том, что она в стихах слишком много внимания уделяет личным переживаниям, тогда как советский писатель в первую очередь должен воспевать «гордость за свою страну, безусловную лояльность государству в лице руководителей и ударный труд». Татьяничевой пришлось собственноручно уничтожить 5000 экземпляров «Лирики» (остался всего один). Только в последние годы своей жизни она вернула себе свободу писать так, как ей хотелось, и о чём ей хотелось...
С 1948 года Татьяничева – директор Челябинского книжного издательства, в течение 10 лет – глава Челябинского отделения Союза писателей. Она прикипела к Уралу душой, считала его своей второй родиной:
В 1965 году Людмилу Константиновну пригласили в столицу на должность секретаря правления Союза писателей РСФСР. Она много ездила, встречалась с людьми, помогала пожилым и молодым авторам. Была членом редколлегии журналов «Урал», «Культура и жизнь», альманахов «Южный Урал», «День поэзии» и др. Внук поэтессы Василий Смелянский вспоминал: «У неё каждая минута уходила на работу. Вся жизнь была расписана... Жизнь её шла в бешеном графике, работоспособность была очень высокой. К сожалению, такое перенапряжение, видимо, приблизило смертельную болезнь...» Но она продолжала бороться. Почти каждый год выходили её книги в СССР и за рубежом – всего 75 сборников! Ряд композиторов написали музыку на её стихи. Она была награждена орденом Октябрьской революции, двумя орденами Трудового Красного Знамени, двумя орденами «Знак Почёта», многими медалями. А за книгу «Зорянка» в 1970 году стала лауреатом Государственной премии.
Умерла она в Москве, в апреле 1980 года. Одно из последних стихотворений – «Лирическое завещание» – начиналось так:
И Урал помнит и хранит. В Челябинске есть улица Татьяничевой, библиотека № 26 носит её имя. На домах, где она жила, в Челябинске, в Магнитогорске и в Екатеринбурге укреплены мемориальные доски. С 2000 года учреждена Всероссийская ежегодная литературная премия имени Л.К. Татьяничевой.
В честь замечательной русской поэтессы названа малая планета № 3517, расположенная между Марсом и Юпитером. Директор Крымской обсерватории, который очень любил поэзию Татьяничевой и дал её имя планете, похоронен на Кунцевском кладбище недалеко от её могилы…
Един Паламарчук
Един Паламарчук
Литература / Литература / Мемориум
Попов Михаил
Теги: литературоведение , Пётр Паламарчук
Писателю-патриоту исполнилось бы 60 лет
Сошлись мы с Петром Паламарчуком во время второй встречи. При первой, в журнале «Литературная учёба», где я работал тогда, он мне совсем не понравился. Преднамеренно растрёпанные патлы, первобытная борода, огромный крест, чёрная «варёнка», изящная столичная развязность. То, что вслед ему рассказали мне: МГИМО, диссертация – «Права России на Арктику», дед – маршал Кошевой, брал в 68-м году Прагу; сам этот патлатый, написал не только принесённую в журнал повесть «Един Державин», но и монументальный четырёхтомник о московских церквях «Сорок сороков», вышедший днями в Париже (на дворе был 198 какой-то год), – заставило меня скривиться – «золотая молодёжь».
Ко времени нашей второй встречи, за винным столом в ЦДЛ, я уже прочитал повесть, она мне очень понравилась, к тому же выяснилось: никакой элитарной заносчивости в связи с маршальскими звёздами деда и парижскими четырёхтомниками в Пете нет. Есть просто чувство собственного достоинства. Он был прост в общении, но как-то умудрялся избегать панибратства с кем хотел его избежать.
Чтобы не растечься мыслью слишком – личность Петра Паламарчука охватить в одном кратком очерке нечего и пытаться, – я ограничусь всего лишь одной, хотя и важной и показательной темой жизни героя. Помимо того что Паламарчук был автором книг, он ещё был их собирателем, он был автором с библиотекой. Надо помнить, что в те годы ходило присловье: «Чукча не читатель, чукча писатель». Чукчей разного рода-племени среди членов Союза писателей хватало.
Паламарчук книги любил. Можно сказать, уважал, знал им цену, находил в них пользу, признавал за ними достоинство, не мог причинить книге ущерб, как если бы она была существом не совсем неживым. Он собрал эксклюзивную библиотеку не из изданий особо ценных, редких, хотя и таких у него было много. Любой значительный писатель помимо повседневных усилий делает, как выразился классик, «большую работу своей жизни», и часто книги – важнейшие в этом соратники.
Петя захворал за сколько-то лет до ухода. Болезнь меняет человека, и однажды я догадался, в каком смысле это может относиться к Пете. Он вдруг, практически ни с того ни с сего, сделал мне книжное подношенье – роскошное издание «Античная эпиграмма». Объяснение было: Петя знал о моей слабости к этой эпохе, я в тот момент как раз работал над текстом об одном древнеримском персонаже. «Ты же интересуешься античностью, бери!» – сказал он в ответ на моё лёгкое недоумение. В общем, казалось бы, ничего особенного, друг помог другу. Но у меня остался осадок недоумения, не неприятного, а просто недоумения. Было ощущение, что он не столько хочет обрадовать меня, сколько избавляется от книги, в которой потерял потребность. Вроде бы не очень высокий мотив, но не для человека, пребывающего в его положении. Он уже не только был болен, но и выглядел больным.
Этот случай легко бы забылся, когда бы не получил продолжения. Петя стал раздаривать книги. Хорошие, разные и, как я понимал, одинаково ему ненужные, вернее сказать – те, что перестали быть его соратниками в «большом деле».
Утвердился я в этой мысли после того, как он вручил мне вдруг ардисовское издание стихов Набокова. Надо сказать, что на Набокове мы тогда, во время первого же цедээловского вина и сошлись. Все, или очень многие, любят и ценят романы Набокова, не все любят его стихи, хоть я и зря. И тут вдруг мы стали цитировать их друг другу наизусть, это всегда бывает приятно – встретить умного и тонкого, понимающего человека.
И вот я получаю от Паламарчука в подарок стихи Набокова. Надо сказать, это было время, когда Владимира Владимировича уже понаиздавали в стране. И стихи, и особенно бесчисленные «Лолиты» – всё было в лапах жадных любителей запретного чтения. Так что факт дарения именно этой книги полностью исключал материальный момент и приобретал значение только символическое. Я окончательно в этом удостоверился, когда заглянул внутрь. Книга принадлежала Пете долго, читалась часто, что называется, с карандашом. Подчёркивания, отдёргивания, вопросительные знаки. То есть я получил возможность проследить поверх известных мне стихотворений Набокова ещё и течение критической тени Паламарчука. Было интересно. И особенно интересно, когда я добрался до стихотворения «Мать». Приведу его, без этого разговор может стать несколько беспредметным.
(«Мать»)
Стихотворение блестящее, но на сугубо христианский взгляд неприемлемое. В конце автор спрашивает мать Спасителя, не лучше ли бы ему не отправляться на крест, может, спасение всех этих человеков не стоит его мук?
Заслуживает внимания тот факт, что стихотворение было зачёркнуто крест-накрест Андреевским крестом. Причём карандаш был не тот, что в случае прочих подчёркиваний: там он было какой-то деликатный, как бы извиняющийся за вторжение, здесь же было начертано жирно, окончательно. Сказать по правде, у меня и самого это стихотворение вызывало, если применить канцелярит, вопросы. Но как-то я не слишком концентрировался, проскальзывал сознанием, а тут Петя меня словно ткнул носом. Я позвонил – объясни, мол: почему крест? Дословно его мысль я сейчас уже не вспомню, но смысл был таков: стихотворение ему очень нравится, прямо бередит душу, но ему непонятно, как это Господь попустил, чтобы столь отвратная мысль явилась в столь совершенной художественной форме.
«Попущение творчества», как сказано у одного из старых авторов. Отсюда вопрос – не греховно ли сочинительство как таковое? Это было темой нескольких наших разговоров, всегда непьяных. Паламарчук не слишком почитал Блока, но вдруг стал его цитировать: «замутнены, может быть, сами истоки вдохновения!» Вообще он посмеивался над попытками духовной жизни вне религиозной сферы у других, особенно современных авторов. «Изобретатели страдания» – он соглашался, это лучшее определение для них. Но Набоков был его слабостью, и вот, подарив мне его стихи, он как бы выполол это дивное растение из своего сада.
Вернусь к мысли, уже выше прозвучавшей: с какого-то момента Пётр Паламарчук начал прощание с этим миром, как ни пафосно это прозвучит. Хочется понять, по какому принципу он отбирал ненужное, то, что можно «здесь» оставить навсегда без сожаления. Наверное, это мой домысел, возможно, даже какая-то умственная красивость, но я почему-то убеждён: он с какого-то момента уже довольно точно знал, что ему не понадобится «там». Он отправлялся налегке. Если «там» есть своя библиотека, то, я думаю, Пётр Паламарчук в неё записан, и было бы очень любопытно заглянуть в его личный формуляр.
Суд согласился: коррупция...
Суд согласился: коррупция...
Литература / Литература / За что боролись
Теги: литературный процесс
В Басманном районном суде Москвы рассматривался иск Переверзина к Автономной некоммерческой организации «Литературная газета», а также к Личутину В.В., Искандеру Ф.А., Ерёменко В.В., Поволяеву В.Д., Есину С.Н. и Козлову Ю.В. Истец оскорбился содержанием открытого письма в Минюст РФ, подписанного этими литераторами и опубликованного в № 46 «Литературной газеты» от 19 ноября 2014 г.
