В царствование императора Николая Павловича

— Николай Карлович, — осторожно сказал Пирогов, — а вы не думаете, что вместе с паровой машиной на вооружении кораблей придут и бомбические пушки системы Пексана. Это будет смертный приговор кораблям, построенным из дерева. Одна бомба, выпущенная из такого орудия, и деревянный корабль будет разбит, изломан, зажжен.

— Они уже пришли, Игорь Сергеевич, — нахмурившись сказал Краббе. — Я слыхал, что на Черном море в Николаеве, под наблюдением адмирала Лазарева, начато строительство 120-пушечного линейного корабля "Двенадцать Апостолов". Он будет вооружен бомбическими пушками. Кстати, Михаил Петрович потребовал, чтобы для Черноморского флота построили несколько пароходо-фрегатов и паровых судов.

— Так вот, Николай Карлович, — сказал Пирогов, — а теперь представьте, что с таким вот стопушечным парусным красавцем сойдется в бою паровое судно, без мачт, и покрытое снаружи стальными плитами. И вооружено это судно – назовем его броненосцем – будет всего несколькими бомбическими орудьями, но крупного калибра и дальнобойными. И что такой вот броненосец сделает с большим парусным кораблем?

Краббе задумался. Он почесал переносицу, посмотрел на линейный корабль, стоявший у пирса, покачал головой, и сказал. — Я думаю, что описанный вами, Игорь Сергеевич, бронированный монстр, сможет расправиться с деревянным парусным кораблем довольно быстро, и без всякого вреда для себя. Только, подобные, как вы говорите, броненосцы, будут неповоротливыми и тихоходными. И их паровые машины, которым потребуется много угля, не позволит им совершать дальние плаванья. Удел таких кораблей – прибрежные воды, где они, действительно, будут очень полезны.

— В общем, вы правы, Николай Карлович, — кивнул Пирогов, — но в таком мелководном и замкнутом водоеме, как Балтийское море, броненосцы смогут дать отбор любому иностранному флоту, как бы он ни был силен. И, тем самым, полностью обезопасить от вражеского нападения с моря на столицу Российской империи.

Примерно так же они будут полезны и на Черном море. Несколько таких кораблей надежно защитят побережье Крыма, Севастополь, Одессу и устье Днестра и Дуная. В мелководном Азовском море они отразят нападение самого сильного флота противника.

— А как защитить наши рубежи на Тихом океане и на Севере? — поинтересовался Краббе, — вы мне не поверите, Игорь Сергеевич, но сегодня я услышал от вас столько нового и интересного, что теперь пищи для размышлений мне хватит надолго.

— Николай Карлович, — улыбнулся Пирогов, — я вам рассказал только про десятую часть того, что можно сделать для усиления русского флота. Это жизненная для нас необходимость. Помните, что говорил Петр Великий, основатель этого города и крепости: "Всякий потентат – сиречь, государство – который армию имеет – одну руку имеет, а который флот имеет – две руки имеет". Вот и надо сделать так, чтобы государство Российское не было одноруким уродом…

Белеет парус одинокий

Так, за разговорами, Пирогов и Краббе дошли до дома Главного командира Кронштадтского порта, который находился на Княжеской улице. Игорь хорошо знал этот дом. Но выглядел он в XXI веке не совсем так, как в веке XIX-м. На нижнем этаже этого здания сейчас находилась канцелярия, хозяйственные отделы, второй этаж был отведен под квартиру Главного командира, а на третьем этаже – царская квартира, где останавливались члены царской семьи, когда посещали Кронштадт.

Николай Карлович, видимо, получив соответствующее поручение и все необходимые полномочия от императора, смело вошел в дом Главного командира Кронштадтского порта, коим в это время был проставленный русский мореплаватель, вице-адмирал Фаддей Фаддевич Беллинсгаузен.

Переступая порог этого дома, Пирогов почувствовал невольное волнение.  Еще бы – он сейчас увидит человека, который открыл целый континент. Возможно, что Антон когда-нибудь усовершенствует свою машину времени, и можно будет увидеть и потолковать с самим Христофором Колумбом. Но будет ли это – неизвестно. А вот первооткрыватель Антарктиды – перед ним, приветливо здоровается с человеком из будущего, и гостеприимно приглашает присесть к столу, и отведать холодного хлебного кваса – только что из ледника.

— Спасибо, Фаддей Фадеевич, за честь, — поблагодарил его Пирогов, прихлебывая кисловато-терпкий квас из глиняной кружки, и с любопытством разглядывая мужественное лицо просоленного морскими ветрами адмирала, — я счастлив видеть человека, открывшего целый континент, и тем прославившим себя и наше любимое Отечество.

— Благодарю вас, Игорь Сергеевич, — кивнул головой с высокими лобными залысинами Беллинсгаузен, — а вы, как я посмотрю, тоже имеете отношение к морю. Я не ошибся?

— Нет, Фаддей Фадеевич, — ответил Пирогов, не ошиблись. Буквально накануне моей поездки в Кронштадт, я вернулся из дальнего плаванья.

— И где же вы, Игорь Сергеевич, были – если не секрет? — спросил заинтригованный адмирал.

— На Тихом океане, — ответил Пирогов, — на Курилах, потом заходил в Петропавловск на Камчатке, а затем в порт Корсаков на острове Сахалин.

— То есть, вы были на Курильских островах, потом в Петропавловской гавани, а далее… — тут Беллинсгаузен подозрительно посмотрел на своего гостя, — как вы сказали, порт Корсаков? На острове Сахалин? Так вы, милостивый государь, полагаете, что Сахалин не полуостров, как считал знаменитый Лаперуз, а остров? Между прочим, я сам в свое время пытался решить этот вопрос, да так и не сумел из-за скверной погоды найти фарватер в Амурском заливе.

— Вот так и палятся разведчики, — с грустью подумал про себя Пирогов, — башка дурная – и как я позабыл, что здесь еще считают, что Сахалин – полуостров, а порт Корсаков японцы начали строить только в 1907 году. Надо как-то выкручиваться…

А Беллинсгаузен тем временем с любопытством смотрел на своего странного гостя.

— А на каком корабле вы, Игорь Сергеевич, совершили свое дальнее путешествие? — спросил он, — и в качестве кого? Я сразу понял, что вы моряк, но какой у вас чин мне неизвестно?

— Во, влип, — подумал Пирогов, — как ему соврать поправдоподобнее? Ведь не скажешь же адмиралу о том, что он в качестве стармеха на сухогрузе побывал на Камчатке, Курилах и на Сахалине.

Он почесал затылок, и бросил умоляющий взгляд на Краббе. Тот покачал головой, и пожал плечами – дескать, выбирайся, как сможешь из западни, в которую сам и забрался. Ведь за язык тебя никто не тянул.

— А, ладно, — подумал Игорь, — будь что будет. Не съест его ведь Фаддей Фадеевич. Он, хоть и побывал на островах в Океании, где живут людоеды, но привычек употреблять в пищу ближних своих не замечен. Да, к тому же, по отзывам людей, его знающих, Беллинсгаузен был человеком порядочным, добрым.

— В общем, так, Фаддей Фадеевич, — сказал он, — я расскажу вам о своем плаванье, только попрошу все услышанное здесь от меня сохранить в секрете. Вы потом сами поймете – почему. Кстати, Николай Карлович, — Пирогов обратился к Краббе, который с любопытством прислушивался к их диалогу, — я вас тоже попрошу об этом.

— Игорь Сергеевич, — немного подумав, сказал адмирал, — я согласен сохранить в секрете наш разговор. Но, при одном условии – если все, что вы мне расскажите, будет не во вред государю и России.

— Я тоже обещаю молчать, — добавил Краббе. — Его величество, отправляя меня с вами, тоже предупреждал меня держать язык за зубами. "Запомни, лейтенант, — сказал он, — человек, которого ты будешь сопровождать, непростой. Кто он и откуда – тебе знать не положено. А буде сам захочет что-то сказать – ничему не удивляйся. И знай – все, что он ни скажет – все чистая правда".

— Тогда, господа, — начал Пирогов, — слушайте. В общем, я прибыл в Санкт-Петербург из Санкт-Петербурга XXI века…

— Не может быть! — хором, не сговариваясь, воскликнули Краббе и Беллинсгаузен.

— …Хотя, — задумчиво сказал адмирал, — в таком случае, из ранее вами сказанного, Игорь Сергеевич, многое становится понятным.

Так значит, Сахалин – все-таки остров? И принадлежит он России?.. А как часто в вашем времени корабли ходят в кругосветные плаванья?

— Эх, Фаддей Фадеевич, — со вздохом сказал Пирогов, — специально вокруг света корабли давно уже не ходят. Да и ни к чему теперь это. Неоткрытых земель в мире уже не осталось. Хотя, есть корабли гидрографические и научно-исследовательские. И ходят они в самые дальние точки земного шара, в том числе и в Антарктиду. А там, кстати, уже много лет находятся российские научно-исследовательские станции, одна из которых носит имя ваше, Фаддей Фадеевич – станция "Беллинсгаузен"…

— А как называются другие станции, — с волнением в голосе спросил Игоря адмирал.

— Две из них названы в честь кораблей вашей экспедиции – "Восток" и "Мирный", а еще одна – в честь вашего спутника и нынешнего командующего Черноморским флотом – "Новолазаревская". Почему "Новолазаревская"? Потому что она была открыта взамен станции "Лазаревская".

— Игорь Сергеевич, — буквально подпрыгивая от нетерпения, сказал Краббе, — а что будет со мной? Или это секрет?

— Если я вам, Николай Карлович, скажу, что вы станете управляющим Морским министерством, то вы мне, наверняка не поверите? — с усмешкой сказал Пирогов.

— Довольно, лейтенант, — повелительный голос адмирала вернул разговор в деловое русло, — о нас грешных еще будет время поговорить. Что произойдет с нашей Россией? С нашим флотом? Вы можете сказать об этом?

— Извините, Фаддей Фаддевич, — вот это самое я не имею права вам рассказать без разрешения государя, — с сожалением развел руками Пирогов. — Но, как мне кажется, таковое разрешение будет дано. Ведь с кем-то мне надо будет поговорить о том, что надо будет сделать для того, чтобы наш Российский флот стал самым сильным в мире. Для того есть и возможности, и необходимость. Чего-чего, а врагов у России всегда хватало…

Лучший способ обороны…

Разговор трех моряков продолжился после небольшого перерыва на кофе. Вестовой адмирала накрыл стол, принес кофейник с горячим ароматным напитком, чашечки с блюдцами и тарелку с бисквитами. Краббе и Пирогов предпочли бы выпить кое-что покрепче, но намекнуть об этом адмиралу не решились.

После того, как кофе было выпито, а вестовой убрал со стола, разговор продолжился. И, если Краббе интересовали больше вопросы конструкции кораблей будущего, то для Беллинсгаузена главным были принципы использования флотов во время войны на море.

— Уважаемый Игорь Сергеевич, — сказал он, — мы, морские служители нашего государя, обязаны быть готовы к тому, чтобы с оружием в руках защитить нашу матушку Россию. А как вы правильно недавно сказали, враги у нас были, есть и, наверное, еще будут.

— Да, Фаддей Фаддеевич, именно так, — ответил Пирогов. — И вы прекрасно знаете – с какой из европейских держав, обладающей, кстати, самым сильным флотом, у нас все время происходят недоразумения.

— Вы имеете в виду Британию? — осторожно спросил Беллинсгаузен. — Да, Игорь Сергеевич, с этой страной, которая почему-то считает себя владычицей морей, нам, как мне кажется, рано или поздно придется воевать. Только дело это будет нелегкое. На суше мы не можем нанести ей поражение, из-за того, что Британия расположена на острове. А на море… На море наш флот гораздо слабее английского. Государь, конечно, делает многое для того, чтобы русский флот имел сильные корабли с опытными экипажами. Но, с королевским флотом нам пока трудно тягаться.

— Так что же, надо сидеть сложа руки, и спокойно смотреть на то, как британцы на морях и океанах диктуют свою волю мореплавателям других стран? — спросил Краббе. — Ведь есть, наверное, способы, поставить на место этих наглых британцев?

— Есть, конечно, — ответил Пирогов, — только надо найти уязвимое место Британии, чтобы ударить в это место, чтобы гордые милорды поджали хвосты, и больше никогда не замышляли ничего худого в отношении России.

— И что это за уязвимое место Британии? — с интересом спросил Краббе. — Я, кажется, догадываюсь – что вы имеете в виду? Речь идет о действиях на торговых путях англичан?

