Истребитель. Ас из будущего

– Парни, еще бомбы подвесьте. По «полусотке».

Хотя самолеты обслуживали быстро, прошел час. Пока залили масло в двигатели, пока дозарядили баллоны со сжатым воздухом да подвезли на «полуторке» бомбы в цилиндрических, деревянных обрешетках, время неумолимо уходило. Но и без экипировки нельзя. Без сжатого воздуха двигатель не запустишь, шасси не уберешь – все механизмы работают от пневмосистемы.

Наконец мотористы и механики доложили о полной готовности.

Пилоты пристегнули парашюты и заняли места в кабинах. Кузнецов сделал Тихону отмашку рукой и закрыл фонарь. Почти одновременно взревели моторы. Несколько минут на прогрев – и на взлет.

К поляне шли напрямую, в последний момент обогнув ее стороной. Откуда била зенитка, запомнили. Вроде и ненамного каждый истребитель потяжелел, всего на сто килограммов, но бомбы были не внутри фюзеляжа, как у бомбардировщиков, а на наружной подвеске. Сопротивление воздуха возросло, скорость немного упала.

Еще перед вылетом они договорились: Кузнецов бомбит и обстреливает правую опушку, Федоров – левую, и штурмовать надо одновременно. Тогда и эффект внезапности выше.

Так они и сделали. Только ситуация изменилась.

Они уже над краем, над горлышком поляны были, когда увидели, как по поляне разбегается «як», с секунды на секунду от земли оторвется.

– Тихон, бери его на себя! Я по зенитке работаю.

Тихон стал пикировать на взлетающий «як». Мишень – лучше не придумать, как на полигоне. Скорость мала, и летчик, даже если он заметил атаку, не может маневрировать на разбеге и тем более стрелять – все бортовое оружие спереди.

Тихон поймал самолет в прицел, дав по нему длинную пушечно-пулеметную очередь, и с удовлетворением увидел, что попал, и попал удачно – по кабине, моторному отсеку. Его истребитель уже проскочил «як», все еще не оторвавшийся от земли – так тот и не успел этого сделать, вспыхнул и, вильнув в сторону, встал на нос. Один готов!

Меж тем Кузнецов сбросил одну за другой обе бомбы, заложил крутой вираж с набором высоты и обстрелял из пушек и пулеметов опушку, откуда в их предыдущий полет стреляла зенитка. В ответ – ни выстрела.

Тихон тоже сбросил свои бомбы на предполагаемую позицию зенитки – не лететь же с ними на аэродром?

– Возвращаемся! – приказал Кузнецов.

Тихон пристроился сзади самолета ведущего. Настроение у него поднялось – вылет оказался результативным. Беспокоило только, почему самолет был один? Раньше немцы летали парой. Но поистине сегодня был их день!

Уже через несколько минут Кузнецов сообщил по рации открытым текстом:

– Посмотри влево двадцать и вниз – там крадется «як». Атакуем!

С ходу они стали пикировать. Пока не стреляли – вдруг на самом деле свой?

Боевой разворот, «як» совсем близко…

Кузнецов отвернул немного в сторону и сразу передал по рации:

– Чужак! У него на борту твой номер!

– Собьем?

– Нет, в «клещи» возьмем! У него горючка должна быть на исходе, он долго держаться не сможет.

Истребители пристроились немного сзади и по обе стороны чужого «яка». А в том, что это чужак, немец, никто из пилотов не сомневался – его выдал номер. Да и зачем одиночному «яку» в тыл врага отправляться?

Кузнецов как ведущий поравнялся с «яком» и сделал жест – разворачивайся.

«Чужой» самолет начал делать разворот, якобы подчиняясь, но потом вдруг резко дал газ и попытался уйти. Но Тихон, державшийся слева, был уже наготове и дал очередь. Трассирующие крупнокалиберные пули прошли рядом с фюзеляжем, и немец понял – не уйти. Русских двое, а он один, боеприпасов нет, топливо на исходе. Мелькнула мысль покинуть самолет – все равно трофейный, не жалко, и спастись на парашюте. Однако характер у пилота был подленький, душа мелкая, по себе и других равнял. Подумал, что русские зуб на него имеют и расстреляют прямо под куполом парашюта. Или еще хуже сделают: пролетая мимо, сомнут крылом купол парашюта, чтобы он камнем вниз ушел и мучился перед смертью, ужасом объятый. Поэтому он повернул к передовой и больше уже попыток удрать не предпринимал. Даже если плен, он все равно выживет. К тому же из плена можно сбежать, или доблестные войска Великой Германии освободят. Не почетно, конечно, но что есть дороже жизни?

Кузнецов же решил, что немец не стреляет потому, что у него закончились боеприпасы, и выдвинулся вперед. В результате получилось звено из трех самолетов, средним из которых был немец. Так всю тройку Кузнецов и привел к своему аэродрому.

– Тихон, – спросил он по рации, – кто первым садиться будет?

