Татьяна Тарханова

— Не беспокойся, все в порядке у него.

— Спасибо за добрую весточку.

— Так, значит, советуешь поступить на стройку? — вернулся к своему делу Игнат.

— Обязательно. Василий-то где твой?

— Подался на север.

— Устроишься, оглядишься и его выпишешь.

— Так тому и быть, — сказал Игнат и протянул руку за талонами. Если Чухаревы друг другу не пишут, он может быть спокоен. Значит, решено. Он, Игнат Тарханов, будет строить комбинат. Вчера ссыльный, сегодня строитель. И так в жизни бывает.

Все это время у Игната было такое чувство, словно за ним шла беспрерывная погоня. Он потерял в своем бегстве сына, лишился невестки, едва не погубил внучку. И все бежал и бежал. Только найдя себе убежище на строительстве комбината, Тарханов как бы получил возможность оглянуться и понять весь ужас совершившегося. И прежде всего он подумал о Василии. Что с ним? Дошел ли до больницы? А вдруг тяжело ранен или какое-нибудь заражение? И никак не мог понять, как это он оставил сына и вот уже сколько дней не знает, что с ним. Господи, прости и помилуй. Уж лучше бы с ним самим стряслась такая беда, чем с Васькой. Теперь он уже не мог думать ни о чем другом. Он должен увидеть сына, узнать, что с ним. Перед этим все остальное не имело значения — ни смерть невестки, ни судьба внучки, ни собственная жизнь.

На следующий день Игнат подъехал на лошади к станции Мста. Разыскав больницу и войдя в приемный покой, он спросил женщину в белом халате:

— Тут мне справочку получить бы от вас. Насчет одного человека.

— Фамилия?

— Моя фамилия?

— Того, кто поступил...

— Тарханов Василий. Земляк мой, родня просила.

— Меня это не интересует. Когда поступил?

— Вроде как в конце прошлой недели.

— Тарханов Василий... В конце недели... — Женщина перелистывала книгу поступивших больных и снова и снова повторяла: — Тарханов Василий... Тарханов Василий. По какому поводу поступил?

— Сам по себе вроде, — ответил Игнат.

— Ранение, болезнь?

— Ранили его…

— Ранение, ранение… — продолжала вычитывать женщина в халате и, отложив книгу, сказала: — Тарханов в приемный покой не поступал.

— Может, прямо к доктору?

— Мимо меня никто не может пройти.

— Жив ли?

— Ни живой, ни мертвый.

— Стало быть, не поступал? — беспомощно спросил Игнат.

— Не поступал.

Игнат выбежал на улицу и остановился посреди дороги. Где же теперь искать Василия? Растерянно оглянулся, потом бросился к идущему навстречу человеку в ватнике.

— Не скажешь, где тут у вас милиция?

Прохожий не успел еще разъяснить, что милиция помещается на соседней улице, а Игнат уже был за углом. Он шел в милицию, смутно сознавая, что подвергает себя большому риску, но в эту минуту он не думал о собственной безопасности, ему важно было найти сына, узнать, что с ним, в нем еще жила надежда, что он может помочь сыну. Видимо, только инстинкт самосохранения подсказал ему, как надо начать разговор с дежурным.

— Тут у вас неделю назад не объявлялся пропавший человек?

— Пропавшие всякие бывают, — ответил дежурный, выводя что-то на бумаге и даже не взглянув на Игната.

— Василий Тарханов…

— Такой не объявлялся…

— Слушок был, ранили его.

— А ты, батя, слухам не верь… Мало ли что говорят...

Только после того, как Игнат снова оказался на улице, он вспомнил о Находке и поспешно вернулся к больнице. Что же теперь делать? Где искать Василия? А может быть, рана оказалась пустяковой — сделали перевязку и отпустили? Нет. Какая ни была рана, а крови потерял много, ослаб, куда ему было идти. Уже без всякой надежды найти сына Тарханов на всякий случай заехал на станцию, потом заглянул в чайную и, окончательно убедившись, что в поселке искать Василия бесполезно, повернул Находку на Глинский большак. У него было такое чувство, словно он возвращается с похорон, потеряв последнее и самое дорогое в жизни. Один, кругом один. Один на всем свете. И от сознания своей полной беспомощности, от жалости к самому себе, от нестерпимой боли Игнат уткнулся в передок саней и заплакал. Но тут же вскочил на ноги, взмахнул вожжами и рысью погнал Находку. А внучка? Как он мог забыть Танюшку? Господи, только бы была жива и здорова!

В Глинске, никуда не заезжая, Игнат поехал прямо к Дому малютки.

И вот перед ним домина, когда-то принадлежавший владельцу одного из керамических заводов. Двухэтажный, каменный. В прежние времена подъезд охраняли два гранитных льва. В Глинске говорили, что страшны не львы, а их хозяин-собака. Теперь не было ни львов, ни хозяина-собаки. И никто не мог сказать, куда они девались. Словно вместе сбежали.

Дом малютки был окружен с трех сторон большим садом. В сад выходила стеклянная веранда. Через эту веранду Игната провели в большую светлую комнату, где в маленьких кроватках лежали завернутые в одеяла, похожие на куклят грудные дети. Все они показались ему похожими друг на друга, и он спросил нянюшку, показывая на лежащего с края ребенка:

— Этого как фамилия?

— Ильин Вася.

— А этот кто будет?

— Ильина Маша, — ответила ему нянька.

— А это кто?

— Ильин Володя.

— Да у вас, никак, все Ильины, — удивился Тарханов.

— Все не все, но пятеро с краю все Ильины.

— От одной матери?

— Все бесфамильные и поступили в изолятор, когда дежурила Ильина, сестра медицинская наша. А вам кого?

— А где же тут Тарханова? Татьяна Тарханова?

— Твоя?

— Внучка.

— Сам найди. Попробуй.

— Разве их разберешь!

— А я вот сразу угадала, к кому ты. Есть что-то от деда в ней. Иди-ка, смотри.

Игнат подошел к завернутому в одеяло маленькому существу. Так вот она какая, Татьяна Тарханова. Девочка спала, слегка приоткрыв рот, и даже спящая была похожа если не на деда, то на отца безусловно. В ней уже было что-то тархановское. Игнату даже показалось, что она улыбнулась ему. Он понимал, что эта улыбка никак не связана с его приходом, но ему в его одиночестве она была великой поддержкой. Она как бы возвращала его к жизни. Еще будет у него и радость и счастье, если есть на свете хоть одно родное ему существо.

Игнат вернулся в Дом крестьянина. Он уже не чувствовал себя таким одиноким, он уже мог думать о себе и твердо решил с утра явиться на строительство. Но прежде надо продать Находку. И продать немедля. Кобыла с тела сдает, вот-вот кожа ребра обтянет. И продать надо в верные руки. Чтобы холили, кормили, работой не изнуряли. Ну, да если человек деньги заплатит — зачем ему губить коня? А вдруг живодер купит — как его узнаешь? Проще простого. Ему подай упитанность. Разве живодер будет резвость смотреть, сколько кобыле лет, не была ли опоена? Скажи ему — жереба лошадь, сразу цену скостит... Тарханов поднялся. Что же — надо идти на базар, покупателя искать. Так-то, милая, скоро распростимся навсегда! И в эту минуту пришла ему мысль, от которой захолодало сердце: «Стой, Игнат, да ты, никак, хочешь стать конокрадом? Увел колхозную лошадь и думаешь, как бы сбыть ее с рук». Он пытался успокоить себя: «Ну какой же я конокрад, когда Находка моя лошадь? Купил годовалым жеребенком, выкормил. Так почему же не вправе продать свою-то лошадь?» И снова сомнения: а своя ли? Была своя. А теперь... Значит, верно получается — конокрадство. Игната охватило замешательство. И при себе держать лошадь он не может, и продать нельзя. А не сдать ли ее в милицию? Сдать можно! Только заодно и сам сдавайся. Но все равно, как-то надо было освободиться от Находки. И после некоторого раздумья Тарханов снова запряг ее в сани и погнал за город, к виднеющейся на холме деревне Коегощи.

Миновав околицу, Игнат остановился у избы, перед которой рядами, словно напоказ, стояли недавно отремонтированные плуги. Привязал к изгороди лошадь, вошел в горницу, полную народа, и громко спросил:

— А кто тут будет хозяином?

— Я председатель, — сказал моложавый мужик в черном пальто и мягкой каракулевой шапке. — А в чем дело?

— Выдь, посмотри, это не вашу лошадь я с большака привел? В упряжке, а при ней никого.

Игнат и председатель колхоза вышли на улицу.

— Ваша? — спросил Игнат.

— Нет.

— Не вашего, так другого колхоза. Так что принимай в свое хозяйство.

— Может, и сам вступишь? — спросил председатель. — Нам люди нужны.

— Я с мстинского огнеупорного. Я рабочий класс.

— И я рабочий класс. Да вот партия послала, стал крестьянским классом. Видишь, какое перемещение.

— И ничего?

— Прилаживаюсь!

— Мне обратно не приклеиться.

— Все-таки нас не забывай. Будет нужда — приходи в колхоз. Твоя фамилия-то как?

— Мне расписка за лошадь не требуется.

— Как хочешь. А все равно теперь знакомые. Ты, так сказать, ведущий рабочий класс. А я идущее за тобой крестьянство.

Тарханов принял шутку без обиды. И вообще, как будто ничего председатель. У такого Находку не заездят. Впервые за эти тяжелые дни он вздохнул с облегчением. Теперь совсем развязался с Пухляками. И снова подумал о внучке. Подумал и сам себя успокоил: «А что внучка? Чего о ней беспокоиться? Сдана на руки государству. Пусть растет на здоровье!»

Вечерело, когда Игнат вышел из деревни на большак. Вскоре он нагнал закутанную в платок женщину. Она тянула поставленный на полозья набитый навозом большой деревянный ящик. Худенькая, невысокого роста, она припадала на ухабах чуть ли не к самой земле. Со стороны казалось, что вся она старается как можно меньше занимать места, быть совсем неприметной, слиться с дорогой, словно груз, который она тянула за собой, был не самым обыкновенным навозом, а похищенным несметным кладом. Игнат подумал: «Как получается — одним коней девать некуда, на конину продают, а другие на себе навоз таскают?» И еще подумал не без сочувствия: «Наверное, огородик имеет, а вот чтобы унавозить его, коровушки нет». Женщина казалась обездоленной, достойной участия. Он забрал у нее веревку и потащил сани. А женщина пошла рядом и с завистью смотрела, как он легко ступает по дороге и как умело и ровно тянет громоздкий воз.

— Эдакие у иных баб есть помощники.

— Это про меня?

— Про жинку твою.

— А вы ей не завидуйте, — хмуро ответил Тарханов. — Больше года как умерла.

— Какую ни на есть, а семью имеете.

— Семья есть, да сам как перст.

— Это как же так?

— Сын на север уехал, невестка померла, а внучку пришлось государству на воспитание отдать.

Женщина остановилась, взглянула на Игната, словно хотела лучше разглядеть его в неясном свете зимних сумерек, и тихо спросила:

— Деревенский?

— Был.

— Мы, деревенские, и в городе не пропадем.

Они вышли на окраину Глинска и свернули в маленькую кривую улочку. Наконец она остановилась около одноэтажного деревянного дома и сказала:

— Вот и приехали.

— Ваш? — спросил Игнат.

— Мой за огородом. Может, зайдете?

Она втащила во двор сани с навозом, оставила их у палисадника и повела Игната на огород, на краю которого виднелось что-то похожее на большой снежный сугроб.

— Где же дом? — спросил Тарханов, остановившись перед сугробом.

Дальше идти было некуда. И только тут он заметил, что сугроб и есть дом. Он походил на низенькую баньку и был сбит из березовых метровых поленьев. Игнат замялся у закрытой двери. Куда он идет, что ему тут делать? И все же он вошел в темные сени, а из сеней в горницу, пахнущую свежим хлебом, жареным мясом и какой-то приятной домовитой теплотой. Еще хозяйка на ощупь доставала откуда-то с полки спички, а он уже знал, что в доме чисто, все прибрано и на полу разостланы домотканые половики. И он не ошибся. При ярком свете зажженной лампы он увидел оклеенную обоями комнату, у стены широкую, застеленную ватным одеялом кровать, в одном углу поблескивающий медью самовар, а в другом, напротив, граммофон с большой красной трубой. Давно Игнат не ощущал вокруг себя такой успокаивающей, располагающей к отдыху обстановки. Ему захотелось побыть здесь как можно дольше. Он закрыл глаза и представил себе, что он никуда не уезжал из родного дома. Он у себя в горнице, а за ситцевой занавеской снимает валенки не какая-то незнакомая женщина, а Татьяна. И он сейчас услышит, как бывало, ее певучий голос: «Батя, погодите немного, я самоварчик поставлю». И так случилось, что он услышал что-то очень похожее. Женщина сказала:

— Вы погодите, я сейчас самовар разогрею. Звать-то вас как?

— Игнатом.

— А меня Лизаветой.

Только в доме, при яркой керосиновой лампе, Тарханов хорошо разглядел Лизавету. Маленькая и, пожалуй, еще более худенькая, чем казалась, когда он встретил ее на дороге, — она уже не вызывала к себе чувства жалости. Всем своим видом гостеприимной хозяйки Лизавета старалась показать, что женщина она самостоятельная, ни от кого не зависящая, и вот сейчас, ничуть не смущаясь, пригласила к себе незнакомого человека, не боится его и говорит с ним как со старым знакомым. Она была просто неузнаваема. Тепло и уют дома сняли с ее лица усталость, оживили ее черные небольшие глаза, распрямили спину. Здесь, под крышей дома, был какой-то ее особый мир, где она не чувствовала себя маленькой, где все было ею заполнено и где она безраздельно надо всем властвовала. Даже самый воздух был особый, принадлежащий только ей, наполненный запахом укропа и смородинного листа. И этот запах, пусть отличный от запаха полей и лугов, напомнил Игнату Пухляки, покинутый дом, потерянных близких людей и сразу сроднил его с Лизаветой. И теперь все, что имело к ней какое-либо отношение, вызывало его симпатию: чистота, порядок в доме, ее хозяйственность и даже внешний вид хоть маленькой и несильной, но ладно скроенной женщины. И чего только она не выращивала у себя на огородике, чего только она не снимала — и картошку, и капусту, и огурцы мешками, и какие-то там салаты, сельдереи, петрушку. И землянику растит, и свой парник имеет. Господи, и такая женщина живет одна. Да ведь это клад-человек. А когда она рассказала ему, что ее муж умер в тюрьме, а занимался он торговлишкой, и что тяжела ее вдовья доля, он искренне был опечален, что нелегко приходится такой хорошей женщине. Видимо, и он ей тоже понравился. Понравился тем, что помог довезти тяжелые санки — значит, душевный человек. И отказался выпить рюмочку, когда она поставила графин с водкой на стол. Не то чтобы он был непьющий, нет, а из уважения к ней. И это она поняла. Но, может быть, пора и честь знать? Женщина за день намаялась, устала. Да и поздно. И ему пора отдохнуть. Завтра с утра на работу. А уходить не хочется. Так бы сидел и сидел. То говорил, то слушал бы. Наконец Игнат поднялся. Надел полушубок, нахлобучил шапку и стал прощаться. Она вышла за ним в сени. Он остановился в дверях и нерешительно спросил: