Невеста из ниоткуда

Как позже пояснила Ратмира: поскольку сам процесс сватовства считался уже улаженным, так семь дней подряд не гуляли, приступили непосредственно к свадьбе. В окружении целой толпы народа юную невесту осторожно посадили в седло да повели лошадь под уздцы… нет, не к церкви, а в какое-то гнусное, наполненное застарелым запахом крови место, окруженное частоколом с висящими на кольях человеческими и коровьими черепами, выбеленными чуть ли не до блеска дождями и солнцем. Как тут же догадалась Летякина, это поганое капище заменяло язычникам церковь: внутри, за частоколом, располагались круглый жертвенник из неотесанных камней и деревянные идолы самого дурацкого вида – какие-то кособокие, недорукие, с едва намеченными ленивым взмахом топора половыми органами.

Вокруг идолов уже бесновались седобородые волхвы – прыгали, завывали, били в бубны, призывали Стрибога, Перуна и Мокошь, судя по всему, принимая в свои языческие ряды новообращенную гостью. Приняли, похоже, успешно – зарезали на жертвеннике белого петуха да с неуемной энергией снова запрыгали вокруг невесты, обрызгивая белое платье красной жертвенной кровью.

Женька поежилась – хорошо, человека не убили, с этих-то полудурков станется! – обернулась к Ратмире:

– Долго они еще тут скакать будут? Или – «кто не скаче, тот москаль», так, что ли?

– Да недолго. Посейчас и выйдем уже.

Вышли. Снова усадили невесту на лошадь. Закружили вокруг какие-то парни в масках и с дудками – скоморохи, что ли? Дудки верещали на редкость противно, куда там вувузелам, да и вообще все вокруг было как-то грязно и шумно; какие-то непонятные люди – мужчины и женщины – что-то невпопад пели, бросали зерна, призывали милость богов.

Вся эта разношерстная компания, обойдя вокруг капища раз семь или восемь, под звуки дудок потащилась к главному крыльцу, на ступеньках которого в окружении окольчуженных гридей дожидался посаженный отец – воевода Свенельд, приглашенный на сию «должность» по настоянию Женьки: у нее все равно больше никаких авторитетных знакомых не было. Судя по довольному виду, старому варягу назначенная роль нравилась, как и какой-то дородной боярыне – верно, посаженной матушке.

Не дойдя до крыльца с десяток шагов, процессия остановилась, молодую осторожно сняли с седла, повели под руки. Рядом запели, заголосили девы:

Громы-то прогрянули,Часты дождички пробрызнули,Благословляется чадо милоеУ свово родимого батюшки,У своей родимой матушки…

Ну и так далее, в том же уныло-постном духе.

Слава богу, ныли недолго: обняв Женьку, Свенельд трижды поцеловал ее в щеки да весело подмигнул, кивая на подъехавшую к крыльцу свиту во главе… с тем самым вислоусым парнем, панком.

Летякина, кстати, еще вчера вечером догадалась, кто это такой, и даже немножко обрадовалась – ну, хоть не противно. Жених ничего себе – красив, статен, правда, прическа дурацкая, ну, уж какая есть, сейчас уж не исправить.

Тут же, рядом с сыном своим, показалась и Ольга – в парчовых одеждах, с поджатыми губами, вся какая-то суровая, нерадостная. Интересно, она всегда такая или так, на людях прикидывается?

Позади Ольги на белом коне ехал еще один богато одетый парень, очень похожий на Святослава, только моложе, совсем еще сопленосый, наверное, младший брат или племянник.

Снова затянули песни. Заиграли дудки, запрыгали, завыли волхвы. И вся процессия во главе с женихом и невестою снова потянулась к капищу, куда княгиня-мать, кстати, так и не вошла, терпеливо дожидаясь новобрачных снаружи.

Опять отрубили голову белому петуху – дались им эти петухи! – потом к жертвеннику повели теленка, милого такого, беленького. Женька закрыла глаза – жалко было животное. Волхвы ухмыльнулись, достали ножи. Забили. Обрызгали всех кровью. Попрыгали, повопили, поколотили в бубны.

Ой, когда ж это все кончится-то? Костры кругом, дым, дудки гнусавят немузыкально, рожи раскрашенные прыгают… индейцы, блин.

Кончилось, слава богу! Однако далеко не сразу.

После капища проехались, протащились по всем пригородам-посадам, вопли ликующего народа послушали, а уж потом вернулись в хоромы да сели, наконец, пировать.

Хваленое ромейское вино Женьке не понравилось – кислое, а вот медовуха по вкусу пришлась. Правда, хитрая невестушка себя тормозила, все больше – лично! – суженому подливала, улыбалась – пей, мол, пей! Конечно же, и сама опьянела, но так, слегка. Уже и тосты произносить стала, выкрикивала, стараясь из роли не выходить. Не всегда получалось, конечно, – хмель свое дело делал.

– А давайте за родителей моих выпьем! А теперь – за матушку древнюю Русь! За свекровь… За тебя, Свенельд, дядюшка! Эй, кто там? Н-наливайте же уже! Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец. Ну, за мир во всем мире! Чтоб у нас все было, а нам за это ничего не было. Ухх… хорошо! А теперь песня! Изгиб гитары желтой ты обнимешь нежно… Эй, Славик! Ты че как не родной? Подпевай давай… А вы – наливайте! Эхх… Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

Хитрая невестушка продолжила пьянство и на брачном ложе, опростала на пару с молодым супругом полторы братины бражки, после чего Святослав откинулся на медвежью шкуру и заливисто захрапел.

Женька скосила глаза и усмехнулась:

– Умаялся, сердечный. Да все мужики такие – слабоватый народ. Выпить, мечом помахать – какой там, на фиг, секс?!

Покачав головой, юная невеста спрыгнула с ложа и, оглянувшись на храпящего мужа, в одной рубашке, босая, проскользнула в дверь.

– Ой, госпожа-а-а! – в сенях бросились на колени служанки.

– Цыц! – нахмурила брови Тяка… впрочем, какая, блин, Тяка? Княжна!!! Не кто-нибудь, не на улице найдена, а законная правительница Киевской Руси! И вести теперь себя должна соответствующе.

– А ну-ко свечку мне принесли живо! Кухня у вас тут где? Поймайте там, в птичнике, кого-нибудь, курицу или гуся… Мало ли, что яства есть! Нам вот с князем свеженького шашлычка захотелось. Метнулись, живо! Лично проверю. Разленились тут без меня!

Под спровоцированную самой же суету хитрая девушка прибрала к рукам отрубленную куриную голову, унесла в опочивальню, щедро измазав постель. Ну вот! Теперь и поспать можно, расслабиться.

Прильнув к могучей груди мужа, Женька смачно зевнула и через пару секунд уже сопела носом, видя сладкие сны. Какие именно – потом, конечно, не вспомнила, да и не до того было – проснулся молодой супруг. Улыбнулся смущенно, погладил женушку по плечу:

– Как там вчера было-то?

Хитрая девчонка в грязь лицом не ударила, глазки синие закатив, простонала:

– О, ты был хорош! И так… и этак… Рокко Сильфреди завидовал бы!

Святослав посмотрел на кровь:

– Тебе хоть не больно было?

– Да не парься, нормально все. До ночи заживет, а уж потом… – Женька мечтательно закрыла глаза и загадочно улыбнулась. – А уж потом мы с тобой зажжем!

– Что зажжем? Зачем?

– Говорю же, не парься! Сама все сделаю… Ух, башка-то… Сейчас бы холодненького кваску.

Князь хлопнул в ладоши. Тотчас явившиеся на зов слуги притащили и квас, и брагу, и вино, не забыли и яства, хоть в последних покуда надобности не имелось.

– Опа! – Сев на ложе, Женька потерла руки. – Вот это я понимаю – кастрюля! Неужто из золота? А что там в ней? Фи… Овсянка, сэр!

Отпившись холодным кваском, молодые супруги еще повалялись, после чего крикнули слуг – одеваться – и спустились в трапезную продолжать пир. Честно сказать, Летякиной уже никакого продолжения не требовалось, как и большинству из обожравшихся вчера гостей, однако, раз князь сказал «надо», значит – «надо», и нечего тут выпендриваться и что-то из себя воображать. Будьте проще – и люди к вам потянутся.

Все время, правда, молодые за столом не сидели – несколько раз выходили, гуляли по двору и хоромам – князь показывал женушке Кремль.

– Вот в этих хоромах твои покои, злата моя. А там вот, рядом – мои.

– Мы что же с тобой, не вместе?

– Ты – княжна! У тебя – своя опочивальня и челядь своя. Мы же не древляне – в зверинстве непотребном жити. Ха! – Святослав вдруг совсем по-мальчишески шмыгнул носом. – Вот вспомнилось тут. Идут два древлянина, один – без всякой поклажи, другой несет на шее овцу. Тот, что пустой, и спрашивает – а ты что, мол, овцу-то несешь, нешто сама идти не может? А тот ему – сама-то идя, похудеет, мяса, чай, меньше станет, ага! Смешно?

– Да так.

– Ничо! Есть у Свенельда гридень один, Рулаф, так он много про древлян знает. Обхохочешься, едва ль не упасть!

– Рулаф – это рыжий такой?

– Он. А ты откуда знаешь?

– От Свенельда же.

– Ты смотри, милая. – Взяв юную женушку под руку, князь резко понизил голос. – Свенельд – всегда себе на уме. Он варяг, и я – варяг, только я богов Руси признаю и все обычаи, паче – князь русский, Свенельд же и дружина его – нет.

– А как так, что у Свенельда своя дружина? Ты же здесь главный!

– Так. Но Свенельд – воевода и верный друг. Сыстари еще. Ладно… – Святослав вдруг улыбнулся, и обаятельная эта, полудетская еще, улыбка очень ему шла. – Как ты говоришь – не парься! Лучше еще послушай про древлян. Как-то раз задумали древляне украсть козу…

Женька слушала вполуха и улыбалась – забавные анекдоты из древлянской жизни были в Киеве в ходу, наверное, со времен князя Игоря, древлянами же и казненного за беспредел. Еще неплохо шли рассказки про радимичей, про далеких, но хорошо знакомых византийцев-ромеев, про хазар и булгар, про печенегов-кочевников – о, этим-то чего только не приписывали, не хуже древлян!

– Про хазар я что-то слышала, – с удовольствием прохаживаясь по липовой аллейке, поддержала беседу княжна. – Правда, так, смутно. Вопрос на пробном ЕГЭ попался.

– Гады они ползучие, эти хазары, – посмурнел Святослав. – Надо на них на «вы» идти, походом воинским! Разору, огню предати и вежи, и дворцы, и храмы Иеговы-бога! Чтоб не совались на земли росские боле никогда.

– И часто суются?

– Да сейчас-то не так… А раньше бывало! Но гостей наших заморских примучивают, и богатства у них полно.

Женька лукаво прищурилась:

– Так хазары – гады, потому что гостей примучивают или потому что богатств у них полно?

– Что? – Князь посмотрел супруге в глаза неожиданно гневным взглядом. Покусал ус: – Умна ты не в меру, Малинда.

– А ума много не бывает!

Исправляя ситуацию, хитрая женушка немедленно обняла мужа за плечи и, притянув к себе, поцеловала в губы. Целовала долго и жарко, чувствуя, с какой жадностью шарят по всему телу крепкие мужские руки, гладят плечи и спину, забираются под лямки туники, сквозь тонкое платье лаская тугую грудь. Женька уже и сама не выдерживала – живая все ж!

На миг отпрянув, покусала губы, шепнула:

– Давай! Я хочу тебя… Прямо здесь!

– Могут увидеть.

– Увидят, так пусть завидуют – ты князь или кто?

Томно прикрыв веки, Женька нагнулась, потянула подол, открывая коленки, бедра…

Зарычав, словно раненый зверь, юный князь подхватил ее на руки и, словно древлянин, потащил в кусты, уронил, уложил на мягкую травку, набросился…

– Тише, тише… нежней!

Княжна сама стащила с мужа рубаху, запустила руку в порты…

Святослав дернулся:

– Ах… Сладко как, сладко!

– Еще не так будет, – томно закатывая глаза, пообещала дева. – Ах…

Оба унеслись неизвестно куда – то ли проваливаясь в волшебную страну сладкой неги и страсти, то ли, наоборот, возносясь к небесам. Вокруг пахло клевером, неподалеку, в кустах бредины, заливался-пел соловей, и прозрачные зонтики одуванчиков, гонимые теплым ветерком, падали на сплетенные, охваченные негой тела.

– Охх!!! – выдохнув, упал на Женьку супруг. – Вот уж не знал, что ты так можешь.

Княжна не отвечала, расслабленно разглядывая облака.

– Ты очень красива, мила. И много чего умеешь… не ожидал. Как ромейка!

– Я? Как ромейка? – обиженно фыркнула дева. – Да я намного лучше и, кстати, умней! Правда, тебе мой ум не нравится почему-то… Разве у великого князя должна быть глупая жена?

– Ты у меня самая лучшая! И всегда ею будешь. Клянусь Перуном, я сделаю тебя старшей женой.

– Что-о? А, вы ж язычники, совсем забыла. Слушай, Славик, бывает у вас так, чтоб наоборот, жена одна, а мужей у нее – несколько?

– Корвой такая жонка зовется, ага! – Князь нахмурился, но тут же расхохотался. – Хотя у древлян, верно, бывает и так, запросто! Ой… как ты меня назвала?

– Славик. – Женька хлопнула глазами. – А что? Святослав – как-то слишком уж официально, длинно. Святик – совсем уж по-детски, а вот Слава – как раз то, что доктор прописал.

– Слава… – погладив женушку по груди, негромко повторил молодой человек. – Слава – это добро, славно!

– Слава – славная, – передразнила Летякина. – Масло масляное, а древность – древняя. Тавтология это называется, ага.

– Еще вятичей бы примучить. – Сунув в уголок рта сорванный стебель, Святослав принялся рассуждать вслух. – Вдруг, покуда на хазар ходить буду, нападут?

Натянув до колен платье, Женька лениво перевернулась на живот:

– А что, могут?

– Вятичи-то? Да кто их знает. Они ведь еще хуже древлян, далеко живаху, совсем уж в непроходимых чащах, мало кто про них добре ведает.

– Ну, надо же! – всплеснула руками княжна. – Хоть кто-то древлян хуже. Далеко, говоришь, эти самые вятичи живут?

– Далеко, за северянами. Чрез их земли можно к вашим весянам выйти. Долго идти, трудно, но можно. Реки, озера и там есть, волоки – путь торговый из хазар в варязи.

А вот это было уже интересно! Вот это Женька запомнила. Так, на ближайшее будущее… которого могло и не быть, если помнить Довмысла со Стемидом и злоковарную ведьму Криневеру.

Правда, прямо сейчас эту тему хитрая девчонка не поднимала, оставила на потом, до вечера. А уж вечером…

По углам просторной опочивальни горели позолоченные ромейские светильники, их дрожащий зеленоватый свет отражался в слюдяных переплетах окон, бликами играл на золотых и серебряных шашках, расставленных на плоской, в черно-белую клетку доске. Женька все время проигрывала и оттого злилась, смешно морща нос, Святослав же, подергивая усы, смеялся:

– Ну, ну, не дуйся! Сама ж сказала – по-честному будем играти. В кости умеешь?

– Во все умею, но так… плоховато.

– Тогда и не играй – проиграешься! Свенельд рассказывал, мол, третьего дня гридень его сам в кости самого себя проиграл ромейским торговцам. Пришлось отбивать да потом прилюдно казнити, дабы другим неповадно было.