Мы – это музыка. Как музыка влияет на наш мозг, здоровье и жизнь в целом

Адриан Норт и Дэвид Харгривз опубликовали отличный обзор этого щекотливого вопроса{94}, где указали, что идея отнюдь не нова; еще в 1951 году на ряде радиостанций была запрещена песня Дина Мартина «Трах! Бах! Спасибо, мэм», слова которой посчитали непристойными. Широкую известность приобрел случай, когда в 1956 году некий судья во Флориде пригрозил арестовать Элвиса Пресли, если тот будет совершать двусмысленные движения во время предстоящего выступления в местном театре.

Сейчас это кажется странным, но тот судья не зря хотел избежать оскорбления чувств аудитории постарше и родителей: многие из них были уверены, что произведения Элвиса плохо влияют на молодежь. Вот одно из высказываний того времени о музыке Пресли, причем оно принадлежит Фрэнку Синатре:

Она почти всегда вызывает отрицательные и разрушительные реакции у молодежи… Ее поют, исполняют и пишут в основном тупоумные болваны; с помощью доходящих почти до идиотизма повторов и обманчивых, распутных, а откровенно говоря, грязных слов, она умудрилась во всем мире стать боевым кличем хулиганов с бакенбардами{95}.

Дебаты о том, должны ли взрослые защищать молодежь от музыки, со временем поутихли, но вовсе не сошли на нет в атмосфере раскованности 60-х годов. В 1985 году Сенат США обсуждал моральные аспекты музыки, в результате чего появились знаменитые наклейки с надписью «Вниманию родителей». Среди первых альбомов, на которых появилась такая наклейка, – Louder Than Love («Громче любви») группы Soundgarden и Appetite for Destruction («Жажда разрушения») группы Guns N’Roses. И сегодня продажа несовершеннолетнему CD с этой наклейкой в некоторых районах США может привести к судебному преследованию, а продажа отмеченных ею альбомов может быть запрещена в некоторых странах.

Есть ли научные данные, подтверждающие теорию, что музыка не только помогает регулировать эмоции и настроение, но и в некоторых случаях, напротив, может вредить действиям, которые предпринимаются для совладания со стрессом, и/или стилям такого поведения?

Исследования установили связи между многими жанрами музыки, такими как рэп, хеви-метал и даже классическая музыка и кантри{96}, и неадекватным совладанием подростков со стрессом (депрессия, тревога и гнев), а также с проблемным поведением (насилие и злоупотребление алкоголем и наркотиками){97}. Из-за этого неразумно отметать идею, что какая-то музыка может быть в чем-то вредна. Если уж мы заявляем, что ей под силу приносить пользу, то нужно и признать, что в некоторых случаях она может усугубить проблемы.

Но здесь нужен некоторый скептицизм, так как большинство исследований в этой области, по своей сути, корреляционные{98}. Это означает, что ученые измеряют прослушивание музыки и проблемное поведение (или совладание) по отдельности, а затем ищут статистическую связь между этими явлениями. Да, можно найти существенную связь между количеством часов солнечного света и потреблением мороженого, но это не означает, будто солнце выходит оттого, что кто-то ест мороженое. Корреляционное исследование просто не в состоянии установить прямую причину.

В связи между музыкой и проблемным совладанием/поведением может быть немало дополнительных факторов. Так, например, в одном изыскании обнаружилось, что у подростков, испытывающих печаль после прослушивания хеви-метал, проявляется больше симптомов депрессии{99}. Этот результат может объясняться неэффективными видами корректирующего поведения, которые, возможно, развились совершенно отдельно от этой музыки. Она не обязательно вызывает стиль совладания, к которому прибегает человек, хотя и может стать неотъемлемой частью этого процесса.

Еще проблема – в том, что в большинстве таких исследований использовались видеоклипы{100}. Это полноценные и интересные научные изыскания, но мне любопытно, почему в основной массе работ по этому направлению применяются именно визуальные ряды, а не просто CD или MP3-треки. Похоже, данные в этой области (или их отсутствие) подразумевают, что неэффективные реакции на музыку слабее без зрительных образов, хотя эту идею еще нужно проверить.