— Именно так, — с улыбкой ответил Пирогов. Подумайте только – сколько неприятностей могут доставить англичанам русские крейсера, захватывающие в открытом море британские торговые суда. Ведь Британия – островная держава, которая не может обходиться без поступления извне продовольствия, сырья для фабрик и заводов.

— Вы рассчитываете, что можно сделать то, что не удалось Наполеону Бонапарту? — спросил Беллинсгаузен. — Я говорю о "Континентальной блокаде", которая, несмотря на все старания французского императора, закончилась неудачей.

— Наполеону не удалось вывести в море десятки крейсеров, он больше уповал на запрет торговли с Британией для европейских государств, — ответил Пирогов. — А вот, если бы ему удалось установить морскую блокаду самой Британии…

— И как, собственно, вы предполагаете осуществить эту блокаду? — поинтересовался адмирал. — Ведь корабли в море не могут находиться бесконечно. Им нужна вода, продовольствие, боеприпасы, отдых для команды, наконец.

— Вы правы, Фаддей Фаддеевич, — сказал Пирогов. — Но, выход все же есть. Для начала надо построить несколько десятков быстроходных кораблей, которые легко бы догоняли и захватывали тихоходные транспортные суда, но смогли бы уйти от быстроходных вражеских фрегатов. Вы видели так называемые балтиморские клипера? Это корабли, построенные в Америке, во время войны между Британией и Североамериканскими Соединенными штатами, прорывали блокаду англичан, уходя от кораблей и фрегатов противника. А в 1833 году на воду был спущен большой трехмачтовый балтиморский клипер "Энн Мак-Ким".

— Да, я слышал много удивительного об этом корабле, — задумчиво сказал Беллинсгаузен. — Он быстроходный, и несет много парусов. А вот орудий на него много не поставишь – корпус у клипера узкий, да и перегрузить его тяжелыми пушками тоже нельзя.

— А кораблю-истребителю торговли много пушек и не надо, — ответил Пирогов. — Он должен не вести бой в составе линии, а нападать на британские торговые суда, как во время войны с Наполеоном летучие партизанские отряды нападали на французские обозы. Налетел, захватил, утопил, и продолжил снова свою охоту. Снабжение – воду, продовольствие и порох – можно забирать с захваченных вражеских торговых кораблей. Что же касаемо отдыха экипажей… Нужно основывать военно-морские базы для наших крейсеров на островах, лежащих неподалеку от морских торговых путей.

У меня есть атлас карт, которые я взял с собой из будущего. На этих картах есть не только неоткрытые еще острова, но и указаны глубины, течения, словом все, что даст возможность нашим кораблям свободно крейсеровать по всем морям и океанам.

— Вот как! — обрадовано воскликнул Беллинсгаузен, — да вашим картам, Игорь Сергеевич, просто нет цены. И мысль ваша о крейсерской войне с Британией мне тоже понравилась. Как вы понимаете, решать сей вопрос будет государь со светлейшим князем Меншиковым – военно-морским министром и генерал-губернатором Великого княжества Финляндского…

— Фаддей Фаддеевич, вы ведь помните, о чем мы с вами договаривались в самом начале нашего разговора, — напомнил адмиралу Пирогов, — о том, что здесь было сегодня сказано, никто больше не должен знать. Государю известно обо всем, и этого достаточно. Теперь и вы с Николаем Карловичем приобщились к одной из величайших тайн в мире.

— Я все понимаю, Игорь Сергеевич, — кивнул адмирал. — Знали бы вы, как мне хочется побывать в будущем, чтобы своими глазами увидеть корабли, на которых наши потомки ходят по морям и океанам. Может быть, мне удастся там побывать? — Беллинсгаузен вопросительно посмотрел на Пирогова.

Тот лишь развел руками, всем своим видом словно говоря. — Дескать, я бы и рад, но решать сей вопрос не мне, а только одному человеку – государю императору Николаю Павловичу.

— А вы, Николай Карлович, — обратился он к Краббе, — готовьтесь к большой и трудной работе. В нашей истории именно вы создали русский паровой и броненосный флот. Думаю, что и в вашей истории вам придется заниматься тем же самым.

— Ну, Игорь Сергеевич, — улыбнулся адмирал, — а меня вы что, совершенно в расчет не берете. Я тоже могу сделать многое полезное для нашего флота. Хотя, конечно, уже годы у меня не те. Но, и на берегу для меня, наверное, тоже найдется работа.

— Вот уж чего-чего, а работы всем хватит, — сказал Пирогов, вставая, и тем самым показывая, что долгий и полезный для всех разговор подошел к концу. Фаддей Фаддеевич, если бы мы не рассчитывали на вас, то я бы сегодня не был бы вашим гостем. Просто у вас достаточно много работы по начальствованию над Кронштадтом. А Николай Карлович пока сейчас относительно свободен, и по указанию государя считается как бы прикомандированным к нам – гостям из будущего.

— Я все понимаю, Игорь Сергеевич, — кивнул адмирал, — и признаюсь вам, что очень рад своему знакомству с вами. Буду чрезвычайно рад видеть вас у себя. Можете рассчитывать на мое полное содействие и помощь. Честь имею!

— Честь имею! — Пирогов склонил голову перед великим мореплавателем. — Фаддей Фаддеевич, я тоже весьма доволен сегодняшней встречей. Надеюсь, что мы с вами увидимся, и не единожды. Всего вам доброго…

В мире прекрасного

Пока мужчины решали свои глобальные задачи по переустройству мира, Ольга Румянцева решила заняться чисто дамскими делами. А именно, прогуляться по Невскому, а потом навестить Карла Брюллова. Ей было жалко этого талантливейшего художника, который попал в немилость петербургскому обществу из-за своей неудачной женитьбы. Его супруга и ее родственники оклеветали Брюллова, обвинив его во всех смертных грехах. К тому же они имели наглость потребовать, чтобы художник выплачивал своей супруге, которая состояла в любовной связи с родным отцом, что-то вроде алиментов.

Ольга отправилась на Васильевский остров, где в казенной квартире Петра Клодта при Академии художеств проживал сейчас несчастный Брюллов. Она помнила об обещании, которое дала на балу в доме Энгельгарта. Еще бы – ведь Ольга совсем недавно и представить себе не могла, что ее портрет будет рисовать САМ Брюллов!

Ольга хорошо знала здание на набережной со сфинксами из Фив, которые появились здесь в 1834 году. Полюбовавшись на мрачных изображения египетских полульвов-полулюдей, она спросила у служащего Академии, как ей найти квартиру господина барона фон Клодта. Служащий, посмотрев на нарядное платье барыни и на дорогое колье на шее Ольги – подарок императора – почтительно склонился перед ней и предложил проводить до квартиры господина барона.

Петр Карлович Клодт, хотя и был чистокровным немцем, потомком крестоносцев из Вестфалии, оказавшихся позднее в Ливонии, но душой был русским. И немудрено – детство и юность он провел в Омске, где был очарован величием российских просторов и широтой сибирской души. В Петербурге он окончил артиллерийское училище, но, в отличие от своих воинственных предков, решил стать не военным, а скульптором. Лучше всего у него получались лошади, изображать и лепить которых он начал еще с детства. Женился Петр Карлович на племяннице жены знаменитого скульптора Ивана Мартоса, Иулиании – или как ее все называли – Уленьки Спиридоновой.

Супруга Клодта была бесприданницей, да и барон, несмотря на свою пышную родословную, был нищ, как церковная крыса. Но его скульптуры лошадей пришлись по душе императору Николаю I, Петр Карлович стал получать заказы, финансовые дела его поправились, и семейство Клодтов выбралось из бедности. Дом барона был всегда открыт для гостей. И душой его была хозяйка – добрая, неунывающая и улыбчивая Уленька.

Именно она встретила Ольгу, и приветливо поздоровавшись с гостьей, проводила ее в комнату, где нашел убежище от сплетен и досужих пересудов Карл Брюллов.

— Карлуша, тут к тебе гости, — сказала баронесса, постучав в дверь. — Ольга Валерьевна говорит, что ты пригласил ее для того, чтобы нарисовать ее портрет…

— Спасибо, Уленька, — ответил Брюллов, — все именно так. Я попросил мадемуазель Ольгу посетить бедного художника в его скромной обители, и оказать честь попозировать ему. Проходите, Ольга Валериевна, заранее прошу у вас прощения за беспорядок в моей мастерской. Если вы готовы, то можно сразу приступить к работе.

Ольга с любопытством осмотрела комнату, сплошь заставленную неоконченными картинами, эскизами и рисунками. Она вспомнила, что Брюллов, по отзывам современников, был натурой увлекающейся, и часто бросал работу над еще незаконченной картиной, начиная рисовать новую, сюжет которой захватывал его. Порой он возвращался к неоконченному шедевру, порой, он так и стоял в углу, и у Брюллова все не доходили до него руки.

— Садитесь вот сюда, Ольга Валерьевна, — сказал он, указывая на кресло, стоявшее у окна. — А впрочем… Нет, пожалуй так будет лучше. Вы посидите, а я похожу немного, посмотрю на вас…

— Карлуша, — робко спросила баронесса, — а можно я тут у вас посижу, посмотрю на то, как ты работаешь? Я буду тихонечко сидеть, никому не помешаю…

— Уленька, — с улыбкой сказал Брюллов, — ведь ты же прекрасно знаешь, что я не могу ни в чем тебе отказать. Оставайся уж… Только, не мешай мне – ведь ты знаешь, что когда я работаю, то я не ручаюсь за себя, и могу накричать на тебя. А мне очень не хочется этого делать…

— Ну вот и договорились, — с промолвила довольная Уленька, — ты, Карлуша, просто ангел. Хотя иногда бываешь излишне горяч. Но все равно, я очень тебя люблю…

И она, тихонечко уселась в углу комнаты, превращенной в мастерскую художника. А Брюллов, отбивая ладонью ворс на кисти, стал ходить вокруг Ольги, пристально разглядывая ее.

— Любопытно, — рассуждал он вслух, погруженный в какие-то свои мысли. — Ольга Валерьевна, а откуда вы приехали в Петербург? У вас какой-то особый взгляд, словно вы не от мира сего. Я бы с удовольствием изобразил вас в виде античной Сивиллы, которая знает все – прошлое, настоящее и будущее…

— Знаете, Карл Павлович, — с улыбкой сказала Ольга, — если я расскажу вам всю правду о себе, то вы мне просто не поверите. Впрочем… А насчет Сивиллы – я действительно могу рассказать о будущем. Только зачем?

Услышав последние слова, сказанные своей гостьей, Брюллов вздрогнул, и уронил кисть. — А ведь я почти угадал, — пробормотал он, — я еще тогда, на балу, увидел в вашем лице, ваших глазах, нечто такое… Скажите, ради всего святого, какое будущее ждет меня?

— Скажу только одно, — ответила Ольга, для всех вы и через сто лет останетесь великим художником, и картинами вашими будут любоваться и восхищаться потомки. А про вашу личную жизнь я ничего говорить не буду. Сказав про нее, я внесу смятение в вашу душу. А мне этого очень не хочется.

Брюллов сел на стул. Похоже, что слова, сказанные его таинственной гостьей, ошеломили и потрясли его. Натуры творческие, к коим он, несомненно, принадлежал, вообще чувствительны ко всему удивительному и непонятному. Сейчас его пугала, и в то же время, словно магнитом притягивала к себе его новая знакомая. Художнику еще больше, просто до зуда в ладонях, захотелось нарисовать ее портрет.

Ольга, видя на выразительном лице Брюллова отражение всех его мыслей, улыбнулась.

— Карл Павлович, — сказала она, — я пришла к вам, как великому художнику, и я почту за честь, если вы своей волшебной кистью на века запечатлите мой скромный облик. А прочих делах, давайте, поговорим потом.

— Ах, Ольга Валерьевна, — неожиданно подала голос баронесса Клодт, — я мало что поняла из вашего разговора, но мне стало ясно, что вы знаете какую-то страшную тайну. Вам известно наше будущее, а я, как любая женщина на свете, хотела бы заглянуть в это будущее.

— Ульяна Ивановна, — ответила Ольга, — у вас замечательное будущее, замечательные дети, любящий муж, множество друзей. Вы человек, которому можно только позавидовать. По-хорошему позавидовать… Вот единственное, что я могу сказать вам…

Карл Брюллов, покачал своей большой головой, заросшей густой рыжей шевелюрой, и снова взяв в руки кисть, присел к мольберту. Он пристально посмотрел на Ольгу Румянцеву, вздохнул, и сделал первый мазок на холсте…

Снова в будущее

Адини снова собиралась покинуть Санкт-Петербург XIX века, и отправиться в город с тем же названием, только в век XXI-й. Подошло время показаться Роберту Семеновичу – врачу, к которому недавно привел ее доктор Кузнецов, чтобы исцелить от страшного недуга. Адини исправно принимала таблетки, которые ей велел принимать доктор, а Ольга Валерьевна исправно колола ей в ягодицу лекарство. И теперь надо было снова предстать перед смешным, и в то же время строгим Робертом Семеновичем, чтобы проверить – как идет лечение.

С Адини в будущее отправлялась ее дуэнья – Ольга Валерьевна Румянцева – и Сергеев-младший. В свое время Николай отправлялся, как поняла великая княжна, по каким-то своим служебным надобностям. Но, Ольга Валерьевна шепнула ей, что Николай сам напросился сопровождать их, убедив императора, что за его дочерью нужен пригляд не только пригляд, но и охрана. Мол, мазуриков и в будущем полно, а кто, как не такой бравый молодец, как Николай сможет надежно ее защитить.

Император молча кивнул, и задумчиво посмотрел на сияющее лицо Сергеева-младшего. Он был человеком неглупым, хорошо разбирающимся в людях, и кое-какие выводы из увиденного и услышанного (а также доложенного ему доброхотами) уже сделал. Но пока Николай Павлович хранил молчание, делая вид, что он ничего не замечает.

Конечно, он легко мог бы пресечь так неожиданно вспыхнувший роман между новоявленными "Ромео и Джульеттой". Например, отправить дочку погостить к родственникам жены в Пруссию. Но, он очень любил Адини, и прекрасно понимал – как тяжело ей будет пережить разлуку с любимым человеком.

К тому же Николай помнил, что Адини тяжело больна, и без лечения врачами из будущего ей не выжить. Вполне вероятно, что тоска погубит ее еще быстрее. Уж пусть все идет так, как идет. Адини поправится, Сергееву-младшему император подберет красавицу жену из знатного и богатого семейства. Юношеская влюбленность дочери, как считал император, пройдет сама собой. Тут, главное, не делать резких движений и торопить события.

Цесаревич Александр Николаевич тоже попытался было удрать в будущее, но тут отец проявил принципиальность, напомнив о том, что ему надо заняться устройством семейного гнездышка в Аничковом дворце.

А Ольге Румянцевой ехать к домой в XXI век ужасно не хотелось. Если говорить честно, то она влюбилась. Влюбилась в милого, немного смешного, взбалмошного и ужасно несчастного Карла Павловича Брюллова… Он нарисовал-таки ее портрет. Сделал на одном дыхании, не отрываясь от холста, с каким-то бешеным азартом, словно боясь потерять то, что он увидел в этой необычной женщине.

Когда Брюллов положил кисть, и обессиленный рухнул на стоявший в углу мастерской кожаный диван, Ольга на цыпочках подошла к мольберту, и осторожно посмотрела на свое изображение. Посмотрела, и охнула. Это был шедевр. Конечно, картина еще не была закончена – надо было еще прорисовать детали, проработать фон, но лицо Ольги было запечатлено на ней полностью. Она завораживало и пугало. Завораживало своей красотой и светом, исходящим от него. А пугало взглядом, который, казалось, проникал в саму душу того, кто смотрел на изображение женщины из будущего.

— Ой, Ольга Валерьевна, — воскликнула незаметно подошедшая, и с любопытством взглянувшая на портрет Уленька Клодт, — это чудо какое-то! Карлуша, друг мой, ты сегодня превзошел сам себя! Это чудо! Я сейчас сбегаю, позову Петрушу – пусть он посмотрит на твою картину. А вы, Ольга Валерьевна, не отобедаете с нами? Останьтесь, я вас очень прошу… Честно говоря, я знаю вас совсем немного, но мне кажется, что мы знакомы с вами всю жизнь… Вы, словно нездешняя какая-то, неземная…

— Да, Ольга Валерьевна, — подал наконец голос пришедший в себя Брюллов, — останьтесь. Давно я не рисовал с таким вдохновением, как сегодня. Вы, словно муза, которая коснулась меня своим крылом, и я снова готов творить…