Литературная Газета 6533 ( № 47 2015)

Фигура Леви символична и заслуживает внимания. В 1999 году он на стороне Армии освобождения Косова призывает в статьях к бомбардировкам Сербии. В 2008 году ведёт репортажи из Грузии, интервьюирует Саакашвили. В 2011-м участвует в переговорах с ливийскими повстанцами в Бенгази и публично продвигает международное признание Национального переходного совета. В 2013-м ведёт активную пропаганду против правительства Сирии, публикует статью, в которой призывает к вторжению против «кровавого режима Асада». Позже он – на сцене «Евромайдана» с речью, которая была опубликована газетой Le Monde под заголовком «Мы все – украинцы». Потом призывает европейских спортсменов прекратить участие в зимних Олимпийских играх в Сочи. В 2015 году Леви с Дмитрием Фирташем и командой очень респектабельных европейцев становится одним из учредителей «Агентства модернизации Украины». Вместе они надеются собрать 300 млрд. долл. инвестиций. Это портрет идейно заряженного европейца.

И в заключение. Прошу меня европейкой не считать. И даже не потому, что я азиатка. Просто мне невыносимо это противопоставление «европейской цивилизованности» «азиатской дикости». И уже в печёнках разрушительный для нашего общества дискурс «Россия – это Европа». Впрочем, как и попытка представить нас в качестве Азии, Евразии или Азиопы. Господа софисты, гей-славяне, вы заигрались! Дошли до опасных пределов, делая эту полемику достоянием широкой публики. Мы – люди с равными правами на жизнь и достоинство. Очень хочется надеяться, что страшная трагедия в сердце Франции станет предупреждением и для нашей страны.

Дневниковая передышка

Дневниковая передышка

Литература / Литература / Константин Симонов - 100

Огрызко Вячеслав

Константин Симонов и Евгений Долматовский

Фото: Николай КОЧНЕВ

Теги: Константин Симонов

Брежнев считал, что Симонов заводит военную литературу в какие-то дебри

Опубликовав в 1964 году второй роман из трилогии «Живые и мёртвые», Константин Симонов, воспользовавшись передышкой, извлёк из личного архива записные книжки сорок первого года. Он решил подготовить к печати комментированный дневник первого года войны. Получилась целая книга «Сто суток войны. Памяти погибших в сорок первом».

Свою новую рукопись Симонов весной 1966 года предложил «Новому миру». В журнале первым читателем военных записок писателя стал один из заместителей Твардовского – Алексей Кондратович. После знакомства с первыми страницами Кондратовича самого потянуло в воспоминания. «Я, – признался он впоследствии, – уверен, что, если хотя бы в малой, малюсенькой вере в душах наших людей жил и поддерживался, пусть сверхосторожной пропагандой, вариант трудной войны (а для этого был и пример – финская война), возможного отступления хотя бы на малое расстояние, – не было бы трагедии 41 года».

Кондратович считал, что записки Симонова следовало бы немедленно отправить в набор. Но Твардовский, познакомившись с рукописью, высказал сомнение: да в сорок ли первом году писал Симонов свои дневники. Писатель в ответ показал редактору сохранившиеся у него записные книжки.

Здесь стоит отметить, что к 1966 году Симонов окончательно вышел из опалы (как говорили, главный партийный идеолог Михаил Суслов долго не мог простить писателю то, что тот сначала подставил партийную верхушку с публикацией крамольного романа Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», а потом не сумел сам выпутаться с «Доктором Живаго»№ Пастернака, вмешав в это дело ЦК) и вновь отчасти благодаря влиятельному председателю Госкино Алексею Романову стал вхож во многие кабинеты в Кремле и на Старой площади. Шутка ли сказать, не успел Симонов 23 марта 1966 года обратиться к Леониду Брежневу с письмом по поводу Сталина (писатель возражал против возможной канонизации Сталина), как в тот же день один из помощников нового советского лидера – А.А. Александров-Агентов устроил ему аудиенцию у руководителя компартии. После этого новый заведующий отделом культуры ЦК Василий Шауро какое-то время предпочитал со многими художниками связываться лишь через Симонова. Так ему было удобней.

«Вчера был Симонов, – отметил Твардовский 3 апреля 1966 года, – рассказывал о съезде [двадцать третьем съезде КПСС. – В.О. ]. Шаура так опять спрашивал обо мне: вы передали А.Т. моё пожелание встретиться?»

Сам же Симонов на многих официальных да и просто дружеских встречах постоянно всем повторял, что занят войной.

«Я, – привёл 6 апреля 1966 года в своём дневнике его слова Твардовский, – сейчас работаю над темой 41-го г.».

Симонов и Твардовский регулярно встречались всю весну и лето 1966 года, чтобы в том числе обсудить готовившиеся к публикации в «Новом мире» военные записки Симонова. 6 апреля 1966 года Твардовский отметил в своём дневнике:

«Симоновская квартира, кабачок с винным шкафчиком с откидной дверкой, двойная дверь с портретом Хемингуэя уходящим в междверье, когда закрывается, в столовой Пиросманишвили, – всё как у Симонова. Ужин был хорош, от пуза и без управления столом».

В конце лета 1966 года рукопись Симонова была заслана в набор. Потом готовая вёрстка сентябрьского номера поступила в цензуру. А дальше случился скандал. Главлит встал на дыбы. Цензоры ещё готовы были пропустить сам дневник писателя, но ни в какую не соглашались на публикацию авторских комментариев.

21 сентября 1966 года и.о. начальника Главлита А.Охотников сообщил в ЦК КПСС:

«Редакция журнала «Новый мир» подготовила для опубликования в сентябрьской номере первую часть записок К.Симонова «Сто суток войны. Памяти погибших в сорок первом» и комментарии автора к ним.

Особенностью этой публикации является то, что текст фронтовых записок, отражающих взгляды автора, сложившиеся у него к началу 1942 года, как правило, печатается без изменений. Нынешние взгляды писателя на события того времени, переоценка фактов, действий и решений военачальников в военных организаций даны в авторских комментариях, которые по своему объёму превышают текст записок.

В результате такого приёма ставится под сомнение и опровергается то, что было написано самим же К.Симоновым в ходе боёв, под влиянием непосредственных впечатлений и живых наблюдений.

Записки посвящены описанию боевых действий в первые месяцы войны, переживаний и сомнений участников событий, связанных с отступлением нашей армии. Однако, следует отметить, что если в записках ход событий характеризуется как цепь серьёзных военных неудач, то в комментариях эти же факты преподносятся как принявший катастрофические размеры развал фронта, явившийся следствием абсолютной неподготовленности нашей армии к войне.

В своих комментариях К.Симонов, сосредотачивая внимание на трагическом, как бы снимает вопрос о героизме солдат и командиров. Он подчёркивает, что корреспондентские записи того времени отражают лишь поверхностное восприятие фактов, их неверное толкование, основанное на незнании истинных виновников военных бедствий, постигших страну.

В комментариях предвоенная внешняя политика нашего государства и военная доктрина И.Сталина изображается как ошибочная. Война и потери советского народа в ней, причины наших военных неудач и сам факт нападения фашистской Германии на СССР рассматривается К.Симоновым как следствие репрессий 1937–1938 гг., предпринятых И.Сталиным для утверждения личной власти. Автор без указания источников приводит данные о том, что в течение двух лет были репрессированы «все командующие и все члены военных советов округов, все командиры корпусов, большинство командиров дивизий и бригад, половина командиров и треть комиссаров полков» (стр. 62). Он утверждает, что, по существу, это был переворот, приведший к полной дезорганизации армии. Он пишет, что в те годы Сталин принял «сознательное решение ликвидировать исторически сложившуюся и не им выпестованную верхушку армии и заменить её новыми кадрами, выдвижение которых будет всецело делом его рук» (стр. 62).

Основываясь на личных впечатлениях, К.Симонов пересматривает значение и истинный характер Советско-германского пакта о ненападении 1939 г., считая, что заключение этого договора, якобы, отбросило нашу страну назад, заставило отказаться от социалистических принципов нашей внешней политики, поставило СССР, как государство, в один ряд с фашистской Германией. Так, на стр. 65 он утверждает, что «…этим пактом почти на два года у всех нас было отнято что-то необыкновенно важное, что составляло нашу драгоценную особенность и связывалось с такими понятиями, как «первая страна социализма», «родина всех трудящихся». С его заключением в нашу политику почти на двухлетний период вошло нечто принципиально отличное от всего, что было раньше. Вошло нечто такое, что вдруг сделало нашу политику обычной государственной политикой, что уже не позволяло нам с прежней силой гордости и самоуважения говорить о нашей стране, как о родине всех трудящихся. То есть случилось нечто в моральном смысле ужасное… В 1939 г., заключив пакт, мы, даже сами не до конца сознавая это, на какое-то время стали из родины всех трудящихся просто одним из самых больших государств мира».

Строя «психологические догадки», К.Симонов приходит к выводу, что страна была поставлена на грань катастрофы из-за того, что «у Сталина в то время был некий психологический момент признания Гитлера как личности» (стр. 69).

В комментариях пересматривается также проблема внезапности нападения фашистской Германии на СССР. Говоря о злоупотреблениях властью и ответственности Сталина за войну и её жертвы, К.Симонов в то же время поднимает вопрос об ответственности «общества, когда оно по ходу своей истории вручает слишком обширную власть в руки одного человека» (стр. 70). Он считает, что настало время, когда «должны стать известными все факты и документы, связанные с деятельностью Сталина... Причём всякая избирательность фактов и документов в ту или иную сторону одинаково недопустима» (стр. 88).

При написании комментариев К.Симоновым использовано большое количество документов из военных архивов, разрешение на опубликование которых редакцией журнала не представлено.

Прошу поручить Отделу культуры ЦК КПСС рассмотреть вопрос о целесообразности публикации фронтовых записок К.Симонова и комментариев к ним в подготовленном журналом виде.

Вёрстка записок К.Симонова прилагается».

(РГАНИ, ф. 5, оп. 58, д. 39, лл. 38–40).

Твардовский о серьёзных претензиях цензуры узнал 1 сентября. В тот день он отметил в своём дневнике, что после месячного отпуска столкнулся с «обычными радостями»: «задержание Симонова, после предоставления всех необходимых справок и заключения вплоть до военной цензуры».

Под давлением Охотникова Твардовский снял записки Симонова из сентябрьского номера и переставил их в десятый номер. Он пообещал, что все спорные места в рукописи Симонова подтвердит другими документальными материалами. И цензура вроде дрогнула. Но редакция «Нового мира» рано стала праздновать победу. Руководство Главлита вскоре всё переиграло и потребовало остановить печатание десятого номера журнала с записками Симонова.

Зверствам цензуры предшествовало состоявшееся в Кремле 24–25 октября 1966 года совещание по идеологии, на котором секретаря ЦК Демичева кто-то прямо спросил: доколе в «Новом мире» будет оставаться Твардовский. Правда, Демичев тогда внятного ответа так и не дал. Но матёрые партийные функционеры истолковали неопределённость Демичева в свою пользу: мол, больше спуска главному редактору «Нового мира» не будет. Главлит получил ещё один аргумент для запрещения публикации записок Симонова..

После совещания Твардовский понял, что следовало срочно пробиваться к Брежневу или Суслову. 27 октября 1966 года он записал в свой дневник:

«К возможной (предполагаемой) беседе с Брежневым (или Сусловым) по поводу задержания (вторичного, после того, когда уже отпечатаны листы) работы Симонова «Сто суток войны». –

(тезисы)

1. Факт задержания (запрещения) этой вещи К.Симонова в канун съезда писателей – сам по себе обязывает довести его до сведения Политбюро. Но дело в том, что этот факт, последний по времени в длинном ряду «санкций» против «НМ», приобретает особое значение как для судьбы журнала, так и для перспектив развития литературы в целом.

2. Для журнала этот факт увенчивает «систему мероприятий» против ж<урна>ла, которую трудно характеризовать иначе, чем установкой на умерщвление журнала (редакции). (Задержание романа Бека, работы Драбкиной, арест романа Солженицына.)

Журнал становится для авторов «гиблым местом»: раз «НМ» – держи, брани и т.п. Апофеоз – запрещение подписки для армейских читателей. <…>»

Твардовский считал, что для помощи дела стучаться к Брежневу следовало не только ему одному. Он хотел, чтобы к нему присоединился и Симонов. Ему казалось, что им вдвоём будет легче убедить правящую верхушку. Но Симонов проявил осторожность. Он знал, что в Кремле не любили коллективные протесты.

Твардовский был раздосадован. 29 октября 1968 года он с обидой отметил в дневнике:

«Симонов уклонился от совместного похода наверх с расширенной задачей, видя, должно быть, что ему это ни к чему. Он озабочен только судьбой своей вещи, а не судьбой ж<урна>ла и литературы. Ему, пожалуй, даже лучше решить бы свой вопрос при неизменности общего положения, – иметь в саду яблоки в безъяблочный год. Но он наивен, полагая, что можно, не решив главного вопроса о запрете «культтемы», решить свой частными доказательствами, готовностью кое в чём уступить и т.д. Он пошёл по «отделам». Вчера ещё не было никаких показателей. – Меня он толкнул позвонить Суслову; тот говорит: после праздников – пожалуйста, а сейчас уезжаю за границу до 5.XI. – Отсюда некоторые осложнения , – мне уже как бы назначена встреча...».

Впрочем, Симонов совсем от борьбы не уклонился. Он, повторю, просто избрал другие методы, предпочтя действовать в одиночку. Вспомнив, как в марте 1966 года ему помог помощник Брежнева – Александров-Агентов, писатель решил пойти по накатанной дорожке: он написал очередное письмо советскому лидеру с мольбой о помощи и стал дожидаться нового вызова в Кремль или на Старую площадь, о чём потом сообщил Твардовскому. «Вечером, – записал 30 октября 1966 года в свой дневник Твардовский, – приходили Симоновы (ему нипочём, как он однажды в горькую мою минуту встретил меня воспитательной декларацией). Показывал своё письмо к Брежневу – как обычно длинное, многословное. Называет Сталина великим (хотя и страшным), напоминает о своей неуступчивости редакторам после XXII съезда».

Однако часы тикали, а Симонову со Старой площади никто не звонил и к Брежневу его не приглашали. Меж тем Главлит продолжал давить на редакцию «Нового мира». Цензоры не понимали, почему типография до сих пор не приостановила печатание десятого номера журнала с записками Симонова.

Твардовский оказался перед выбором: то ли дожидаться возвращения из зарубежной поездки Суслова, то ли подчиниться требованию цензуры. После недолгих раздумий он 31 октября 1966 года послал в ЦК обращение. Поэт писал:

«Довожу до сведения ЦК, что распоряжением органов Главлита задержан и приостановлен в производстве почти полностью уже отпечатанный № 10 (октябрьский) журнала «Новый мир».

Поводом для этого явилась работа К.Симонова «Сто суток войны», в своё время, после выполнения всех требований к редакции и автору, визированная цензурой.

Распоряжение сделано, по словам тов. Романова, будто бы в соответствии с тем, что говорилось на совещании-семинаре по идеологическим вопросам.

Редакция же решительно не усматривает в записках «Сто суток войны» К.Симонова оснований для такого внезапного распоряжения Главлита, отменяющего его ранее данное разрешение на опубликование этой работы.

Задержка номера на данном этапе производства (отпечатан полностью тираж 14 листов и половина тиража 2-х листов) ставит журнал в положение катастрофическое: октябрьский номер, и без того опаздывающий, по независящим от редакции причинам, более чем на месяц, теперь сможет выйти в лучшем случае в декабре, отодвигая таким образом выход №№ 11 и 12 на 1967 год.

Всё это, помимо значительного материального ущерба, влечёт за собой ещё более значительный моральный ущерб, и не только для редакции «Нового мира», если учесть, какое нежелательное впечатление вообще производит эта акция в канун съезда писателей.

Жду указаний по этому чрезвычайному вопросу».

(РГАНИ, ф. 5, оп. 58, д. 29, л. 121).

В ЦК Твардовскому подтвердили, чтоб он пускал отпечатанные листы с записками Симонова под нож. Позже Кондратович утверждал, что готовый номер журнала был зарезан исключительно из-за комментариев Симонова. Он писал:

«На этом комментарии и получился прокол. Весь комментарий, в котором автор объясняет прошлое, по архивным материалам восстанавливает тогдашние события, имена некоторых людей и дальнейшую судьбу повстречавшихся в те дни, затянут, не так интересен. Но в самом начале есть размышления о причинах наших военных неудач в 1941 г. Одна из главных причин – истребление военных кадров в 1937–1938 г. Симонов, если смотреть на это всерьёз, почти ничего не добавил к известному, к тому, что уже было напечатано и даже в таком поспеловском издании, как вышедшая до этого «История Великой Отечественной войны». Он только повторил. Но в это время уже нельзя стало повторять, напоминать. Смешно, но идеологическая политика строилась на таком наивном положении. И в этот кусок комментариев вцепились. С громадным трудом мы добились подписи Главлита: нас всё время уговаривали: снимите пока комментарии, напечатайте их в следующем номере, чтобы не затягивать подпись в печать (одна из уловок цензуры – снимешь, а потом ставить ещё труднее, иногда даже нагло говорили: «Вы же сами сняли». «Т.е. как сами, это вы предлагали перенести в следующий номер, поскольку не могли решить – подписывать или нет». В ответ обычное невразумительное). Говорили и так: напечатайте один дневник. Теперь, задним числом, я думаю, что дневник был бы уже тогда напечатан, если бы мы отказались от комментариев. Но мы не могли этого сделать, уже хотя бы потому, что требование снять три журнальных страницы, – страницы о Сталине, было явно сталинистским, и уступить – значило сдать очень важный для нас окоп.

Мы всё же добились подписи. Я настаивал, чтобы срочно печатали именно эти листы с комментариями (к этому мы всегда прибегали – самое трудное, опасное, что может ещё быть переиграно – печатать в первую очередь. Пусть будут чистые листы, тираж листов – тогда снимать труднее).

Но на этот раз вмешались крупные силы: военные – маршалы, начальник Главпура Епишев и пр. И уже когда листы с комментариями были отпечатаны – весь тираж! – они хранятся у меня, – вдруг звонок из Главлита: «Задержать печатание». «Уже отпечатано». Там замешательство. Снова звонок: «Главлит снимает свою подпись». – «А как же с тиражом?» – «Звоните Романову», я быстро прикинул, во что обойдётся снятие: кругленьких 10.000 рублей, не говоря о дикой задержке и без того опаздывающего журнала. Звоню Романову, говорю ему об этом. И оттуда барски-снисходительное: «Разве можно говорить о деньгах, когда речь идёт об идеологии ...» Лицемерие хамское, хладнокровное, не стоящее Романову ни одного собственного гроша.

Пустили 6 листов под нож».

(А.Кондратович. Новомирский дневник. М., 2011. С. 135–136).

Кондратович совершенно правильно главным виновником скандала назвал начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерала Епишева, который пользовался у Брежнева безграничным доверием. Это он науськал Брежнева на Симонова. Подтверждение тому можно найти в сохранившейся рабочей записи состоявшегося 10 ноября 1966 года под председательством Брежнева заседания Политбюро ЦК КПСС.

Судя по этой записи, Брежнев лично поднял на заседании не стоявший в повестке вопрос об идеологической работе. Он заявил:

«Вот на днях, например, меня познакомили с новым произведением Константина. Симонова. Оно, кажется, называется «Сто дней войны». В этом произведении Симонов заводит нас в какие-то дебри. Подвергается критике в некоторых произведениях, в журналах и других наших изданиях то, что в сердцах нашего народа является самым святым, самым дорогим. Ведь договариваются же некоторые наши писатели (а их публикуют) до того, что якобы не было залпа «Авроры», что это, мол, был холостой выстрел и т.д., что не было 28 панфиловцев, что их было меньше, чуть ли не выдуман этот факт, что не было Клочко [так в документе, хотя понятно, что имелся в виду младший политрук Клочков. – В.О. ] и не было его призыва, что «за нами Москва и отступать нам некуда». Договариваются прямо до клеветнических высказываний против Октябрьской революции и других исторических этапов в героической истории нашей партии и нашего советского народа. Разве это не может не вызывать серьёзной тревоги у нас? И оно должно вызывать у нас тревогу прежде всего потому, что не даётся должного отпора всем этим фактам и искажениям фактов. На днях мне об этих и других фактах рассказывал т. Епишев. Да мы и каждый день сами с вами чувствуем, что есть серьёзные вопросы в нашей идеологической работе, о которых следует нам не только поговорить, но, очевидно, принять по ним соответствующие меры».

Испугавшись за свою судьбу, ответственный за вопросы пропаганды секретарь ЦК Демичев сразу после выступления Брежнева стал оправдываться. «Я, – сказал он, – хотел бы при этом обратить внимание на то, с чем мы встретились два года тому назад, и на то, кто пропагандирует вот эти неверные взгляды, о которых говорил здесь совершенно правильно товарищ Брежнев. Это пропагандирует журнал «Новый мир». У нас после XX съезда партии образовалось три группы среди интеллигенции. Определённая группа интеллигенции стала группироваться вокруг журнала «Новый мир», другая группа стала формироваться вокруг журнала «Октябрь». Часть интеллигенции высказывает точку зрения о том, что XX, XXI и XXII съезды – сплошные ошибки. Действительно, наверное, есть у нас либерализм. Ну, вот, например, высказывается товарищ о том, чтобы снять с работы Твардовского. Мы считаем, что если мы сейчас его освободим от работы, он уйдёт героем».

Заклеймив Твардовского, Демичев тут же переключился на кино. Мол, это самый слабый участок. «Я думаю, – заявил Демичев, – что настала пора освободить Романова от этой работы. Он очень умный и подготовленный человек, но большой либерал». Демичев намекал на то, что именно Романов ещё с хрущёвских времён, когда «оттепель» сменилась «заморозками», не позволял партаппарату взгреть по первое число Твардовского и вновь вернул в «обойму» Симонова.

Однако Демичева тут же одёрнули Брежнев и Суслов. Они отказались немедленно принимать кадровые решения. «Мне тоже непонятно, – отметил Суслов, – почему, например, Твардовский, если мы его освободим, уйдёт сейчас героем. Что это за концепция? Если нельзя его освободить, давайте мы туда дадим настоящего партийного товарища в качестве заместителя». А Андропов напомнил, что и Твардовский и Симонов – коммунисты, а значит, должны подчиняться партийной дисциплине.

В контексте рабочей записи заседания Политбюро можно сделать вывод, что настроил Брежнева против Симонова скорей всего начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота генерал Епишев, которому новый советский вождь безгранично доверял.

Как выяснилось, Епишев, когда узнал о записках Симонова, пришёл в ярость. Он в отличие от Главлита и отделов пропаганды и культуры ЦК выжидать не стал, а сразу потребовал, чтобы своё заключение на рукописи писателя дали подчинённые ему военные историки.

Некто В.Лаврентьев, представлявший военно-мемуарную группу отдела печати управления пропаганды и агитации ГлавПУРа уже 19 ноября представил подробные – на семь машинописных страниц – замечания на первую часть записок Симонова. Он отметил:

«Автора меньше всего интересуют беспримерный героизм и самоотверженность воинов, многие из которых в тяжелейших условиях, отступая под натиском превосходящих сил противника, попадая в окружение, мужественно сражались с врагом. Известно, какие ожесточённые бои вели наши войска в районах Борисова, Орши, Могилёва и других городов, сколь напряжённым было Смоленское сражение.

Но автор, бывший в этих местах, зафиксировал, в основном, лишь теневые моменты: бесчисленное множество бойцов, не знающих куда идти и что делать; сошедших с ума людей; идущих на призывные пункты парней, которых расстреливают и немцы, и наши, и т.д. и т.п.

В воспоминаниях настойчиво подчёркивается сумятица, неразбериха везде и всюду, отсутствие руководства. Вот, например, что говорится о г. Борисове: «...Три часа метались по городу в поисках какой-нибудь власти. Ни комендант станции, ни комендант города ничего не могли сказать» (стр. 5). А это об Орше: «В городе не было никаких властей...» «...На сумасшедшего парня мы написали сопроводительную записку и всё-таки заставили коменданта принять его и посадить в одну из подвальных комнат с часовым впредь до выяснения того, где же всё-таки находятся в Орше трибунал, НКВД иди хоть что-нибудь» (стр. 14–15).

В этом же духе изображается и военное командование. Никто не знает, где штаб фронта или армии, никто никем не руководят, отсутствует связь между соединениями и частями.

Многие советские офицеры показаны с отрицательной стороны. Так, автор рисует несколько образов политработников с единственной целью подчеркнуть их неспособность руководить людьми. Начальник политотдела дивизии хвастун (стр. 43), начальник политотдела корпуса производит впечатление «ничего не знающего толком человека» (стр. 51), комиссар дивизии струсил и убежал из дивизии (стр. 58). А вот как изображается политрук:

«На дамбе, перед мостом, стоял совершенно растрёпанный человек с двумя наганами в руках. Он останавливал людей и машины и вне себя, грозя застрелить, кричал истерическим голосом, что он – политрук Петров – должен остановить здесь армию (?) и он остановит её и будет убивать всех, кто попробует отступить. Этот человек был искренен в своём отчаянии, но всё это вместе взятое было нелепо, и люди равнодушно ехали и иди мимо него. Он пропускал их, хватал за гимнастёрки следующих и опять грозил застрелить» (стр. 6–7).

Конечно, мы далеки от того, чтобы упрекать автора в недостоверности тех или иных фактов. Но взятые в одном плане, они слишком односторонне освещают положение дел на фронте. Вне поля зрения остались боевые действия войск, многочисленные примеры стойкости и героизма бойцов, командиров и политработников. (Непоколебимость же командира полка Кутепова и его воинов стоять насмерть изображается как исключение.) Тем самым бросается тень на наших людей, которые, отступая с боями, встречали врага на новых рубежах, или умирали, до конца выполнив свой воинский долг.

Записки посвящены автором памяти погибших в сорок первом. Но, к сожалению, воспоминания плохо увековечивают их память.

Как уже говорилось, в столь же негативном плане написаны и комментарии к запискам.

По автору получается, что Красная Армия совершенно не была подготовлена к войне. Но тогда кто же остановил бешеный натиск немецко-фашистских оккупантов, а затем в ожесточённых сражениях наголову разгромил их?

Комментарии односторонне объясняют неудачи наших войск в первый период войны. Всё сводится к Сталину, его ошибкам, репрессиям 1937–1938 годов. Конечно, было и то, и другое. Но ведь не только это определило наше тяжёлое положение в первые месяцы вооружённой борьбы.

Были и другие обстоятельства, определявшие преимущества гитлеровской Германии в начальный период войны: отмобилизованность фашистской армии, накопленный ею боевой опыт, огромные экономические возможности фашистского блока, опиравшегося на экономику всей континентальной Европы. Нельзя не учитывать, что наша страна была ранее одним из самых отсталых государств в промышленном отношении, и Коммунистической партии, советскому народу стоило огромных усилий осуществить в тридцатых годах социалистическую индустриализацию.

Экономические достижения СССР в период 1929–1941 годов позволили значительно укрепить Вооружённые Силы. Так, известно, что за это время в 7 раз возросла лёгкая, средняя и тяжёлая артиллерия, в 17 раз – противотанковая и танковая. С 1934 года по 1939год численность танковых войск увеличилась в 2,5 раза, а количество самолётов с 1930 по 1939 год возросло в 6,5 раза. К 1941 году Военно-Морской флот получил около 500 новых кораблей. Но, конечно, в столь жёсткие сроки не всё удалось сделать.

Забывать о таких общеизвестных фактах и сгущать краски вокруг неподготовленности армии и флота к началу Великой Отечественной войны – значит проявлять необъективность, бросать тень на Коммунистическую партию, советский народ и Вооружённые Силы. Конечно, были допущены и ошибки, которые привели к серьёзным недостаткам в обороноспособности страны и повлияли на начальный период войны. Но нельзя только ими объяснять неудачно сложившийся для нас этот период.

Кстати, о Сталине. Автор призывает к тому, чтобы «наиболее полно раскрыть перед историей все стороны и все факты деятельности Сталина, но именно все». Однако сам же нарушает свою рекомендацию, характеризуя деятельность Сталина только с отрицательной стороны, считая его чуть ли не врагом номер один. По автору получается, что в наших огромных жертвах в начальный период войны не столько виноваты немецко-фашистские оккупанты, сколько Сталин.

Критикуя Сталина, автор обвиняет и всё советское общество:

«...Существует ещё и ответственность общества, когда оно по ходу своей истории вручает слишком обширную власть в руки одного человека.

И, не снимая с этого человека ни единой доли ответственности за все его деяния, праведные и неправедные перед лицом истории, нельзя забывать и об ответственности общества за то положение, которое занял этот человек» (стр. 72).

В неверном свете представляет автор заключённый в 1939 году пакт с Германией. Он утверждает, что на чаше исторических весов «выгоды временной передышки» уступали по значимости тем необъятным моральным потерям, которые мы якобы понесли в результате пакта и вне нашей страны, и внутри её. Автор совершенно сбрасывает со счёта, что этот договор лишал империалистические державы возможности создать единый антисоветский фронт и давал СССР выигрыш во времени, так необходимом для укрепления обороны. Что касается моральной подготовки наших людей к войне, то все четыре годы ожесточённых боёв с фашистскими ордами во всём величии показали несгибаемый боевой дух советского народа и его воинов.

Рассуждения автора о пакте с Германией могут лишь лить воду на мельницу буржуазных фальсификаторов истории, утверждающих, что СССР пошёл на сговор с Гитлером.

Нельзя согласиться и с утверждением автора о том, что после финской войны нужно было трубить в нашей печати об обнаружившейся на войне слабости подготовки войск и командного состава, о масштабах сделанных ошибок и понесённых потерь (стр. 67). Кому бы это пошло на пользу? В первую очередь – гитлеровцам.

Итоги финской войны обсуждались в марте 1940 г. на специальном Пленуме ЦК нашей партии. Пленум самокритичио подошёл к оценке боевых действий советских войск в Финляндии, вскрыл обнаружившиеся недостатки, наметил пути их устранения. На основе решений Пленума была намечена обширная программа перевооружения и организационной перестройки армии сверху донизу. В тот же период на основе опыта боевых действий второй мировой войны и войны с Финляндией был принят ряд важных постановлений об укреплении различных видов Вооружённых Сил».

(РГАНИ, ф. 5, оп. 58, д. 29, лл. 102–106).