Лето Гелликонии

— Мне нужен астролог, — спрашивал он встречных. — Его зовут Бардол КараБансити. Не знаете, где его дом?

В конце концов ему было сказано, что ученый живет на Больничной площади.

Со ступеней многочисленных храмов тянули руки нищие. Их количество поражало — здесь были солдаты-инвалиды всяческих войн, калеки и прокаженные. СкафБар не удостаивал попрошаек даже взглядом. В клетках, висящих на каждом углу и на всех площадях, пели пекубы. У каждой птицы была своя песня, и благодаря этому слепые могли без труда ориентироваться на улицах города.

СкафБар добрался до Больничной площади, спустился на нее по нескольким широким ступеням и, еще раз спросив, где дом КараБансити, остановился перед дверью с выгравированным на ней именем астролога. У двери висел колокольчик, и он вежливо позвонил.

Дверь приоткрылась, и фагор в грубой одежде из мешковины взглянул на пришельца с молчаливым вопросом в недобрых глазах под кустами бровей.

— Я хочу видеть астролога.

По-прежнему молча, фагор отворил дверь шире.

Привязав хоксни к специальному столбику, СкафБар вошел в дом и оказался в комнате со сводчатым потолком. За широкой стойкой стоял второй фагор.

Первый фагор, который впустил СкафБара, двинулся по коридору, широкими плечами едва не задевая за стены. Отодвинув занавесь, он заглянул в гостиную. На диване у противоположной стены возились ученый и его супруга. Заметив фагора, они прервали свое занятие, которому предавались весьма увлеченно. КараБансити выслушал доклад слуги и вздохнул.

— О боги. Сейчас иду.

Он встал с дивана, приподнял чарфрул и подтянул штаны, потом опустил чарфрул и рассеянно разгладил его полы.

Жена запустила в него с дивана подушкой.

— Какой же ты пентюх, Бардол! Начал дело, так изволь закончить. Прикажи этому болвану убраться с глаз долой.

Тряся тяжелыми щеками, анатом покачал головой:

— К сожалению, дорогая, так устроен мир. Клиенты приходят и уходят независимо от моего желания, и с этим ничего не поделаешь. Я скоро вернусь, а ты пока согрей мне местечко.

Из тени коридора астролог некоторое время рассматривал посетителя, сам оставаясь невидимым. Бардол КараБансити был невысок, но кряжист, своей большой головой он смахивал на фагора и имел привычку выражаться витиевато. Свой чарфрул он подпоясывал крепким кожаным ремнем, на котором висел неизменный кинжал. С виду его можно было легко принять за мясника, но на самом деле он был широко известен как человек сведущий во многих науках и умелый лекарь.

СкафБар со своей сутулой спиной и торчащим пузом не произвел на астролога особого впечатления и потому, приняв суровый вид, он спокойно вышел к нему из тени коридора.

— Я к вам по делу, господин, — сказал, увидев его, СкафБар. — У меня есть мертвое тело на продажу, человеческое тело, господин.

Продолжая молчать, КараБансити сделал знак фагорам. Повинуясь безмолвному приказу, нечелы вышли за дверь, и вскоре мертвец СкафБара уже лежал на прилавке. К одежде покойного прилипла стружка и ледяная каша.

Астролог критически осмотрел товар.

— Гниловат. Где ты его откопал, приятель?

— Я выловил его из реки, господин. Когда рыбачил.

От газов труп настолько раздулся, что на нем уже начинала лопаться одежда. КараБансити перевернул мертвеца на спину и вытащил из кармана его куртки небольшую дохлую рыбу. Подняв бровь, он поглядел на СкафБара и бросил рыбу к его ногам.

— Это скаппер, рыба-прилипала, если тебе неизвестно. Вообще-то это не рыба, а морская личинка червя Вутры, но тебе, предпочитающему правде ложь, это, конечно же, неинтересно. Сейчас важно другое, а именно то, что личинка эта водится исключительно в море. В море, а не в пресной воде, ясно? Теперь скажи, зачем ты мне солгал? Может быть, ты убил этого бедолагу? Я немного знаком с френологией, и череп у тебя совершенно бандитский.

— Хорошо, господин, если вам угодно, я выловил труп из моря. Мне тяжело об этом говорить, но несчастная королева, верным слугой которой я являюсь, не хотела, чтобы об этом стало известно.

КараБансити всмотрелся в лицо мажордома.

— Ты хочешь сказать, неуч, что служишь МирдемИнггале, королеве королев? Горько слышать, потому что эта дама заслуживает лучших лакеев и лучшей участи.

С этими словами анатом поглядел на дешевый лубочный портрет королевы, висящий в углу комнаты.

— С вашего позволения, я слуга королевы и служу ей верой и правдой. Какую цену вы могли бы дать за этот труп?

— Учитывая путь, который тебе пришлось проделать, — десять рун, не больше. Сейчас такие времена, что при необходимости я могу покупать себе материал хоть каждый день. И посвежее твоего.

— Мне велено было просить с вас пятьдесят рун, господин. Пятьдесят рун.

СкафБар суетливо потер ладони, изображая смущение.

— Странно, что ты со своим тухлым товаром явился в Оттассол именно сейчас, когда сюда вот-вот должны прибыть король и посланник Святейшего Це’Сарра. Уж не сам ли король тебя послал?

СкафБар развел руками и пожал плечами.

— Я только что привел своих хоксни из Гравабагалинен, а короля, как известно, там нет. Заплатите мне хотя бы двадцать пять рун, господин, чтобы я мог немедленно отправиться в обратный путь.

— Ты еще и торгуешься, низкопоклонник! Неудивительно, что мир наш катится к гибели.

— Ну что ж, в таком случае, господин, я могу удовольствоваться двадцатью рунами. Двадцать — это очень скромная цена.

Анатом позвал одного из фагоров.

— Заплати ему, и пусть убирается.

— Школько я должен ему жаплатить?

— Десять рун.

СкафБар испустил придушенный крик.

— Черт с тобой, пятнадцать. За это ты, друг мой, передашь своей госпоже мои лучшие пожелания. Наилучшие пожелания от Бардола КараБансити.

Фагор сунул лапу в мешок у себя на поясе, вытащил кожаный кошель и протянул СкафБару три золотые монеты. Мажордом сгреб деньги с ороговелой трехпалой лапы и покинул дом анатома с видом угрюмым и оскорбленным.

Едва дверь за СкафБаром закрылась, астролог моментально преобразился: он оживился и прищелкнул пальцами, отдавая приказ фагору. Тот с видимой неохотой взвалил труп на плечи и понес его по темному мрачному проходу, из глубины которого сквозняк доносил странные запахи. КараБансити, который с одинаковым увлечением изучал как движение звезд, так и работу кишечника, оборудовал в своем жилище лаборатории на все случаи жизни.

Фагор принес труп в прозекторскую. Сквозь маленькие квадратики окошек, пробитых в толстенных стенах, пробивался скудный свет. При каждом шаге из-под ступней нечела прыскали тусклые лучики. Казалось, что, шагая, он давит ногами рассыпанные по полу алмазы; на самом деле это были осколки стекла, оставшиеся с тех времен, когда Кара-КараБансити занимался изготовлением линз.

На одной стене прозекторской были старательно нарисованы десять зодиакальных домов. На другой висели три распятые туши в различной степени препарирования — гигантская рыба, хоксни и фагор. На письменном столе были разбросаны листки с пометками и рисунками, сделанными цветной тушью: КараБансити трудился над сравнительным описанием внутренних органов этих существ.

Фагор распялил гравабагалиненского мертвеца в анатомической раме и по знаку хозяина безмолвно удалился. Присутствие фагоров во время работы раздражало анатома, но в остальном он терпел их, потому что они обходились ему дешевле слуг-людей или рабов.

После недолгого поверхностного осмотра добычи ученый извлек из ножен кинжал и, не обращая внимания на трупный запах, начал срезать с мертвеца одежду.

Покойный был молодой человек лет двенадцати — двенадцати с половиной, самое большее — двенадцати лет и девяти теннеров от роду. Покрой его простой и грубой одежды был иноземным, а волосы пострижены так, как это принято у моряков.

— Ты не борлиенианец, мой друг, — сказал КараБансити трупу. — Такую одежду носят в Геспагорате — а может, в Димариаме.

Раздев труп, он обнаружил на мертвеце нательный кожаный пояс, почти скрытый складкой распухшего живота. Быстрые пальцы анатома ловко расстегнули пряжку, и живот трупа немного осел. При этом стала видна рана, очевидно, и явившаяся причиной смерти. Натянув перчатки, КараБансити осторожно прощупал рану изнутри и наткнулся на что-то твердое. Это оказался изогнутый серый рог фагора. Вытащив рог, анатом с любопытством его осмотрел. Обоюдоострые рога фагоров были грозным оружием. Этот, судя по царапинам на нем, когда-то был насажен на рукоятку; она потерялась, скорее всего пока мертвеца носило по морю.

КараБансити взглянул на труп с новым интересом. Без сомнения, тут крылась какая-то тайна, а тайны всегда манили его.

Отложив рог, он взял в руки пояс. Кожа была превосходной выделки, но в остальном пояс ничем не отличался от других, и купить его владелец мог где угодно — например, в Осоилима. Там бойко шла торговля такими изделиями: обычно их покупали пилигримы, проходящие через этот город. Зато, перевернув пояс, КараБансити обнаружил с обратной стороны застегивающийся на пуговицу кармашек, из которого извлек на свет непонятный предмет.

Озадаченно нахмурившись, он положил его на свою шершавую ладонь и поднес к лампе. Ничего похожего до сей поры ему видеть не доводилось. Металл, из которого был изготовлен предмет, тоже оказался ему незнаком. И суеверный страх сжал своими ледяными когтями его прагматичный разум.

Когда КараБансити, накачав из колонки воды, смывал с находки кровь и песок, в прозекторскую вошла его жена, Биндла.

— Ну и чем, скажи на милость, ты увлекся на сей раз? Сколько прикажешь тебя ждать? Ты же сам просил согреть для тебя местечко.

— Да, дорогая, конечно, но у меня появилось одно срочное дело.

Биндла была уже немолода, недавно ей минуло двадцать девять, и ее медные волосы уже начинали терять цвет; но она понимала свою зрелую красоту и умела ее преподнести. Поморщившись, она помахала рукой у лица.

— Какая вонь! Как только ты это терпишь? А я-то думала, ты опять засел за свои религиозные трактаты.

КараБансити неопределенно хмыкнул.

— Вонь мне интереснее.

— КараБансити, тебе нужно учиться мыслить здраво. Религия будет всегда, а вонь — раз, и нету.

— Вот и нет, золотко, вот и нет. Как раз наоборот — это религии приходят и уходят. А вонь будет сопровождать нас на пути в вечность и останется после нас.

— У тебя какой-то странный вид. Что-то случилось?

— Вот, взгляни сама.

Биндла подошла ближе и, увидев то, что ее муж держал на ладони, ахнула.

Искусно сплетенная из нитей неизвестного металла полоска, очень похожая на браслет, с двух сторон крепилась к диску величиной с большую золотую монету. На верхней части диска за щитком из прозрачного материала (но не стекла) горели три группы цифр.   

 06:16 5512:37 7319:20:14

Последние цифры в каждой группе изгибались и менялись прямо на глазах. КараБансити и его жена переглянулись в немом изумлении и снова уставились на цифры.

— Никогда в жизни такого не видела, — испуганным шепотом выдохнула Биндла. — Может, это какой-то талисман?

Как завороженные они не могли отвести глаз от диковинной вещицы. Черные цифры на желтом фоне продолжали мигать. КараБансити вслух прочитал их:

06:20 5513:00 7319:23:44

Приложив диск к уху, он прислушался, в надежде уловить в металлическом корпусе отзвук работы какого-нибудь механизма. Внезапно за его спиной ожили большие стенные ходики и, надсадно заскрипев внутренностями, пробили тринадцать раз. Эти часы, сложные и очень точные, КараБансити сделал своими руками несколько лет назад. Кроме обычного времени — иначе говоря, каждой из 100 секунд минуты, сорока минут часа, двадцати пяти часов дня, восьми дней недели, шести недель теннера и десяти теннеров года по 480 дней — часы в виде условных картинок показывали движение по небосклону Беталикса и Фреира, а также отмечали смену времен года.

Кроме этого, на циферблате часов КараБансити имелся годичный круг, разграфленный на 1825 малых лет Великого Года; стрелка указывала на 381 — текущий год по календарю Борлиена — Олдорандо.

Биндла тоже взяла послушать браслет и тоже ничего не услышала.

— Неужели эта штуковина — тоже часы?

— Вполне может быть. Средний ряд цифр показывает тринадцать часов, время Борлиена.

Биндла достаточно хорошо знала мужа. Сжав кулак, КараБансити, как мальчишка, покусывал костяшки пальцев, а это был верный знак, что он растерян и озадачен.

В верхней части диска имелся ряд крохотных бугорков. Биндла осторожно дотронулась до одного из них.

Цифры под прозрачным щитком мигнули и погасли, а вместо них загорелись другие:

6877 828 3269 (1177)

— Средняя цифра может означать год по древнему календарю. Но как, разрази меня гром, эта штука работает?

КараБансити снова нажал на тот же бугорок, что нажимала Биндла, и прежний ряд цифр вернулся на место. Положив браслет на скамью, он задумчиво посмотрел на него, но Биндла не дала ему размышлять долго: подхватив браслет, она быстро надела его себе на руку, очевидно, желая узнать, как тот будет на ней смотреться. Не успела она моргнуть глазом, как браслет сам собой затянулся по размеру ее пухлой ручки. Биндла взвизгнула от неожиданности.

Поморщившись, КараБансити прошел к полке с коротким рядком потрепанных книг. Пролистав старинный томик in folio под названием «Заветы РайниЛайана», он поставил его на место и вытащил из середины ряда «Календарные Таблицы Предсказателей и Астрологов». Проглядев несколько страниц, он принялся водить пальцем по какой-то таблице.

Хотя текущий год по календарю Борлиена — Олдорандо считался 381-м, такое летосчисление не было общепринятым. Другие народности, например иные, пользовались собственным календарем, который имелся в сравнительной таблице, найденной КараБансити; по нему текущий год был как раз 828-м. Этот календарь, известный как «Календарь Дэнниса», сегодня был прочно забыт, и если о нем вспоминали, то лишь в связи с оккультными обрядами и колдовством. Дэннисом звали легендарного короля, который, предположительно, правил Кампаннлатом в глубокой древности.

— Центральные цифры, без сомнения, обозначают местное время… — КараБансити снова принялся грызть костяшки пальцев. — Устройство непромокаемо, поскольку сохранило работоспособность после продолжительного пребывания в морской воде. В какой же стране могли создать такой шедевр механики? А может быть, его изготовили еще во времена короля Дэнниса…

Он взял запястье жены в свою руку, и они снова долго следили за миганием цифр. Происхождение предмета, попавшего в их руки, было чрезвычайно загадочным и скорее всего несло в себе какую-то мистическую тайну. Зато со стоимостью браслета все было предельно ясно: его цена наверняка была сказочно велика.

Кем бы ни был умелец, чье мастерство позволяло создавать такие вещи, он, безусловно, жил далеко за пределами беспокойного Борлиена, доведенного королем ЯндолАнганолом до крайнего обнищания. В портовом Оттассоле жизнь была еще сносной, за счет торговли с другими государствами, но в остальной части Борлиена, где правили бал засуха, голод и беззаконие, люди не жили, а лишь выживали. Обескровленной войнами и междоусобицами стране был нужен новый правитель и другая, вместо нынешней, погрязшей в коррупции, скритина. Вместе с тем ненавидеть короля ЯндолАнганола было невозможно: даже КараБансити, предаваясь постоянным размышлениям о судьбах родины, так и не сумел внушить себе это чувство, поскольку ради чего, как не во благо страны, Орел решил отвергнуть красавицу жену, королеву королев, и взять в жены несмышленое дитя, полумади, чтобы скрепить таким образом союз Борлиена и его извечного врага, Олдорандо? Король ЯндолАнганол был жесток и неукротим — но, как и любой из его подданных, повиновался ветрам неумолимых обстоятельств.

— Опять стоит мечтает! — прикрикнула на мужа Биндла. — Не видишь — этот браслет вот-вот раздавит мне руку. Сейчас же сними его!

Глава II

Прибытие во дворец

Перемены, которых так боялась королева, приближались с безжалостной быстротой. Король ЯндолАнганол направлялся в Гравабагалинен с твердым намерением получить от нее согласие на развод.

Начав свое путешествие из столицы Борлиена, Матрассила, он должен был спуститься по реке Такисса до Оттассола, а оттуда ему оставался уже совсем короткий переход морем вдоль побережья до бухты Гравабагалинен. Прибыв, король при свидетелях представит ей грамоту Святейшего Це’Сарра о разводе, она ее подпишет, после чего они расстанутся, скорее всего навсегда.

Таков был план короля, и он, невзирая на все преграды, добивался его осуществления. Под звуки труб королевская карета проехала по кривым улочкам Матрассила и остановилась у пристани. В карете вместе с королем был рунт Юлий, молодой ручной фагор, обычный спутник ЯндолАнганола. В преддверии путешествия по ненавистной ему воде Юлий был неспокоен, не мог усидеть на месте и все время крутился на мягком кожаном сиденье. Сквозь его белый взрослый мех еще проглядывал коричневый детский подшерсток.