Представители Переверзина посчитали, что «сведения, распространённые ответчиком, не соответствуют действительности и порочат честь, достоинство и деловую репутацию» главы Литфонда, а облегчить страдания чиновника – тут никто и не сомневался – помог бы миллион рублей. Однако суд под председательством Грабовской Г.А. отказал обиженному Ивану Ивановичу в удовлетворении исковых требований и установил, что распространённые ответчиками сведения о том, что:
1) «В 2004 г., захватив сомнительными путями власть над писателями, Переверзин сломал установившийся порядок деятельности литературных фондов. Не обладающий никакими литературными заслугами человек стал насаждать в Литфонде России и Международном литфонде коррупцию, кумовство, способствовать рейдерским захватам общеписательского имущества, при этом полностью игнорируя хозяйственную деятельность на незаконно захваченных объектах»;
2) «Из-за авантюрных, зачастую противоправных действий руководства обоих литфондов российское писательское сообщество сегодня разобщено и атомизировано»,
– основаны на информации, полученной из официального ответа органа государственной власти, Минюста РФ, на запрос писателей Поволяева В.Д., Кудимовой М.В., Набатниковой Т.А., Успенской Т.Л. и Поволяевой М.Б., в связи с чем авторы статьи, а также средство массовой информации освобождаются от ответственности.
... а Переверзин преследует писателей
Несмотря на то что разрушительная деятельность Переверзина уже получила правовую оценку, он с удивительным упорством продолжает преследовать писателей, не согласных с его методами хозяйствования. Известный писатель, более десяти лет возглавлявший газету «Литературная Россия», В.В. Ерёменко с недавних пор регулярно стал получать письма от Переверзина, в которых тот требует освободить дачу.
В.В. Ерёменко прожил на этой даче более 35 лет. Её арендовал у Литфонда СССР ещё его отец, советский писатель В.Н. Ерёменко. Дом был построен в 1953 году и лишь стараниями семьи Ерёменко сохранился. В 2005 году писатель полностью перестроил и восстановил за свой счёт дачу. На это есть документы, подписанные Переверзиным, который теперь вознамерился вместо почти утраченного строения захватить полностью реконструированное здание.
На последнем заседании Арбитражного суда г. Москвы выяснилось, что в писательском посёлке Переделкино многие дачи занимают люди, не имеющие отношения к литературе. Почему же Переверзин преследует именно писателей? Потому что только они могут поставить заслон противоправным действиям ловкого хозяйственника. Хочется верить, что уголовные дела, возбуждаемые против Переверзина, рано или поздно придут к логическому завершению.
Соб. инф.
Возвращение
Возвращение
Литература / Литература / Классики
Рустамханлы Сабир
Теги: Василий Шукшин
Памятники, портреты, фото исторических личностей – лишь отражение нескольких мгновений, вырванных из потока времени, капли из океана жизни тех, кто помнится долгими годами. Дороги, пройдённые человеком, страдания и радости, всю сложную гамму пережитых им чувств не способны отразить гранит или застывшее фото. Поэтому, как правило, в любом памятнике воспроизводятся лишь общие черты характера персонажа, кто-то находит в них то, что ищет, а кто-то – нет.
И памятник великому русскому писателю Василию Шукшину в родном селе Сростки отражает лишь короткий период его жизни, дни, связанные с этим селом. Однако скульптор так точно прочувствовал характер писателя, его сопричастность природе, кровную связь с этими местами, что форма, общая философия работы и даже выбранное для установки скульптуры место настолько органичны, что нельзя смотреть на неё без волнения и трепета.
Пройдя мимо дома, купленного Шукшиным для матери, в котором сам он прожил совсем недолго, мы поднимаемся на гору Пикет, нависшую над селом. На площадке, отведённой под стоянку машин, дорога кончается, за ней начинается сказочно бархатный, влажный после дождя луг. Забористый запах широколистного клевера одурманивает, открывающаяся перед глазами панорама словно отрывает тебя от земли, вознося дух в горние выси. И кажется – по ту сторону луга сидит, вглядываясь в эту красоту, кряжистый человек... Мощь памятника именно в этом. Прославленный писатель, кинорежиссёр, актёр, заслуженный деятель искусств, лауреат Государственной и Ленинской премий, изнурённый, уставший и столько всего преодолевший, вернулся в родное село, чтобы обнять мать, навестить родственников, налюбоваться вдоволь любимыми пейзажами. Босой, с непокрытой головой, уселся на небольшой валун, глядя на долгие поля, бесконечный простор степей и колышущиеся, словно море, леса, на спускающийся с Горного Алтая в сторону Сибири Чуйский тракт.
Это Василий Макарович Шукшин. Памятник ему – воплощение духовного родства со своей малой родиной, о которой Шукшин много писал и в которую был безумно влюблён:
Вероятно, подобные раздумья не раз посещали его на этом зелёном склоне. Всю свою жизнь он рвался сюда, желая, оставив режиссуру, актёрское дело, вернуться на родной Алтай, жить рядом с матерью, заниматься только писательством:
Об этой своей мечте он писал и матери:
Поделиться книгой: