Истребитель. Ас из будущего

Тихон мысленно поблагодарил пулеметчиков, очень вовремя они поддержку ему оказали.

Левая педаль вперед, боевой разворот с набором высоты… Но как же медленно «як» набирает высоту! Как будто застыл в воздухе… Однако теперь Тихон не забывал смотреть по сторонам. Одного «худого» от него отпугнули, но «мессеры» в одиночку не летают, значит, где-то рядом второй.

Вот он! Сверху пикирует, сквозь лобовое стекло стремительно нарастает…

Тихон нажал гашетку пушки, и немец тоже. Оба промазали – спереди у истребителей площадь невелика.

Немец успел отвернуть в сторону, избегая столкновения. Но мотор «яка» вверх по вертикали уже не тянул, и Тихон перевел истребитель в горизонтальный полет, боясь, что от потери скорости он свалится в штопор.

А между тем «Юнкерсы» были уже совсем рядом, и их бортовые стрелки открыли по нему огонь. Но не они сейчас представляли для Тихона главную угрозу, а «худые».

Тихон вывернул голову назад так, что шейные позвонки хрустнули, и увидел – первый «мессер» был уже рядом, достал его на вертикали за счет лучшей тяговооруженности и скороподъемности.

Тихон заложил крутой вираж, и бортовые стрелки с «лаптежников» прекратили огонь, боясь поразить своего. А «худой» как прилип. Почувствовав, что немец его в прицел ловит, Тихон начал скольжение на крыло. Очередь! Мимо! Ручкой управления Тихон перекладывал истребитель с левого борта на правый – вот сейчас он понял, что чувствует карась на сковородке…

К «мессеру», что висел у него на хвосте, пристроился второй, но потом они разошлись в разные стороны. Ага, по рации пообщались, в «клещи» решили взять, понял Тихон. Решив добавить цилиндрам мотора воздуха и тем самым увеличить мощность, он переключил нагнетатель на вторую ступень и двинул ручку газа до упора. От «худых» не оторваться, но хоть маневры порезче выйдут. Сейчас одно спасение – завязать бой на горизонталях, тут «худой» проигрывает «яку» секунду-две. Кажется – ну что такое секунда? Мелочь! Однако в бою скоротечном, воздушном, на высоких скоростях они тоже имеют вес и значение.

Тихон заложил крутой вираж – аж вдавило в спинку кресла. Правый «мессер» успел повторить маневр, а левый проскочил вперед – запаздывал. И Тихон из правого виража – сразу в левый, крутой змейкой, крыло левое в землю смотрит. Перед капотом в опасной близости – «мессер», и Тихон успел дать из пушки короткую – в два-три снаряда – очередь. Она попала «худому» в борт, и Тихон сразу потянул ручку на себя, чтобы не столкнуться.

По его истребителю сразу раздались удары, от правого борта полетели куски обшивки. Достал его все-таки «мессер», висевший у него на хвосте, – упорный немец оказался.

Самолет сразу стал плохо слушаться педалей, видимо, зацепило еще и хвостовое оперение.

На всякий случай Тихон откинул фонарь кабины. Был у «яка» такой недостаток: фонарь заклинивало на направляющих, ходили такие разговоры среди пилотов. Правда, самому сталкиваться с такой проблемой Тихону не приходилось, но лучше перестраховаться.

Немецкий летчик, видавший свои попадания по «яку», решил добить его. Тихон попытался уйти с линии огня и послал правую ручку до упора вниз, а правую педаль – вперед. «Як» нехотя, вяло, но стал выполнять маневр.

Однако не успел… По хвостовому оперению самолета ударила пулеметно-пушечная очередь. Истребитель перешел в пикирование и перестал слушаться руля. Высота всего пятьсот метров, потому раздумывать некогда.

Тихон отстегнул привязные ремни, привстал с сиденья и перевалился через борт. Его крутануло потоком воздуха и приложило спиной о горизонтальный руль. Удар пришелся вскользь, но болью сильно обожгло спину.

Раскинув руки и ноги в стороны, Тихон прекратил беспорядочное падение. Поднял голову вверх – «худой» начал разворот со снижением в его сторону. Плохо! Стоит открыть парашют, как этот гад начнет стрелять.

Тихон кинул взгляд вниз – земля стремительно надвигалась. Медлить было нельзя, иначе парашют раскрыться не успеет. И из двух зол выбирают меньшее…

Он рванул вытяжное кольцо. Раздался легкий хлопок – это сработал вытяжной парашютик. Сразу за ним – сильный хлопок и удар: раскрылся основной парашют.

Тихон поднял голову. Купол расправился полностью и погасил скорость. Ба! В стороне, в паре километров от аэродрома висел в воздухе еще один купол, оранжевый, явно немецкий. И пилот уже приземлялся…

Тихон только успел сгруппироваться и согнуть ноги в коленях, как почувствовал удар о землю. Удар сильный, болью отозвавшийся в спине. Упав на бок, Тихон подтянул стропы, чтобы купол погас и его уже не волокло по земле.

«Мессер» спикировал, успев дать очередь из пулеметов. Пули прошли рядом, но не задели.

Пикировщики отбомбились, повернули на запад, и шум их моторов постепенно стих.

Тихон попробовал подняться, но боль в спине была настолько сильной, что у него перехватило дыхание. Медленно, с перерывами, упираясь руками в колени, но он все же поднялся. Отстегнул привязные ремни подвесной системы. Посмотрел в сторону аэродрома, а там несколько дымных столбов в небо поднимаются. Он понимал, что, кроме самолетов, гореть на аэродроме нечему. Если бы немцы в склад с горючим угодили, был бы взрыв и сильный пожар.

От аэродрома в его сторону уже мчалась «полуторка», в кузове – несколько технарей.

– Живой? А то мы уж и не чаяли… Видим – сел на парашюте, а «мессер» по тебе стрельбу открыл. Зенитчики по нему стрелять начали, да только одна установка осталась, остальные под бомбами погибли. Садись.

– Не могу. Спина очень болит, помогите.

Неловко было Тихону произносить эти слова. Молодой, ранений нет, а помощи просит.

Технари подняли его на руки и уложили в кузов грузовика.

– Ваня, трогай, только потихоньку и сразу к медпункту.

– Понял уже.

Машина поехала медленно, но все равно каждая кочка отдавалась в спине Тихона острой болью. Чтобы не закричать, он стиснул зубы.

Наконец грузовик остановился у медпункта, и Тихона осторожно сняли. Раньше он не мог видеть аэродром, мешали борта грузовика, а теперь успел окинуть взглядом. На взлетной полосе – воронки, дымятся разбитые самолеты – два он точно увидел. В полку и так самолетов не хватало, а теперь два сгорело, и его истребитель уничтожен.

Рядом с медпунктом – раненых человек десять. Кто-то стоит, придерживая окровавленную руку, но большинство лежит на земле. Вокруг них санитары суетятся, по очереди в медпункт заносят. Сначала – тяжелых, с осколочными ранениями в голову, грудь и живот, потом – тех, кто ранен в руку или ногу.

Тихон попал последним: кровотечения нет, и санитары не торопились.

Полковой врач осмотрел и вынес вердикт:

– В госпиталь надо, рентген делать. Подозреваю повреждение позвоночника.

– А в полку отлежаться нельзя? Я все равно «безлошадный».

– А вдруг что-нибудь серьезное? Инвалидом станешь, ходить не сможешь, не то что летать.

Такая перспектива Тихона не устраивала.

Двумя грузовиками раненых и контуженых отправили в тыл. Технари подсуетились, где-то раздобыли матрац, положили его под Тихона, чтобы лежать было помягче и не так трясло.

До госпиталя добирались четыре часа по разбитым дорогам. Один из раненных в грудь дорогу не перенес, умер.

Когда в госпитале дошла очередь до Тихона, хирург заявил:

– Было бы ранение – прооперировали бы. Но профиль у нас не тот. Отправим дальше в тыл.

Вечером Тихона погрузили на санитарный поезд, на верхнюю полку. Поезд то и дело останавливался и подолгу стоял на полустанках, пропуская встречные эшелоны – на фронт везли боевую технику, пополнение, боеприпасы. Такие поезда именовали «литерными» и пропускали их вне очереди.

Во время остановок с санитарного поезда выгружали умерших от ран бойцов – Тихон сам видел в окно. Крытый грузовик подходил к вагонам не со стороны перрона, чтобы народ не видел.

Ни одна война не обходится без жертв, к сожалению. У каждого убитого и умершего от ран были семьи, родня. Овдовели жены, осиротели дети. Не у всех погибших были при себе документы – оказались утеряны, кровью залиты, сгорели… Таких хоронили в братских могилах под скромной фанерной табличкой с надписью: «Похоронено сорок два безымянных бойца». И дата.

Поезд прибыл в Ковров, в тыловой госпиталь. Часть раненых выгрузили здесь, оставшихся повезли на поезде дальше.

Ковров был небольшим городом Владимирской области и известен был своим оружейным заводом, на котором выпускали пулеметы.

Раненых поместили в госпитале, бывшем помещении школы, и уже на второй день Тихону сделали рентген.

– О, батенька, да у вас компрессионный перелом позвонка! – сказал лечащий врач. – Будем делать вам гипсовый корсет и постельный режим.

– Надолго? – испугался Тихон.

– Месяца на три, я полагаю.

В гипсовальной его, как египетскую мумию, замотали бинтами, сверху наложили слой гипса, затем – снова бинты. Грудную клетку сковало от шеи и до поясницы, возможность глубоко вздохнуть исчезла, как будто его заковали в железный панцирь.

Санитары перевезли Тихона в палату, где уже находились такие же бедолаги. «Лежачих» ранбольных собирали в одной палате – так санитарам проще было ухаживать за ними.

Тихону кололи витамины, и первые несколько дней он отсыпался. Ни налетов, ни стрельбы – тишина. Можно сказать, почти санаторий, только скучно.

В коридоре висел репродуктор, и, когда передавали сводки Совинформбюро, открывали двери во все палаты. Ранбольные слушали, потом обсуждали. Для многих перечисленные населенные пункты не были чем-то далеким, отвлеченным: в этих городах или селах они воевали, там их ранило.

Дым в палатах стоял столбом. Лежачим больным хоть и запрещали курить, но строго не спрашивали. Ходячие же курили в саду возле госпиталя.

Самое противное для Тихона началось через неделю, когда кожа под корсетом начала чесаться и просто зудела. Кожа под корсетом не дышала, и помыться возможности не было, гипс расползется. И почесать было невозможно, так бы корсет и разодрал. Опытные раненые посоветовали ему найти проволочку.

– Делаешь выдох, проволочку засовываешь под корсет и чешешь, – дали они совет.

Теперь Тихон уже считал дни, когда, наконец, придет время снимать гипсовый панцирь.

Три месяца показались ему вечностью. Но все-таки пришел тот счастливый день, когда гипсовый корсет сняли.

После рентгена врач разрешил потихоньку ходить. Однако за долгое время пребывания в кровати Тихон почти разучился это делать. Мышцы ног ослабели, тряслись, как студень, и не держали его. И потому Тихон вначале стал ходить на костылях, через неделю перешел на палочки, но и их скоро отбросил. Боли в спине периодически давали о себе знать, но он уже мог выбираться на улицу. Одно было плохо – зима настала, а в халате, кальсонах и тапочках на улицу не выйдешь. Так он и просидел в госпитале зимние холода. А в марте – врачебная комиссия.

У дверей кабинета собралось человек двадцать пять выздоравливающих. Большинство – из пехоты, несколько танкистов, а из летчиков – только двое.

Тихон не волновался, считая, что он здоров. Подпишут документы, и прощай, госпиталь. Но действительность оказалась более жестокой по отношению к нему.

– Вы, батенька, к летной работе ограниченно годны, – заявил председатель комиссии.

– Это как? – не понял Тихон.

– На истребителях вам больше летать нельзя.

– То есть вы списываете меня с летной работы? – не мог поверить своим ушам Тихон.

– Ну зачем так сразу? Нет, на тихоходных самолетах вполне можете летать. Существует же транспортная авиация, легкая. Вам противопоказаны перегрузки, возникающие при полетах, парашютирование.

Тихон расстроился, такого удара от медицины он не ожидал.

– Я же здоров, даже сплясать могу, – заявил он.

– Верно. Но документы подпишу с ограничениями, и не уговаривайте. На снимке – все срослось, но беспокоить периодически будет. Рано или поздно война закончится, а вы человек еще молодой. Вы же не хотите вернуться домой инвалидом?

– Не хочу.

– Ступайте, документы получите к вечеру.

От расстройства Тихон плюхнулся на табуретку.

Увидев это, доктор попытался его утешить:

– Все еще наладится. Мы же не списываем вас из авиации или из армии полностью…

Ну как ему объяснить, что у него, Тихона, нет ни дома, ни родных и возвращаться ему некуда? Уж коли он попал на эту войну, коли захотел принести пользу, надо нещадно воевать с жестоким и сильным врагом. Да и привык он уже к самолетам, боевым вылетам, постоянному риску. Бывали времена, когда уж совсем тяжко приходилось, хотелось вернуться в свою прежнюю жизнь, но потом он корил себя за это желание. Он уже пожил в жизни сытой и спокойной, а как же другие? Они же терпят и лучшей жизни не видели. Хлеба досыта не все и не всегда ели, а колбаса вообще роскошью считалась…

– Ну хорошо, – вдруг пошел навстречу Тихону врач, видя его состояние. – Есть у меня приятель. Только место для службы сложное: Северный флот.

– Я же не моряк, – попытался откреститься Тихон от странного, по его мнению, предложения.

– На всех флотах, чтобы вы знали, есть авиация. И сухопутная, и гидроавиация. Идите, ждите в своей палате и не мешайте работе комиссии, – окончательно заинтриговал Тихона доктор.

В палате, усевшись на кровати, Тихон стал размышлять. Что-то он слышал в сводках Софинформбюро о действиях авиации на Севере, но особо не впечатлился. Караваны, проводки судов, незнакомые названия – Петсамо, полуостров Рыбачий… Казалось, это где-то там, на краю света, где сплошная полярная ночь, льды, белые медведи. Бр-р-р! Тихон зябко поежился – холода он не любил. А если собьют в тундре? Замерзнет же насмерть! Он уже жалеть стал, что был так настойчив с доктором. Ну, послали бы, как и других, в запасной полк, а там на бумаги из госпиталя не больно смотрят, им летчики нужны, тем более – опытные.

Прошла около двух часов, прежде чем санитарка пригласила Тихона в кабинет врача.

Доктор был слегка под хмельком. Широким жестом он показал Тихону на продавленный дерматиновый диван:

– Садись, летун. Выпить хочешь?

– Не откажусь. А мне можно?

– Уж коли воевать можно, так почему выпить нельзя? Мы же по чуть-чуть…

Эскулап выудил из-под стола бутылку коньяка – редкость по военным временам – и разлил напиток по стаканам, правда – на два пальца, граммов по пятьдесят.

– Не обижаешься, что мало? Коньяк – не водка, его стаканами не пьют. Ну, за твое возвращение в строй! Желаю тебе выжить в этой мясорубке!

Чокнулись, выпили. Коньяк был хорош, Тихон давно приличного алкоголя не пробовал. На фронте – наркомовские сто граммов, водка посредственная. А тут – коньяк армянский, и где только доктор его взял? Послевкусие приятное, жаль – закусить нечем. Но во время войны где лимон найти?

Доктор уселся в кресло, наверное, до войны в нем директор школы сидел, достал папиросу, затянулся и подтолкнул пачку к краю стола:

– Закуривай…

– Спасибо, не курю.

– Правильно, вредная привычка. Так вот, о тебе…

Тихон навострил уши.

– Есть у меня товарищ, еще со школьной поры – он сейчас в кадрах служит, в ВВС Северного флота. Дам я тебе к нему письмо. У тебя ведь какие варианты? Или в легкобомбардировочную авиацию – на У-2, или в гидроавиацию. Там скорости и нагрузки маленькие, тебе восстановиться надо. После госпиталя тебе отпуск по ранению положен – месяц, а потом в ЗАП. Ты отдохни, к родне съезди, а потом – в Архангельск. Вот проездных документов дать не могу, только до запасного авиаполка. Ну, давай еще по одной…

Доктор плеснул коньяка в стаканы – скромно, на палец всего.

– За тебя!

Они выпили, и Тихон осмелился: