Литературная Газета 6534 ( № 48 2015)

Но не интертекстом саратовский умелец интересен, а технологией монтажа. В «Первом втором пришествии» он лихо комбинировал мотивы «Любимова» и «Евангелия от митьков». В «Участке» персонажи «Деревенского детектива» разыгрывали интригу «Шведской спички». Сущим оксюмороном выглядит «Висельник», где архискверная достоевщина зачем-то пересказана выморочным волапюком советских деревенщиков: «хамствовать», «побухтистее», «с ошарашинкой», «неженство» (от «неженки») и пр.

На нынешнем безрыбье хроническая цитатность слывёт невиданным полётом мысли. Что ж, очередной привет от лаодикийского ангела: и плебеи сыты, и интеллектуалы целы.

Последние приклеили на слаповскую прозу ярлык «авантюрно-философская» и на том успокоились. Точнее, А.С. их успокоил: «Мне это интересно – попробовать поиграть со своим предполагаемым читателем в некий жанр, сделать несколько шагов ему навстречу, слегка его обмануть, начать лихо и весело, а когда он догадается, что речь идёт об очень серьёзных вещах, может быть, даже философских, уже будет поздно. Он уже вчитался!»

Оно конечно, лестно числить себя культуртрегером. Опять же со классики в полк, со мыслители в лик, в белом венчике из роз… К несчастью, тезис о миддл-литературе, располагающейся между бульварной и элитарной, – лишь мантра для самогипноза. Подробности у Вильяма нашего Шекспира: «Скорее красота стащит порядочность в омут, нежели порядочность исправит красоту». Примером тому Пелевин, утопивший эзотерические мемы в похабных каламбурах вроде «За Е. Боннэр!». В подобной синергии жанров попса начинает и выигрывает, и А.С. не исключение.

Фольклорный персонаж таскал с завода детали в надежде собрать детскую коляску, но неизменно мастерил пулемёт. Со Слапов­ским приключился тот же казус: вечный ситком на выходе, несмотря на самые разные детали от самых разных производителей.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ

«Я очень брезгливо отношусь к дурно написанным текстам – будто вошёл в лифт, где недавно проехала компания бомжей. До физиологического отвращения».

А. Слаповский. Интервью журналу Psychologies

Было бы несправедливо утверждать, что А.С. абсолютно безлик. Опознать его можно по некоторым специфическим признакам.

Скажем, по героям, чья фамилия начинается с отрицательной частицы: Непрядвин, Неядов, Невейзер – с ними обязательно что-нибудь этакое, да случится.

Или по красавицам, которые поголовно Нины (см. «Качество жизни», «Участок», «Висельник»).

Или по цветам невинного юмора. «Участок»: кобеля Цезаря селяне кличут то Цеденбалом, то Циррозом, то Целлофаном – очень смешно; жаль, что Цырик незаслуженно забыт. «Поход на Кремль»: министр в дерьме извалялся. Ещё смешнее, ага.

Или по идиолектам. Я уже говорил, что Слаповский предпочитает посконную простоту фразы – и правильно делает, между прочим. При попытках выстроить более-менее сложную конструкцию дипломированный филолог теряется и косноязычит, будто пэтэушник на экзамене. Как правило, при этом страдает анатомия персонажей. Руки у них наделены сердцем ( «сердобольная рука» – см. «Участок») и странным образом соединяются с пищеводом («тощая, вскормленная акридами рука» – («Висельник» ) . Скуловые кости подвижны ( «скулы заиграли» – там же) – как только глаза не выпадут? Пуще всего озадачивает портрет красавицы (Нины, естественно): «Грудь, вот одна, а вот другая, венерины холмы, как поэты говорили» («Висельник»). Алексей Иванович, да ведомо ли вам, что называют по-латыни mons veneris? Два лобка на груди – сюр высокой пробы. Да-а, поспешил Магритт умереть, то-то были б иллюстрации!

Или по тотальному отсутствию смысла. Но это уже отдельная тема.

В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО КОНЦЕПТА

«Без катарсиса не только в драме, но и вообще в искусстве всё становится бессмысленным абсолютно. Ну, занимательность – хорошее свойство, но это же для собак Павлова – первая сигнальная система».

А. Слаповский.  Интервью интернет-журналу «Драматургия»

Не люблю спойлеры, но тут без них не обойтись.

Итак, «Поход на Кремль»: начинающего виршеписца убили в милиции. Понятно: погиб поэт, невольник чести. Несчастная мать с мёртвым сыном на руках отправляется в Москву требовать справедливости. Понятно: «Пьета» – Тициан, Микеланджело и Ван Гог в одном флаконе. По пути к ней присоединяются все кому не лень, и Mater dolorosa теряется в фарсовом сонмище статистов с ильфопетровскими фамилиями: Скунсевич, Бездулов, Струдень, Синистрова – их в общей сложности 121. Это не считая безы­мянных. Или неодушевлённых, поскольку в книжке любая тварь дрожащая право имеет – хоть бы и этикетка от минералки: «Прочитал этикетку: «Сурожская», природная минеральная питьевая. Перевернул. С обратной стороны было написано: «Вода гидрокарбонатная кальциево-магниевая. ТУ…» Дальше много цифр. Потом: «Содержание основных ионов: гидрокарбонат (НСО sub 3 /sub ) – 250–450 мг/дм, кальций (Са sub 2 /sub +) – 10–150 мг/дм, магний (Mg sub 2 /sub +) – не более 100 мг/дм, общая минерализация – 0,3–0,7 г/дм» . Сущности, на страх Оккаму, множатся от страницы к странице без всякой на то нужды. Фабула, развалившаяся на микросюжеты, явно киношного происхождения: «10 долларов», «День полнолуния», «Магнолия»... Сшить все лоскутки хотя бы на живую нитку автору явно не по силам – приходится кое-как вымучивать коду: убиенный невзначай оживает (каталепсия), манифестанты расходятся. Текст не оставляет после себя ничего, кроме лютой оторопи. Ну перемазался министр дерьмом. Ну высказался полковник в духе армейских анекдотов: «Предупреждаю! Я давал присягу во имя, если кто, чести! Поэтому любого, кто только, то да! А то тоже мне!» Ну обнаружились у поэтессы позывы к фроттеризму. И?..

Примерно те же впечатления вызывает «Оно» – история гермафродита по имени Валько (средний род, если кто не понял). Валько учится, пишет претенциозные стихи, становится комсомольским функционером средней руки, женится на лесбиянке с транссексуальными наклонностями. И?.. Под занавес А.С. перебирает несколько вариантов клаузулы, но ни один не кажется ему удовлетворительным. Да ладно, хрен с ним, и так сойдёт…

По счастью, есть у меня единомышленники. Л. Данилкин: «Пока читаешь все эти анекдотцы и историйки, кажется, что лучше уж и быть не может, а как книжке конец, так на вопрос – зачем мне всё это рассказали? – слышишь лишь какое-то инфантильное ку-ку». И. Гулин: «Апофатический метод у Слаповского не работает. После снятия всех покровов лжи в центре оказывается не несказуемая истина, а удручающий пшик. Ничего».

Впрочем, при общей лаодикийской теплохладности другие варианты исключены: идеи в подобной среде не водятся, им нужна литература иного градуса. Так что вопрос о смыслах у А.С. – откровенно риторического свойства. С тем же успехом можно спрашивать, отчего так в России берёзы шумят. Однако А. Василевскому ещё в 90-е удалось найти ответ: «Повесть («Закодированный, или Восемь первых глав». – А.К. ) написана? Написана. Что сказано? Ничего… Она, как и множество произведений новейшей российской словесности, написана для того, чтобы быть напечатанной. Чтобы, возможно, быть отмеченной критикой. Чтобы, может быть, выдвинуться на премию… Ну и так далее. Не берите в голову».

Вот именно: не берите.

МЫСЛИ ВДОГОНКУ

«Из какой сырости и плесени (в хорошем смысле слова) заводятся у нас такие люди, совершенно непонятно».

А. Слаповский. «День денег»

Аксиома: писатель – не тот, кто пишет, а тот, кого читают. А потому остаётся в очередной раз повторить вслед за товарищем Кобой: других писателей у нас нет. Почему? Потому что нет других читателей. И только-то.

«Едет Пушкин в Китай...»

«Едет Пушкин в Китай...»

Литература / Литература / Колесо обозрения

Теги: литературный процесс , литературоведение

Взгляд на приморскую литературу последних лет

Как ни странно, в Год литературы практически оставлена без внимания литература регионов России. Казалось бы, вот долгожданный повод, реальная возможность расширить свой скованный либеральными ценностями кругозор и узреть, что есть писатели не только в Москве и в Питере, но и, представьте себе, в провинции! Да ещё и патриотически настроенные. Но у Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям своё представление о писателях и ареале их обитания: переступил заветную черту – тебе и премии, и поездки по всему миру, а остался за чертой – считай, и нет тебя вовсе... Качество же текстов большого значения не имеет. Но одно в них должно быть непременно: что-нибудь брезгливое о России. И не дай бог о любви к Родине. Это просто неприлично...

Но регионы наши, вопреки всему, живы. И создаются там хорошие книги. И у них есть свои читатели. Данный обзор дальневосточной литературы – тому подтверждение.

В первой половине 2010-х речь стоит вести уже не о выживании литературы на русских берегах Японского моря, а всё же о полноценной жизни. Хотя до её светлого будущего, без сомнения, далеко…

Начну с утрат. В апреле 2014-го ушёл из жизни Владимир Щербак – журналист и писатель, автор многих произведений коренной дальневосточной прозы. В июле ещё одна невосполнимая потеря – скончался один из лучших современных поэтов Вячеслав Протасов, человек потрясающей скромности и обаяния. В какой-то мере и пророк. Как напишет вскоре после его ухода поэт и очеркист Эльвира Кочеткова: «…опережая время, Вячеслав Протасов ответил на все вопросы, которые мы только ещё сумеем или пожелаем задать».

Главные особенности и тенденции, сложившиеся в приморской литературе с конца 1990-х годов, прошедшие через нулевые, в десятых годах и сохранились, и усилились.

Это прежде всего ощущение принадлежности к Востоку – Китаю, Японии, Корее. Темы, жанры, мотивы Востока у нас изначальны (одна Русская Атлантида в Китае – Русский Харбин 1898–1945 гг. чего стоят!) и регулярны , как морозы и жара из северного Китая, тайфуны из Японии, циклоны из Кореи. Эти влияния накатывают на русское Приморье частыми волнами и оставляют след отнюдь не на песке – от рассказов, больше похожих на туристический анекдот, но в которых угадываются звуки и даже запахи знаковых мест Пекина (Лора Белоиван. Зайцы с площади Таньаньмэнь. Литературный Владивосток, 2013), до эссе с меняющейся оптикой, настроенной и на панораму, и на деталь современной Японии, с маленькими монологами в стиле хокку Имярек-сан, с портом Ниигаты и современными русскими кораблями, развёрнутыми в сторону Японии, но в своём могучем достоинстве не жаждущими реванша за Цусиму (Владимир Тыцких. На другом берегу Японского моря. Литературный Владивосток, 2014).

Любопытнее всего то, что в Приморье сегодня приходит русско­язычная проза из Китая и Японии. Главный дирижёр Харбинского симфонического оркестра Лю Кэцзи в 2013 году передал редакции альманаха «Сихотэ-Алинь» рукопись очерка «Моя русская бабушка», написанную по-русски!

Четыре года во Владивостоке жила жена японского дипломата Бранка Такахаши, сербиянка по происхождению. В 2009-м она уехала в Токио, но оставила заметный след в приморской литературе в виде россыпи довольно «женских», психологически тонких рассказов на русском языке. Сегодня студенты Дальневосточного федерального университета изучают их в курсе регионального компонента. Писательница в данный момент реализует интереснейший проект: переводит современные рассказы дальневосточных (в основном) авторов для сербского издательства «Стефан Первовенчанный» из города Кралево, где раз в три месяца выходит «толстый» журнал «Повеля», который возглавлял известный сербский писатель Горан Петрович. Из приморцев уже переведены новые рассказы Елены Супрановой, Ольги Шипиловой, юных Киры Король и Марины Леоненко (по рекомендации преподавателя университета)…

В поэзии (вынесем за скобки тот факт, что редкий приморский стихотворец не пробовал себя в жанрах традиционной японской поэзии)зарубежный Восток стал не просто темой, но поводом, иногда и предметом довольно серьёзных мировоззренческих раздумий.

В литературном Приморье – в особенности в последние пять лет – образ моря даёт столько материала, что о нём без труда можно отозваться обзором объёмом в целый номер «ЛГ». Конечно, по-своему это логично. Во Владивостоке почти все улицы ведут к морю... Один из самых глубоких русских поэтов и публицистов, живущих в Приморье, Юрий Кабанков как-то с уверенностью назвал Раису Мороз автором самых приморских стихов . Не будем оценивать справедливость этого суждения, а просто процитируем начало её стихотворения «Сначала было побережье»:

Приморье – это означает

При море.

Морем и живём.

И где бы ни стоял мой дом –

воды полосочка живая

горит и гаснет за окном.

Оно всегда при мне, во мне.

Живу я будто на волне:

то вверх несёт меня движеньем,

то вдруг собьёт – я в пропасть рухну…

И место моего рожденья –

не город, не село,

а бухта.

С приходом Раисы Мороз на капитанский мостик альманаха «Литературный Владивосток» это издание совершенно преобразилось, из него была решительно удалена процветавшая там тема местных «литразборок»; к сотрудничеству при новом редакторе приглашены (за некоторым всё же исключением) лучшие местные авторы, в том числе дебютанты. Альманах стал гораздо более качественным изданием.

В прозе, в отличие от поэзии, общепризнанных (хотя бы на местном уровне) достижений в современной литературе Приморья поменьше. Иногда она опускается до уровня графомании. (Так же, впрочем, как и в местном «море литературы» о тайге – как вам шедевр стиля: «Окружающая природа радует глаз» из повести Ю. Меринова?) В рассказе «По морским законам», принадлежащем перу Александра Ткачука, находим скорее бюрократический отчёт о дозаправке корабля в море с соответствующими языковыми перлами: «…это зрелище оправдывалось знаниями, высоким профессионализмом наших капитанов».

Но говорить, что достижений в морской теме в последние годы вовсе нет, несправедливо. Взять, к примеру, повесть Владимира Щербака «Похождения бравого солдаматроса» («ЛВ», 2013). В ней и юмор, и неповторимый колорит морского похода, диалоги, настоянные на морской соли («Молчать, когда тебя спрашивают!», «А вдруг война или какое другое мероприятие?»), и матросские частушки. Стоит большого уважения книга В. Гамаюнова, Д. Смирнова и В. Тыцких «Поклон адмиралу», изданная в городе Арсеньеве (2014). Назовём также рассказ Александра Романова «К вопросу о жвака-галсе».

Впечатляет, например, развёрнутая метафора: жвака-галс – это небольшая цепь, которая служит для крепления большой якорной цепи к судну. Оказывается, нечто малое может удерживать нечто гораздо большее, прикрепляться к нему. А отсюда ещё один соответствующий образ, берущий исток из вышеупомянутого рассказа: в своё время в Приморской писательской организации служили Пушкин и Чехов (правда, не А.С. и А.П.). Звонят, бывало, из Москвы: «С кем я говорю? – С Пушкиным. – Издеваетесь?! Кто у вас ответственный секретарь? – Чехов».

Сегодняшний Пушкин, как наше всё, оказывается в русле главных тенденций, а стало быть, без тени сомнений едет на Восток. Из Приморья в Китай. И дальше. Пушкин не мог не предвидеть экономического взлёта Китая, а равно и нынешнего противостояния России и Запада. По крайней мере, по мнению Вячеслава Протасова (профессора Университета Тояма, что в Японии, в прошлом печатавшегося в нашем «Рубеже», – кстати, писали о нём и Кабанков, и Лобычев – стало быть, нашего!):

Едет Пушкин в Китай,

встала пыль над верстой полосатой.

Лопухи, иван-чай

за каретой несутся хвостатой...

Олег КОПЫТОВ, доктор филологических наук, остров Русский, ВЛАДИВОСТОК

Новые минские соглашения

Новые минские соглашения

Литература / Литература / Событие

Теги: литературный процесс

Очередная Международная конференция «Сохранение, поддержка и продвижение русской культуры и языка за рубежом», как всегда, затронула самые острые вопросы Русского мира. Приятно, что организаторы мероприятия, коими традиционно были Департамент внешнеэкономических и международных связей Москвы и Московский центр международного сотрудничества, построили работу так, что в ней не было излишних формальностей и официоза, а с первых же минут начался серьёзный и заинтересованный разговор. На пленарном заседании и на последующих секциях, проходивших в Доме Москвы в Минске, обсуждались многие темы, среди которых выделялись диспуты о необходимости создания положительного имиджа России за рубежом, гуманитарная борьба за русский язык как язык мирового общения, вопросы преподавания и существования русского языка в условиях зарубежья. Отрадно, что много времени уделили писателям, без голоса которых невозможно говорить всерьёз о русском языке, равно как и невозможно сделать надлежащие культурологические выводы. Во время конференции перед аудиторией выступили Валерий Поволяев, Сергей Белорусец, Максим Замшев, Константин Кедров, Елена Коцюба.

И пусть достигнутые в результате диспутов соглашения, на основе которых писалась резолюция конференции, не так широко освещались в прессе, как Минские переговоры лидеров «нормандской четвёрки», но значение их никак не меньше для развития русской культуры, для создания правильных и эффективных силовых полей внутри многообразного и подчас противоречивого русского мира.

Ведь сфера употребления русского языка во многих постсоветских республиках, как единодушно заметили участники конференции, увы, неуклонно уменьшается. И этот аспект также важно проанализировать, как и подъём интереса к русскому языку и культуре в странах Восточной Европы. Во время своеобразного «Минска-3» этот анализ начался. Дай бог, чтобы этот процесс привёл к ожидаемым результатам.

Николай СЕМЁНОВ

Не трогайте Шекспира…

Не трогайте Шекспира…

Литература / Литература / Писатель у диктофона

Теги: литературный процесс , литературоведение

«ЛГ»-досье

Игорь Олегович Шайтанов – российский критик, литературовед, доктор филологических наук (1989), профессор, заведующий кафедрой сравнительной истории литератур историко-филологического факультета РГГУ. Автор исследования по вопросам истории английской литературы, русской литературы XIX и XX вв. Главный редактор журнала «Вопросы литературы».

– Сегодня любое явление мировой культуры испытывает на себе давление со стороны – и, конечно, не может за себя постоять. Нуждается ли Шекспир в защите?

– Сегодня вся культура нуждается в защите. Но я бы назвал это не защитой, а восстановлением в правах. Когда ищут слоганы для нынешних юбилеев, то каждый юбиляр оказывается нашим современником – Шекспир прежде всех. Не нужно пытаться переводить Шекспира на современный язык. Важнее сейчас почувствовать себя его современниками, научиться понимать язык той эпохи. Но ведь не в этом основной тренд сегодняшних театров – давайте над Шекспиром поглумимся, низведём его до языка улицы. Поэтому я говорю, что нужна не защита, а восстановление в правах.

– Как вы относитесь к сокращению текстов для лучшей их доступности, восприятия?

– Есть часть населения, для которой культуры в широком смысле слова не существует. Хотя я смотрю на сегодняшнюю ситуацию с меньшим пессимизмом, чем, например, в 90-е годы, когда даже университетская молодёжь была задета осовремениванием, желанием посмеяться надо всем.

– Не возникала ли у вас мысль оградить памятники литературы законом, чтобы интерпретаторы не отходили далеко от текста?

– К таким вещам нужно подходить очень деликатно, потому что закон можно использовать по-разному. Я не очень понимаю, как защитить авторские права от интерпретаторов. Гораздо проще защитить в этом плане самого себя: к примеру, я перестал ходить в театры, где ставят современные варианты Шекспира. Меня удивляет, когда я слышу, что это авангард. На мой взгляд, это присваивание культуры. В своё время я позволил себе метафору по поводу Пелевина, которая обошла издания от New-York Times до бразильских газет, а она звучала так: «Пелевин претендует на то, что работает в пространстве культуры, но ведёт себя разрушительно, как интернетный вирус. Кому-то он кажется авангардом, хотя настоящий авангард – нечто другое. Но авангард или просто эксперимент в начале будет маргинальным явлением. Пусть утвердит себя, предъявит результат. А пока я против того, чтобы он получал государственную поддержку, да и не очень понимаю, как при таком стремлении к свободе можно отягощать себя гособязательствами. Пусть такой «авангардист» останется энтузиастом, бескорыстным творцом, способным найти или создать свою аудиторию».

– То есть нужно разделить понятия? Культуру поддерживать, а антикультура пусть экспериментирует?

– Всё, конечно, сложнее. В таком обмене обвинениями трудно до чего-то договориться. Мы им скажем: вы не культура, а они нам ответят: а вы культура вчерашнего дня. Авангард – это искусство, конечно, с одной стороны, абсолютно необходимое и в живописи, и в поэзии. Но беда его состоит в том, что столь заточенные приёмы легко повторяются. Поставленный на поток авангард перестаёт быть авангардом и превращается в банальность.

Лет десять назад я был в Ростове Великом. В музее «Ростовский кремль» попал в небольшой зал – 25 картин. Это было лучшее собрание авангарда, которое я где-либо видел, – каждый автор был представлен одной картиной: Гончарова, Ларионов, Малевич, Машков, Розанова с её «Зелёной полосой»… Оказалось, что в 20-х годах эта коллекция для Ростова была собрана Любовью Поповой. Почему, какое она имела отношение к городу? Русская художница и деятель авангардного движения собрала нечто небывалое – настоящий авангард, без подделки.