Наконец, что касается неэффективных реакций на музыку, нужно признать нынешний недостаток данных по двум важным пунктам: долгосрочные последствия и эффект плацебо. Серия экспериментов выявила, что прослушивание музыки, содержащей связанные с насилием слова, оказывает краткосрочное влияние на показатели агрессивности{101}. В результате был сделан вывод, что сопоставимые долгосрочные последствия вряд ли вероятны; такие чувства могли легко исчезнуть, если контакт с жестокими словами прерывался не связанной с насилием музыкой или положительным событием. А в ходе одного эксперимента было обнаружено, что впечатления подростков от одного и того же музыкального произведения (или «призывающее к самоубийству», или «жизнеутверждающее») определялись тем, что участникам исследования говорили о его смысле{102}. Последний результат предполагает, что реакции на музыку иногда меньше связаны с самой музыкой и больше – с тем, как ее продвигают на рынке.

Так что не стоит торопиться навешивать ярлык «вредно» на какую-либо песню, артиста или жанр; вместо этого нужно тщательнее рассмотреть влияние конкретной музыки, слов и изобразительного ряда на молодежь и последствия того, как артисты и их материалы преподносятся слушателям-подросткам и понимаются ими.

Также нужно обращать больше внимания на связь с поведением в долгосрочной перспективе{103} и меньше – на немедленные реакции: может, многие из нас ответили бы в анкете, что ощущают временный подъем агрессивности после прослушивания хеви-метал; но это не значит, что они собираются тут же совершить нечто насильственное. Надеюсь, в будущих исследованиях удастся точнее выяснить, может ли музыка оказывать негативное влияние на поведение, и если да, как именно. Тогда мы сможем предлагать более полезные рекомендации, чем просто приблизительное представление взрослых о «безопасной музыке».

Моя музыка и мое «я»

В подростковом возрасте музыка становится важной частью нашего существа и желаемого образа в глазах окружающих. Музыка может создать групповую идентичность; мой брат в юности увлекался скейтбордингом, и это определило его выбор музыки, внешний вид (включая прическу – отросшее каре) и аспекты его поведения, так как он стремился входить в группу «своих».

Помните исследование Миранды и Клаэ, обнаруживших, что все франкоканадские подростки сходились во мнениях о музыке, которая нравилась их близким друзьям? А помните, как Саарикалльо выяснила, что прослушивание музыки в юности связано с идентичностью и межличностными отношениями? В настоящем разделе главы мы увяжем эти данные и изучим, как музыка становится для нас не только одним из механизмов совладания со стрессом, но и частью нашего «я» как подростков.

Понятия личностной и социальной (или групповой) идентичности связаны. Часто, упрочивая собственную идентичность, мы проясняем свою социальную идентичность. И приобретаем важные компоненты самоидентичности, такие как самооценка, с учетом того, как окружающие оценивают нашу личностную идентичность. Личностная и социальная идентичность – взаимно переплетенные понятия, но музыка вносит в каждое из них отдельный вклад, так что мы будем рассматривать их раздельно.

Личностная идентичность

Познание самих себя (что для нас важно, как мы думаем, каковы наши моральные принципы и чувство справедливости) – одно из самых трудных, но важных психологических преображений юности. Многие стремятся лучше понять себя через собственные реакции на мир: что им нравится, а что нет; что кажется правильным или неправильным; что трогает, а что оставляет равнодушными. Способствующий размышлениям характер музыки объясняет, почему она – такое полезное средство выяснения своей идентичности. Музыка сама по себе не считается определенно правильной или неправильной, но может оцениваться таким образом в зависимости от каждого человека.

Один дирижер как-то сказал мне, что прекрасное музыкальное произведение – все равно что зеркало: каждый видит в нем себя. Мы можем привносить в музыку то, что нам хочется, и она все равно будет иметь смысл, поэтому музыка – один из самых эффективных рецептов самоопределения: просто добавьте смысла по вкусу!

Некоторые, например мой партнер, находят личное вдохновение и идеалы в заставляющей задуматься литературе; другие – в изобразительном искусстве. Справедливо сказать, что большинство из нас находят их благодаря музыке.

Приведу собственный пример. Подростком, да и в 20 с небольшим, я часами слушала Джона Леннона; это очень помогало разбираться в своих ощущениях человеческой натуры и мира. Никто не говорил: «Слушай эту музыку, цени ее и учись на чувствах, которые она выражает». Более того, родители не были поклонниками Beatles, хотя и предпочитали мелодии шестидесятых. Ровесники в основном увлекались современной музыкой, к которой у меня было мало доступа. Я обнаружила Леннона без посторонней помощи и сразу полюбила.

Он отличался от остальных, а тогда, в юности, я тоже считала себя не такой, как все. Его путь, темы, о которых он пел, и особенности музыкальных композиций – все это дало стимул задуматься и о приятных, и о трудных сторонах жизни. Я училась на его хороших и плохих примерах и через его музыку могла объяснить себе собственные мотивы, желаемый образ в глазах окружающих и направление, в котором хотела развивать свою жизнь. Конечно, частично это было связано с моим истолкованием личности Леннона, но я не посвящала много времени чтению книг и просмотру фильмов о нем. Мне хотелось слушать его музыку.

Судя по исследованиям Суви Саарикалльо, не у меня одной был такой опыт. Она обнаружила, что с помощью музыки подростки изучают и познают себя, проясняют и укрепляют образ собственного «я».

В книге «Виды музыкальной идентичности»{104} Реймонд Макдональд, Дэвид Харгривз и Дороти Миль обсуждают ряд разновидностей самоидентичности (включая национальную и половую), способных отражать музыку и развиваться благодаря ей. Есть также виды личностной идентичности, которые эволюционируют в ходе музыкального образования, например образ исполнителя. К важным для молодых музыкантов понятиям относятся их оценка уровня своей квалификации, врожденные способности (или воспринимаемый талант) и степень независимости в своем музыкальном развитии{105}.

Получается, музыка – на самом деле полезное и мощное средство для развития понятия о собственном «я»{106}. В следующей части этой главы мы увидим, что иногда мы используем эту музыкальную идентичность в качестве социального маркера{107}.

Групповая идентичность

Личная идентичность – то, что мы за свою жизнь раскрываем лишь немногим избранным; с другой стороны, наша социальная идентичность выставлена на всеобщее обозрение. Повседневная жизнь требует общения, и у нас развивается образ, который в определенной степени отражает личностную идентичность, но частично может исполнять исключительно социальные функции. Подростковые годы сильнее всего связаны с развитием социального «я»: именно в это время мы стремимся быть частью группы «своих».

Обретение чувства принадлежности и поддержки благодаря участию в социальной группе «своих» способно не только укрепить ощущение личностной идентичности, но и облегчить бессознательный психический процесс, с помощью которого мы учимся заниматься социальным сравнением с другими людьми. Мы определяем себя отчасти в ответ на то, какими воспринимаем себя по сравнению с другими, а в подростковом возрасте мощным средством подобного определения становится музыка{108}.

Все слышали об идентификаторах, существующих у социальных групп «своих» и определяющихся музыкальными жанрами. Есть эмо (эмоциональный хардкор-рок/панк), готы (готик-рок), «новые романтики», «моды» (ска, соул и RnB), рокеры, битники и т. д. Внутри этих социальных групп люди предпочитают усваивать характеристики тех, кто разделяет их музыкальные вкусы{109}.

Подростки опираются на общую социальную музыкальную идентичность, чтобы создать ощущение сплоченности группы (укрепление связей между сверстниками), при котором они смотрят на группу «своих» в более положительном свете, чем на другие. Это, в свою очередь, способствует оптимальному уровню своеобразия, отличающего человека в социальном мире{110}. Это важное понятие в социализации подростков: мы выискиваем позицию, в которой не слишком изолированы, сохраняя при этом ощущение личностной идентичности. Достижение оптимального отличающего своеобразия становится решающим источником положительной самооценки{111}.

Весь этот процесс входит в обучение взаимодействию с более широким обществом; в небольших семьях и школах детей часто ограждают от такого взаимодействия, но это ценный навык, который они должны приобрести, прежде чем уйти в самостоятельную жизнь. Дольф Зилманн и Су-лин Ган{112} предполагают, что слушание музыки и фан-культура в юности – часть естественного перехода от социализации с родителями к социализации с ровесниками. Они соглашаются с тем, что небольшие группы ровесников могут получать существенное удовлетворение от принадлежности к «музыкальной элите».

Наша музыкальная социальная идентичность не только сказывается на нашем поведении в мире, но и способна влиять на то, какими нас видят другие. Например, если я сообщу, что мой новый знакомый разделяет ваши музыкальные вкусы, то вероятность, что вы положительно его оцените и захотите подружиться, существенно выше, чем в случае, когда в ваших музыкальных предпочтениях не обнаружится ничего общего{113}.

Музыка также способна положительно влиять на оценки социальных групп «чужих»; иными словами, иметь просоциальный эффект. В одном исследовании участников-испанцев попросили послушать или фламенко, или классическую музыку. Затем был проведен тест для подсознательного выявления их отношения к группам цыган. Те, кто слушал перед тестом фламенко, проявили менее предвзятое отношение к цыганам, чем слушатели классической музыки{114}.

Исследование в юности музыкальной идентичности в социальных группах «своих» и «чужих» важно, так как позволяет лучше понять характер менее явных оценок социальных ситуаций в жизни взрослых.

В юности наши музыкальные предпочтения сокращаются, возможно, до самого узкого диапазона за всю жизнь. В этот период главной становится музыка, вызывающая отклик, отражающая то, чем мы хотим быть, и через связь с этой музыкой мы постигаем личную идентичность и узнаем, как устроен наш социальный мир. В результате такой узкой направленности мы слушаем одни и те же виды музыки снова и снова. Из-за неразрывной связи с нашим развитием мы неизменно начинаем считать ее «лучшей музыкой, которая когда-либо существовала».

Лучшая музыка моей жизни

В юности мы создаем связки между музыкой и своей возникающей идентичностью (и личностной, и социальной). Услышанная в этот период мелодия становится частью нас, нашим отражением. Этот процесс был назван формированием, или кристаллизацией, музыкальных вкусов{115}; это означает, что музыка, услышанная в подростковые и юношеские годы, составляет значительную часть той мелодики, которая нам будет нравиться всю оставшуюся жизнь.

Но почему так происходит? Судя по всему, у нас нет подобных систематических и прочных ассоциаций с продуктами, которые мы ели в молодости, с одеждой, которую носили, или с местами, в которых жили.

Застывшая во времени

Первая причина – в том, что в еде, одежде и местах проживания возможны изменения (в качестве ингредиентов, тканях и зданиях), но музыка остается точно такой же; она застыла во времени. Хотя Отис Реддинг, Эми Уайнхаус, Джонни Кэш, Лучано Паваротти и Элла Фицджеральд уже покинули этот мир, я могу нажать кнопку и услышать их голоса, как будто это было записано вчера. Музыка так идеально сохранилась в прежней форме, что становится прекрасным стимулятором для путешествий во времени.

Но мы не всегда мысленно переносимся в конкретный момент. Услышав любимое музыкальное произведение юности, мы можем перенестись в определенное время и место, а можем просто вернуться в какой-то период. Так часто бывает с нашими любимыми песнями: мы столько раз их слушали, что они уже не связаны прочно с каким-то конкретным событием. Скорее, эти произведения представляют символический «сплав» переживаний молодости: «Эта песня напоминает мне о моих 20 годах».

Наш ум в состоянии совершать и путешествия в конкретное время благодаря особому виду памяти; это эпизодическая автобиографическая память (система «памяти о себе»): воспоминания об эпизодах нашей жизни (подробнее об этом – в главе 7). Очень часто они тускнеют, и нужен какой-то стимул, чтобы припомнить конкретный случай. В роли отличной подсказки может выступать музыка, потому что сохраняется практически неизменной и означает для нас нечто личное. В итоге мы используем ее как устройство для мысленных путешествий во времени чаще, чем другие вещи (например, еду или места). Из-за этого регулярного применения музыка оказывается связанной с лучшими и худшими моментами нашего взросления и по ассоциации с этим становится частью нашей любимой музыки.

Эмоциональный всплеск

Вторая причина такой привязанности к музыке нашей юности – эмоциональный компонент, который опять же трудно воссоздать с помощью вкусного бутерброда или симпатичного парка. Наши подростковые эксперименты с музыкой, настроением и эмоциями помогают в эмоциональных перипетиях взрослого возраста, но также оставляют внутри нас глубокие следы.

Большинство действительно сильных эмоциональных переживаний от музыки мы испытываем в юности{116}. Музыка, сильнее всего затрагивающая наши эмоции, зачастую продолжает так же влиять на нас до конца дней, потому что в психологическом и физическом отношении приобретает большое значение в истории нашей жизни{117}.

Уникальная «мозговая подпись»

И сильная привязка к памяти, и особый эмоциональный компонент означают, что мозг реагирует на любимую музыку иначе, чем на ту, которая не входит в наш личный хит-парад. Мы говорили, как музыка, от которой по коже бегут мурашки, способна стимулировать глубокие области мозга, связанные с эмоциями и подкреплением. Но это не единственная область мозга, реагирующая на любимые мелодии нашей памяти{118}.

Петр Джаната изучает «мозговые подписи» вызванных музыкой воспоминаний из жизни. Он уверен, что этот тип памяти уникален и, возможно, имеет перспективы как способ стимулировать память в случае таких расстройств, как слабоумие (см. главу 8).

В 2007 году Джаната и его коллеги протестировали музыкальные воспоминания 329 двадцатилетних студентов Калифорнийского университета в Дэвисе{119}. Его команда загрузила 1515 различных песен из списков 100 лучших в стиле поп и RnB, а затем урезала каждую песню до 30-секундного отрывка. Каждый участник услышал ряд песен, находившихся в чартах, когда был в возрасте от семи до 19 лет. Студентов спрашивали, есть ли у них личные воспоминания в ответ на каждый песенный отрывок.

Джаната обнаружил, что в 96 процентах случаев по крайней мере с одним из музыкальных фрагментов было связано как минимум одно жизненное воспоминание. Большинство песен вызывало у студентов воспоминания из последних пяти лет, то есть из подросткового возраста, а не детства. Чаще всего всплывали воспоминания о друзьях (47 процентов песен) и партнерах (28 процентов песен), а примерно в 50 процентах случаев участники подробно описывали воспоминания, что доказывало, какими яркими они были. Важно отметить, что эмоциональные оценки, которые давались вызванным музыкой воспоминаниям, были значительно выше нейтральных и для обозначения эмоций чаще всего звучали слова «радостный», «молодой» и «ностальгический». Это исследование подтверждает, как тесно музыка переплетается с эмоциональными воспоминаниями о годах нашей юности.

В следующем эксперименте Джаната использовал этот же вид музыки, чтобы вызывать жизненные воспоминания у 13 молодых людей (средний возраст – 20 лет) с помощью аппарата функциональной магнитно-резонансной томографии, который измеряет активность мозга, анализируя то, как мозг использует кислород из крови{120}. Джаната обнаружил, что в ответ на связанные с музыкой жизненные воспоминания выявляются уникальные повышения активности в распределенной сети областей мозга, включая префронтальную кору головного мозга (ПКГМ). Эта часть мозга расположена в центре головы, прямо позади лобной коры (часть мозга, закрытая лобной костью, – см. диаграмму в разделе «Обучение музыке и мозг»). Такие активации ПКГМ были сильнее в ответ на самые значительные и любимые воспоминания о жизни в юности.

Джаната заключил, что эта сеть мозга вовлечена в связанные с музыкой жизненные воспоминания, потому что многие различные системы памяти (эмоции, знание, воспоминания и т. д.) активизируются, когда человек слышит музыку, и все они совместно трудятся ради того, чтобы воспоминание стало для этого человека устойчивее и ярче. Такая «мозговая подпись» активации вряд ли свойственна только юности, но результаты исследований наводят на мысль: эту реакцию мозга, скорее всего, вызывают именно те типы музыки, которые мы слышали в тот период.

Эти данные предполагают, что музыка юности приносит нам особое удовольствие, которое больше не вызовет никакая другая услышанная в жизни музыка. В эти годы наши ум и тело сталкиваются с присущим только этому периоду набором факторов стресса (гормоны, личные и социальные сложности, быстрый физический рост). Это приводит к определенному восприятию музыки, ее слиянию с воспоминаниями и чувством нашего «я», к частоте, с которой мы ее вспоминаем в дальнейшем; и все это навсегда обеспечивает именно этой музыке особое место в наших сердцах… и в мозгу.

* * *

Назовите пять своих любимых песен или композиций. Готова поспорить на приличные деньги, что большинство ваших ответов обозначат музыкальные произведения, которые вы слушали в юности. В моей топ-пятерке четыре песни взяты из того периода{121}, и я знаю, что все шесть песен моего папы (да, я спросила о пяти, а он назвал шесть){122} – из того времени. Две из моих песен ассоциируются с определенными людьми или событиями того периода, а остальные (и все песни из папиного списка) – просто саундтреки к нашей юности.

Музыка этого времени становится неотъемлемой частью нас. Несомненно, именно поэтому мы берем ее с собой в свою взрослую жизнь.

Часть II

Музыка в жизни взрослых

Глава 4

Музыкальные взрослые

Большинство людей живут и умирают, так и не сыграв свою музыку. Им не хватает смелости попробовать.

Мэри Кэй Эш

Куда бы мы ни шли и что бы ни делали, музыка часто играет малозаметную, но важную роль, даже если мы ее не включаем. Мы выясним, как это повсеместное ее присутствие влияет на профессиональную и хозяйственную деятельность (глава 5), а также на хобби, отдых и личную жизнь (глава 6). В этих же главах убедимся, что музыка способна менять нашу реакцию на мир, глубину его понимания и восприятия.

Но к такому изучению роли музыки нужно подготовиться, поэтому для начала рассмотрим диапазон музыкальных способностей взрослых: высококвалифицированных музыкантов; тех, кому трудно воспринимать музыку и приобретать музыкальные навыки, а также большинства – тех, кто не считают себя специалистами в музыке, но получают от нее удовольствие и на самом деле обладают невероятной музыкальностью.

Мы увидим связь обычных контактов с мелодиями, обучения музыкальной грамоте (в том числе после уроков) с эволюцией мозга/поведения. Мы поймем, что с возрастом изучение музыки не прекращается; более того, его можно стимулировать всю жизнь. На это способны и знаменитый концертирующий пианист, и меломан, и новичок, и человек, лишь иногда путешествующий по волнам радиоэфира. В этой главе я нарисую портрет музыкального взрослого во всем его разнообразии.

Музыка изменяет мозг

На момент написания этой книги я читаю в одном из университетов Лондона курс «Музыка, ум и мозг». Больше всего студенты ждут моей лекции о возможных изменениях мозга в результате музыкального образования – вероятно, потому, что среди них много музыкантов и они жаждут услышать, какой у них особенный мозг!

Пластичность – один из лучших приемов, имеющихся в распоряжении мозга; это способность реорганизовать проводящие пути и синапсы в соответствии с внешними условиями и биологическими потребностями. Эта способность объясняет длительное существование человека как биологического вида: ведь пластичность мозгу необходима, чтобы учиться на опыте и исцеляться от болезней и травм.

Мы еще не знаем точно, как работает механизм пластичности: увеличиваются ли размер нейронов, плотность синапсов, растут ли структуры поддержки клеток, клетки гибнут медленнее обычного или повышается скорость проведения возбуждения по нервным волокнам и т. д. и т. п.{123} За каждым примером пластичности может стоять любой из этих механизмов или все сразу; важно главное: мозг невероятно гибок и все время развивается.

Решающий период максимальной пластичности мозга мы переживаем в раннем возрасте, когда объемы усвоенной информации превосходят все, что позже за такое короткое время удастся выучить. Но теперь известно, что гипотеза, будто наш ум после этого периода «застывает», приняв раз и навсегда определенную форму, неверна: мозг остается пластичным всю жизнь. Это означает, что нам никогда не поздно учиться, а мозгу – меняться, и обучение игре на инструменте или пению – мощный способ стимуляции ума.

Уже взрослыми мы можем освоить практически любое умение, видоизменяя свой мозг. Одно из самых известных исследований в этой области (с участием лондонских таксистов{124}) выявило, что у водителей, лучше знавших лондонские улицы, гиппокамп был крупнее; эта часть мозга связана с функциями, важными для таксиста, – памятью, умением двигаться по нужному курсу и способностью ориентироваться в пространстве.

Идею, что обучение во взрослом возрасте влияет на структуру мозга, еще убедительнее подтверждают исследования, в ходе которых взрослых учат навыку с нуля и наблюдают, изменится ли мозг со временем и опытом. В ходе еще одного эксперимента участникам показывали новый прием жонглирования. Их мозг рассматривали с помощью магнитно-резонансной томографии (МРТ) – и всего через семь дней занятий обнаружили повышение плотности в зрительной и двигательной зонах головного мозга{125}.

До какой степени музыка способна менять вид и деятельность мозга? Пока практически нет данных, что прослушивание большого объема музыки вызывает существенные изменения в строении или работе мозга. Но уже давно изучаются изменения мозга в результате музыкального образования.

Обучение музыке и мозг

В XIX веке ученые предположили, что основные мотивы поведения людей регулируются мозгом; до тех пор мотиваторами считались душа и сердце. К концу XIX века ученые занялись исследованием мозга выдающихся людей, чтобы определить возможные истоки их способностей и профессионализма. В число популярных объектов для посмертного анализа вошли математики, поэты и, конечно, музыканты.

Зигмунд Ауэрбах (1860–1923 гг.) – немецкий хирург, исследовавший строение мозга; его многочисленные работы были посвящены лечению опухолей мозга, повреждению нервов и эпилепсии. В начале XX века он провел посмертное препарирование мозга пяти современных ему знаменитых музыкантов: дирижеров Феликса Мотля и Ганса фон Бюлова, скрипача Иоганна Нарет-Конинга, певца Юлиуса Штокхаузена и виолончелиста Бернхарда Коссмана. Доктор Ауэрбах хотел выяснить, чем их мозг отличался от среднестатистического, которые он каждый день видел на своем операционном столе.

Ауэрбах заключил, что у всех этих людей были увеличены части средней и задней областей верхней височной извилины. Давайте разберемся в терминологии. Мозг покрыт складками серого вещества, а извилина – это верхняя часть складки, или выпуклость, в отличие от углубления, или щели (так называемой борозды). За ушами с обеих сторон находится височная доля; она в первую очередь занимается обработкой звуков. Итак, повторим: верхняя височная извилина – это выпуклость в сером веществе, расположенная в верхней части височной доли. Выпуклость, которую Ауэрбах обнаружил у пяти покойных музыкантов, была гораздо больше, чем он обычно наблюдал.

Изображение мозга человека с указанием расположения верхней височной извилины и ряда избранных структур

Ауэрбах подметил и другие различия, встречавшиеся не у всех: например, увеличение количества серого вещества в задней части лобной доли (за лбом). В целом обнаруженные отличия мозга не были обширными, но не забывайте: речь идет о том, что можно было увидеть человеческим глазом или через лупу.

Выявленные Ауэрбахом результаты были подкреплены более поздними исследованиями, включая работу Доротеи Бехайм-Шварцбах в 1974 году. Она изучила мозг трех музыкально одаренных людей из знаменитых архивов Фогта – коллекции мозга, собранной немецким неврологом Оскаром Фогтом, его женой Сесилией и их сотрудниками за 25 лет (1928–1953 гг.).

К счастью, благодаря развитию в XX веке таких методов нейровизуализации, как магнитно-резонансная томография, стало возможно получать трехмерные и очень четкие изображения живого мозга, не дожидаясь, пока какой-нибудь знаменитый музыкант отправится к праотцам. Эта разработка также позволила впервые рассматривать несколько томограмм одновременно, используя при этом статистические подходы, чтобы получать объективную количественную оценку различий в строении мозга специалистов и не специалистов. И наконец, как и в случае с жонглерами, благодаря таким видам исследования легче определить, что уникальные анатомические особенности, наблюдаемые в мозгу музыкантов, – результат, а не причина приобретения навыков.

Далее мы рассмотрим ряд отличий, обнаруженных в мозгу музыкантов по сравнению с мозгом немузыкантов. В научной литературе можно найти превосходные обширные обзоры этой темы{126}; я приведу некоторые из наиболее значительных и непротиворечивых данных.

Но сначала два кратких, но важных замечания. Во-первых, в литературе нет единообразия в определении «музыкант»: участниками разных исследований становятся люди, различающиеся уровнем образования и опыта. Будем подразумевать под этим понятием людей, которые учились музыке как минимум 10 лет и до сих пор активно и регулярно играют.

Во-вторых, в большинстве случаев невозможно с уверенностью определить, стало ли обучение музыке причиной наблюдаемых изменений. Возможно, еще до начала учебы у человека существовали или были предопределены какие-то различия в мозгу, и это стало одной из причин, по которым из него вышел хороший музыкант.

На момент написания этой книги существовало лишь одно долгосрочное исследование с МРТ мозга детей до и после начала занятий музыкой. По результатам в начале наблюдаемых изменений мозга не было, но они происходили в процессе обучения{127}. Впрочем, ясности по этому вопросу нет до сих пор.

Строение мозга

В мозгу есть два полушария, соединенных рядом нервных волокон в структуре под названием «мозолистое тело». Оно обеспечивает способность передавать информацию между полушариями быстро и эффективно, чтобы координировать всю их деятельность, включая движения левой и правой стороны тела.

В одном из первых исследований на нашу тему с нейровизуализацией (1995 год) использовалась магнитно-резонансная морфометрия. Этот метод позволяет составить карту участка поверхности мозолистого тела, используя изображения, полученные на аппарате МРТ. Готфрид Шлауг и коллеги{128} сообщили, что у 30 профессиональных праворуких музыкантов, игравших на клавишных и струнных инструментах, мозолистое тело было значительно больше, чем у 30 человек того же возраста и пола, не имевших музыкального образования. Более того, это различие определялось в основном людьми, начавшими учиться музыке в возрасте до семи лет. Был сделан вывод, что необходимость сложной координации обеих рук при игре на клавишных и струнных инструментах требует роста в той области мозга, которая обеспечивает обмен информацией между руками.

У некоторых профессиональных музыкантов мозолистое тело не только больше, но и работает иначе: у них передача всех видов информации (включая зрительную) между полушариями происходит быстрее, чем у немузыкантов{129}.

Мозолистое тело не только содействует передаче информации между полушариями, но и поддерживает определенный уровень торможения или блокирования. Здесь важно найти равновесие: если обмен информацией у полушарий слишком интенсивный, может возникнуть путаница между сообщениями с каждой стороны; если недостаточный – координация менее эффективна.

Можно предположить, что у музыкантов торможение мозолистого тела сильнее из-за увеличенного объема информации (от двух рук) и необходимости сохранять независимый контроль над движениями. На самом же деле было обнаружено, что контуры торможения у музыкантов в этой области мозга менее эффективны – то есть передача сигнала слабее блокируется{130}. Одна из гипотез по поводу этой ситуации состоит в том, что, в частности, у профессиональных пианистов независимость сообщений от двух рук достигла таких высоких уровней, что они могут позволить себе свободный обмен информацией между половинами мозга, не боясь путаницы и срыва исполнения.

Мозолистое тело – не единственное место, где обеспечивается связность мозга. Множество проводящих путей белого вещества передают сигналы от одной части мозга к другой. Есть данные, что обучение музыке влияет на структурную целостность некоторых из этих проводящих путей, что, возможно, усиливает их{131}.

В ходе масштабного исследования профессиональных пианистов, проведенного в Университетском колледже Лондона, было обнаружено несколько областей мозга с более плотными волокнами белого вещества (их было больше, они были лучше выровнены, а их миелинизация[6] шла эффективнее); более того: чем больше музыкант практиковался, тем плотнее было белое вещество. Этот результат наводит на мысли об улучшенной связности в ряде важных областей мозга вне мозолистого тела у музыкантов.

Но эффект повышенной связности не ограничивается освоением инструмента. Гас Халвани и коллеги{132} исследовали целостность особенно крупного проводящего пути белого вещества (или «тракта») – дугообразного пучка (ДП). Он связывает височную и лобную доли и очень важен для переноса информации о звуке. У нас есть два тракта ДП: один – в правом полушарии, а другой – в левом. Представьте эту структуру в виде полой трубки, наполненной рисовой лапшой, которая изображает отдельные гибкие волокна пучка.

Халвани применил метод трактографии, чтобы измерить объем (размер трубки) и плотность волокон («лапши») в трактах ДП обоих полушарий у немузыкантов, инструменталистов и вокалистов. У музыкантов тракт ДП оказался крупнее и плотнее, чем у остальных. Что интересно, в левом полушарии части ДП певцов были крупнее, чем у инструменталистов, но менее плотными, то есть волокна в ДП в тех местах, вероятно, больше перекрещивались или разветвлялись.

Чем объясняется это различие в левом и правом ДП у певцов? По одной теории, правый ДП больше участвует в распознавании отношений между звуками и тем, как мы их производим (с помощью кистей рук, стоп или голоса). А левый ДП сильнее реагирует на то, как мы издаем звуки с помощью голосового аппарата. Так что, возможно, левая сторона мозга больше сосредоточена на том, что нужно для произнесения речи, а правую больше интересуют звуки вообще.

В этом исследовании есть замечательный намек: связность мозга улучшается пением, а это всем доступно и инструмент не нужен. Конечно, теперь нужно исследовать, проявляется эффект связности у новичков, обучающихся музыке, или только у музыкантов с длительной подготовкой.

Движения

Если вы играете на музыкальном инструменте или поете, для оптимального исполнения приходится вырабатывать и оттачивать сложные навыки управления движениями. Лучшие профессиональные пианисты способны извлекать до 1800 нот в минуту, при этом регулируя мельчайшие изменения в громкости и давлении; это изумительное достижение для пальцев{133}. Наличие таких невероятных способностей не проходит бесследно для строения мозга.

У людей, выработавших улучшенные двигательные навыки, обычно есть измеримые различия в части мозга, представляющей тело и движения. Она расположена примерно между макушкой и стволом мозга, включает в себя соматосенсорную кору и двигательную кору, находящиеся рядом и тесно сотрудничающие.