– Пускай немец, за ним – я. Как увидишь, что у него мотор не работает, садись. Как бы он фортель не выкинул, больно смирно себя ведет.

Немец сел первым, и Тихон удивился еще. По всем аэродромам был разослан приказ для зенитчиков: увидят самолет с таким номером – открывать огонь на поражение. А тут немец на аэродром сел, и хоть бы один зенитный расчет за ухом почесал! Совсем мышей не ловят, черти!

Тихон приземлился следом.

Немец укатился в конец полосы, где стоянок уже не было. Тихон остановился рядом, крыло к крылу, сдвинул фонарь, встал во весь рост, поднял над собой руки и скрестил их. В авиации – международный жест, означающий «глуши двигатель».

Немец кивнул, но двигатель его самолета продолжал работать.

Тихон выхватил пистолет из кобуры и направил его на немца. Если что, решил он, буду стрелять по колесам. С пробитыми колесами не взлетишь. А пробьет ли пуля пистолета бронированное стекло – еще вопрос. Переднее и заднее бронестекла кабины выдерживали попадание крупнокалиберной пулеметной пули, а боковые стекла обычно не бронировались.

Немец медлил, и Тихон выстрелил вверх.

На любом аэродроме всегда шумно: гудят прогреваемые моторы, работают компрессоры, стучат инструментом механики. Боевой аэродром не чета гражданскому, где трап подгоняют уже к подготовленному к полету лайнеру, а ремонт осуществляют на ремонтных заводах, вдали от глаз посторонних людей.

Но неожиданным образом выстрел услышали. К этим двум «якам» помчались люди, некоторые – с винтовками. Проснулись зенитчики. Недалеко стоял счетверенный зенитный «максим», и расчет повернул его стволы так, что истребители оказались в прицеле.

Немец понял, что взлететь и хотя бы дотянуть до передовой, а там спрыгнуть с парашютом ему не удастся. Тем более что Кузнецов на малой – не больше двухсот метров – высоте описывал виражи. Тихон за него беспокоился – вдруг бензин закончится? «Як» не У-2, планирует, как кирпич.

Двигатель чужого «яка» заглох, и немец сдвинул фонарь назад.

Тихон сразу кинулся к рации:

– Посадка, посадка! Триста семнадцатый, можно!

Сам же выбрался из кабины, отстегнул ремни парашюта – с ним идти тяжело и неудобно, бьет сзади по бедрам – и бегом бросился к чужому «яку». С другой стороны фюзеляжа уже бежал наш аэродромный люд. Понять они пока ничего не могли. Самолет – «як», вроде свой, номера знакомые, но пилот другой, совершенно незнаком.

– Вылазь! – Тихон направил на немца пистолет.

Немец поднялся в кабине и отстегнул парашют.

Комбинезон на нем был советский, наверное, для маскировки. Если собьют над нашей территорией, жителей можно было ввести в заблуждение. Тихон еще подумал, что и документы у него могут оказаться фальшивыми советскими – немцы на эти дела мастаки.

Летчик выбрался на крыло.

– Оружие бросай!

Понимал ли немец язык или догадался, что от него требовали, но он расстегнул пояс с кобурой и бросил его на землю.

Из-за хвоста «чужака» вынырнул механик Алексей, обслуживающий истребитель Тихона, и с удивлением остановился.

– Леша, подай мне его ремень и кобуру. А сам беги за «особистом». И пусть конвоиров с собой прихватит или двух бойцов с оружием.

Механик передал пояс с кобурой Тихону, а сам кинулся к штабу.

Приземлился самолет Кузнецова – он подрулил к двум истребителям. Мотор заглох, ведущий выбрался из кабины и широкими шагами подошел к немцу. Ухватив «чужака» ручищами, он стянул его за грудки с крыла и давай мутузить! Ростом Кузнецов был невелик, да в плечах широк и силен. Немец только голову руками прикрывал да вскрикивал время от времени.

И вдруг прозвучал приказ:

– Отставить!

Кузнецов так и застыл с поднятым кулаком.

Сзади на «полуторке» подкатили начальник штаба и «особист» – он на подножке кабины держался. Из кузова два бойца-автоматчика выпрыгнули.

– Доложите, что за драка! Это кто такой?

– Немец! У аэродрома подскока мы его перехватили. Одного сбили, а этого в «клещи» взяли и привели. Не отстреливался, видно, все боеприпасы израсходовал, сука!

«Особист» удовлетворенно потирал руки, и лицо его было довольным – наконец-то для него серьезная работа!

– Чего встали? – выступил он вперед, обращаясь к подбежавшим на выстрел механикам, оружейникам, мотористам и остальным любопытным. – Не театр вам здесь! Разойтись всем! И самолеты на стоянки определить, замаскировать!

Тут и начальник штаба в себя пришел. Три истребителя на взлетно-посадочной полосе стоят рядком. Случись вражеский налет – все три мигом сгорят.

Аэродромный люд начал разворачивать самолеты и покатил их к стоянкам.

«Особист» же, указав взглядом на вражеского пилота, приказал своим автоматчикам:

– Обыскать – и в кузов! Глаз не сводить! Какой самолет его?

– Вот этот, триста второй номер.

«Особист» взобрался на крыло, заглянул в кабину и вытащил из нее планшет с картой. Потом перегнулся по пояс, что-то рассматривая, и, довольный, спрыгнул на землю:

– У него рация на нашей частоте, видимо, слушал разговоры истребителей. Если будет врать, что русского языка не знает, сам в морду дам.

– В штаб дивизии позвонить надо, – вмешался майор.

– Не раньше, чем я его допрошу! Я ему припомню наши сбитые истребители! Кузнецов, Федоров – со мной!

Сначала «особист» на карте – уже в штабе – попросил обоих пилотов показать, где находится немецкий аэродром подскока, а потом посадил писать подробные рапорты. Взяв исписанные листы бумаги, он бегло прочитал.

– На сегодня свободны, можете отдыхать!

– Есть!

В коридоре они нос к носу столкнулись с немецким пилотом – тот был среднего роста, худощавый, лет тридцати пяти. От первоначального шока, от принудительной посадки и пленения он уже отошел, и лицо было надменным. На Тихона посмотрел презрительно.

– Что пялишься, фашистская морда?! – зло бросил Кузнецов.

Немец шарахнулся в сторону, видно, хорошо ему досталось от ведущего. Однако конвоир подтолкнул его вперед:

– Проходи!

Однако из штаба пилотам уйти не удалось, уже на выходе их перехватил писарь:

– Вас обоих к себе товарищ майор требует.

Оба уже устали – напряжение только-только после немца отпустило. Но приказ майора надо исполнять.

Майор сидел в кабинете не один, с ним был заместитель командира полка по летной подготовке.

– Молодцы! Я уже в дивизию звонил, а оттуда в штаб воздушной армии сообщили. Готовьте дырки для наград, представление я уже написал. А теперь садитесь и пишите, как и что.

В этот момент в комнату буквально ворвался замполит.

– Так вот где герои прячутся!

Но герои усердно писали.

– Сегодня же вечером надо провести общее собрание полка. Невиданное дело! Наши «сталинские соколы» принудили сесть немца!.. Надо поговорить с народом, воодушевить, так сказать, призвать к новым свершениям!

Тем временем оба пилота дописали рапорты.

Майор прочитал, поднял на них глаза и в недоумении качнул головой:

– Судя по описаниям, как-то обыденно получилось. Увидели, взяли в «клещи», посадили… Как будто каждый день такие случаи бывают. Он что, пробовал уйти?

– Пробовал, – кивнул Тихон. – Я очередь из пушки рядом с его носом дал, он и присмирел.

– Вот и напиши! Зенитки по вам стреляли?

Кузнецов незаметно для остальных подмигнул Тихону.

– Стреляли, – согласно кивнул Тихон.

– Тоже на бумаге отметь. А то начальство придет, что читать будет? Вы же ничего не придумали? Так и пишите подробнее. Вот вам новые листы.

Как оказалось впоследствии, бумаги пригодились. Шума в дивизии было много – случай неординарный. Чужой парой «яков» в разных полках было сбито шесть истребителей. Обычно они подстерегали замыкающих, расстреливали их – и к себе, на аэродром подскока. Пытались их гнездо осиное найти, да не удавалось никому.

Корреспондент из армейской многотиражки приезжал, сфотографировал обоих на фоне истребителя, заметка потом с фото вышла. И наградами их не обошли, что для сорок второго года редкостью было. Кузнецова и Федорова к медали «За отвагу» представили, командира полка, начальника штаба, замполита и «особиста» – к ордену Красной Звезды. А как же? Воспитали, воодушевили воинов на геройский поступок…

И в полку на обоих неделю едва ли пальцами не показывали. Сбитые немцами самолеты почти у всех пилотов полка были, у кого-то – один, у кого-то – три-четыре. Но вот чтобы посадить немца – это дорогого стоило. И живого немца многие в полку в первый раз увидели. Долго судачили – повезло, мол, парням! Случайно на полосу наткнулись, да и немец к тому моменту весь свой боезапас расстрелял, потому ответить не мог. Известное дело! Каждый мнит себя героем, видя бой со стороны.

Тихон вновь стал летать со своим ведомым Федором, самолет которого пострадал от этой пары немцев. Для Лапшина Тихон вообще непререкаемым авторитетом стал, особенно когда медаль на груди засверкала. Федор ее долго рассматривал, а потом заявил:

– Костьми лягу, но у меня такая же будет! Представь: вернусь я с фронта, а у меня медаль на груди! Кого на фронт не взяли – обзавидуются, все девчонки на улице мои будут!

– Ты до конца войны еще доживи, – бросил ему в ответ Юрьев, летчик из их звена.

– Я везучий! Вон сколько на истребителе пробоин было, а меня не задело.