Вновь мне путь преградил полукруг зияющих дул и выпучивших глаза солдат в серебряных панцирях. Я разметал их, как предыдущих, и двинулся следом за ними все той же беспощадно ровной поступью. Мне все больше нравилась роль Смерти, Сокрушительницы армий. И тут до меня дошло, что я делаю именно то, чего от меня хотели Ламар и компания — обеспечиваю им бескровную победу. Но даже это не сразу угасило мой восторг.

Затем я увидел перед собой полукруг из стеклянных шкафов; их было по меньшей мере двадцать.

Я замер на месте. Смерть со всей приписываемой ей хитростью и гениальной способностью захватывать врасплох, вынудила меня остановиться. В каждом шкафу помещалась человеческая фигура в натуральную величину, с натуральным цветом лица и одетая по моде Терры — той или иной за последние полтораста лет. Самые ранние или самые древние были высотой около шести футов, но дальше по полукругу они становились все выше, достигая восьми футов и более.

По знакомым историческим гравюрам я узнал американцев Кеннеди и Джонсона и сообразил, что вижу перед собой президентов Техаса.

Они в свою очередь угрюмо смотрели на меня — и старики, и пожилые, и относительно молодые. Красивые лица, суровые лица, лица с обвислыми щеками и крохотными глазами, печатью распутства и алчности.

В полумраке все они казались живыми. Я подумал, что ранние вылеплены из воска, но более поздние внушали сомнения: мне вспомнилось, как древние русские мумифицировали трупы своих прославленных мертвецов — или, во всяком случае, изготовляли из них чучела.

Тут я услышал скрипучий голос и посмотрел вверх.

На высоте четырех-пяти этажей виднелся великолепный купол из цветных стекол — пронизывая их, лунные лучи словно подкрашивались. Под ним широкими изящными витками раскручивалась спираль лестницы с кружевными перилами из темного металла. Тут как будто и впрямь начинался край эльфов.

Что доказывалось и присутствием людоеда. Людоеда в стеганом халате, над которым маячила багровая физиономия, инкрустированная парой кабаньих глазок под растрепанными седыми лохмами и съехавшим на ухо золотым венком. Он перевешивался через перила где-то на уровне второго этажа, положив на стеганый локоть старинный двуствольный дробовик.

— Где мои мексиканские холопы? Куда вы подевались, блохи чертовы? Нападение! Уложить на месте каждого вольного засранца или иного бунтовщика в моих стенах! Уложить негодяя с подлым мегафоном! Где моя преторианская гвардия? Трубить в трубы! А, вон один из подосланных ко мне подлых убийц! Тощая жердина в черной одежде… Но она не скроет его от моих всевидящих глаз!

Я боком нырнул под лестничный марш. Паркет, где я стоял миг тому назад, разлетелся в щепки. Две дробины рикошетом задели мой лоб и бок. Стеклянный шкаф треснул.

Я побежал в глубину обители, где скрылись мексиканцы в серебряных панцирях. И вскоре оказался в темном и узком коридоре с уютными, совсем глухими стенами. Позади меня торжествующе скрипел голос президента Остина:

— Уложен наповал! Эй, вы, предатели, сюда! Изведайте гнев Старика! Бить в набат!

Его перебил более молодой голос:

— Вот он! Только не подпалите ему рожу! Прожгите насквозь! И не упустите второго!

Еще раз грянул дробовик, раздался вопль, коридор залил адский красный свет отраженного лазерного луча — и как раз вовремя, чтобы я успел увидеть, прежде чем почувствовать, что коридор внезапно стал втрое ниже. Еще я успел прочитать надпись крупными буквами над низким входным отверстием:

"ДАЛЬШЕ ВЫСОКОМУ ПУТЬ НЕ ПРОСТ! МЕКСЫ! ВАМ УДОБЕН ВАШ РОСТ?"

Я упал на экзоколени и на четвереньках проскользнул в низкий коридор. Правда, "не упустите второго!" могло относиться и не ко мне, да и "не упустите" еще не значит "спалите"… Ну, а вдруг и относится?.. За последние две минуты я кое-что узнал о техасских политических методах.

Сзади донесся звук глухого удара. Труп Остина ударился об пол под куполом? Не задавай бесполезных вопросов. Ползи быстрее, безмозглый худяк!

Не знаю уж, сколько времени я продвигался на четырех конечностях сквозь мрак, но, полагаю, длилось это заметно меньше, чем казалось тогда. Дважды я полусползал, полускатывался по коротким лесенкам, а один раз поднялся по ступенькам вверх. Неоднократно я благодарил Диану за то, что мои ладони были в роговых мозолях, а коленные чашечки предохранялись коленными пластинами, и что мои моторчики деловито мурлыкали. Возблагодарил я ее и за то, что в центрифуге отрабатывал не только ходьбу, но и ползанье на четвереньках. А еще я проникся определенным уважением к мексиканской способности ориентироваться в лабиринтах — ведь в обители Остина, любителя экономить свет, слуги, без сомнения, постоянно лавировали по этим переходам с подносами, нагруженными напитками, яствами и тому подобным в чернильном мраке. Или они светили себе фонариками?..

Время от времени некий уголок моего мозга мыслил — о том, например, что боевой дух вольных стрелков должен быть ниже нуля, если они не взяли обитель самостоятельно, а тянули время, пока случай не привел им на помощь меня. Но не исключено, что политические войны необходимо было держать в строжайшем секрете и не наносить материального ущерба этому техасскому Белому Дому.

Когда я свернул вправо после особенно длинного прямого отрезка мексиканского коридора, я услышал позади дробный топот. Мою отдернутую ногу чуть было не задел узкий голубой луч, и от стены, где он ее коснулся, повеяло вонью опаленной пластмассы. Какой-то голос прикрикнул:

— Убавь мощность, лазерный сапожник! Приказано парализовать его, а не зажарить. Без крайней необходимости…

Меня это не слишком успокоило.

Теперь я все время слышал за собой звуки погони. Но они не приближались, и я угрюмо радовался, что мой моторизированный титан ни в чем не уступал их плоти.

Внезапно потолок ушел вверх. Я оказался в большой комнате, смутно освещенной лунными лучами. Запахи пищи и контуры развешанных на стене круглых предметов указывали, что это скорее всего кухня. Я вскочил на ноги, почувствовал головокружение и слабость, но справился с ними, глотнув пилюлек и воды. Широким шагом я устремился к техасской двери, смахивая на пол кастрюли и ножи. Из низкого прохода доносились злобные крики, но оттуда я был уже не виден.

За дверью оказалось узкое крыльцо с очень крутой лестницей. Фыркнула лошадь, раздался тихий жуткий смешок… Я замер.

Почти у самого подножья лестницы стоял могучий белый конь в черной сбруе, но с серебристым мундштуком и бляхами. Всадник на нем был весь в черном, из-под обвислых полей шляпы падал каскад серебристых волос. Затем из тени возникло лицо Рейчел-Вейчел, ее руки в черных перчатках с раструбами выхватили из черных кобур молниевые пистолеты и нацелили их на меня.

В жизни не видел ничего более леденящего, чем их игольные дула и ее взгляд. Ну, конечно же, подумал я с отчаянием, она с самого начала меня предавала, ловко используя свои словно бы наивные хитрости, чтобы выведать у меня как можно больше и внушить мне убеждение, что ее папочка совершенно безобиден. Как будто я не знал, что светским диссиденткам доверять нельзя!

Позади приближались шаги — двоих людей. Раздались крики:

— Вон он, черная сволочь! Попался! Замри, Тощий!

Мои руки были схвачены сзади, к виску прижалось дуло пистолета.

Затем, с самым легким шипением ионизирующихся молекул, из пистолетов Рейчел-Вейчел вырвались два тонких луча, буквально на дюйм не задев мои щеки.

Пальцы, стиснувшие мои руки, разжались, пистолет перестал давить на висок, что-то мягко шлепнулось на крыльцо справа и слева от меня.

— Приветствую вас, капитан Череп! — воскликнула Рейчел-Вейчел. — Быстрее на круп моего коня! Эти двое стрелков очухаются не раньше, чем через полчаса, но, даже имея дело с идиотами, не следует терять времени зря.

Отложив на время удивление и другие эмоции, я сбежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки, но все-таки успел задать вопрос:

— Мы можем спастись? Разве стрелки не окружили обитель?

— Еще чего! Как и в любой техасской войне это маленькая стычка — чистая показуха. Вскинь одну ногу, а другой оттолкнись, а я потяну тебя за плечо.

— Но, Рейчел, — спросил я, когда выполнил ее указания и сжал коленями дрожащие конские бока, — как ты догадалась, что найдешь меня здесь? Как ты догадалась, что твой отец использует меня…

— А как догадываются, что крыса укусит? — презрительно ответила она. — Ну-ка, обними меня покрепче. Сообрази, какой путь самый подлый и самый безопасный, — и ты прочтешь мысли моего папочки до самого основания черепа. Видишь, я даже украла твой багаж и приторочила его к седлу.

Она повернулась, ее бледное лицо с узкой улыбкой на губах приблизилось к моему.

— А теперь признайся, Черепуша, что ты хоть чуточку, но удивился, узнав, что глупенькая актриса-любительница (а также порядочная сучка), сюсюкающая губернаторская дочка на самом деле — Наша Владычица Внезапной Смерти, Черная Мадонна подполья Согбенных Спин?

— Ну, да, — правдиво ответил я. — То есть… Она вновь засмеялась своим жутковатым смехом.

— Вы, мужчины… — начала Рейчел-Вейчел, но тут ее взгляд скользнул по моему лбу и стал тревожным. — Ты ранен, возлюбленный мой!

Видимо, срикошетившая дробинка царапнула глубже, чем я думал.

— Пустяк! — успокоил я ее.

— Будем надеяться! — сказала она очень серьезно. — Ведь тебе сегодня ночью предстоит много дел. Закутайся хорошенько в плащ, а то твои кости слишком уж блестят. И держись крепче! Можешь меня немножко пощупать, если исхитришься… Ой! Твой скелет все такой же ледяной!

Она ударила каблуками могучие белые бока, и вскоре мы уже неслись тяжелым галопом в тени деревьев и по залитым луной лужайкам. Меня так встряхивало, что я не только заплел руки вокруг ее талии, но и отчаянно прижимал болтающиеся ноги к колышущемуся брюху коня. Во мне начинало нарастать недоумение.

— Куда мы скачем? — спросил я.

— В центр буйного ночного революционного собрания, который находится у музыкальной эстрады мексиканского кладбища.

Мы продолжали мчаться галопом под лучами луны, и я уже совсем ничего не понимал.

Глава 6. В ЦЕРКВИ

"La Muerte Alta, La Muerte Alia,

Alta como libertad. Y viene, si, viene

Aqui de la eternidad.

El Esqueleto, El Esqueleto Quiere Texas caminar,

Porque el caza, porque encuentra Muchos gringos que matar

Y seguiremos, si, seguiremos

Muerte donde el caza,

Y matarerhos, si, mataremos

Texans, hombre у dama."

"Песнь Согбенного подполья", исполняется на мотив "Кукарача". Далее следует вольный, но выразительный перевод, сделанный Рейчел-Вейчел Ламар.

"Жнец черный высокий, Жнец черный высокий,

Ростом равный вольности.

Он приближается, он приближается

Сюда с края вечности.

Сеньор Скелетони, сеньор Скелетони

Техас из конца в конец пройдет.

И он разыщет, да, он разыщет

Кости гринго и их сгрызет.

Следом за Смертью, да, следом за Смертью

До океана мы пройдем.

И всех техасцев, да, всех техасцев,

Мужчин и женщин, мы перебьем.

Рейчел лихо осадила нашего коня и направила его уже шагом к широким невысоким ступеням церкви. Ночь казалась жутковато безмолвной. Я не замечал никаких признаков жизни ни на кладбище — что при подобных обстоятельствах было, пожалуй, не так уж плохо, — ни у эстрады, ни даже в самой церкви. Почему же она говорила "о буйном революционном собрании"? Впрочем, я скорее обрадовался, нигде не обнаружив Ла Кукарачи. Полчаса я крепко обнимал Рейчел, часто опуская подбородочную скобу ей на плечо почти рядом с шеей, и желал теперь словно бы только ее одну, хотя, разумеется, эта наша близость диктовалась необходимостью. И мое недавнее увлечение … э … ну … лилипуткой казалось мне теперь несколько гротескным. К тому же я не был вполне уверен, как Рейчел-Вейчел приветствовала бы присутствие здесь Ла Кукарачи, если слово "приветствовать" тут вообще годится: женщины так легко проникаются странной неприязнью друг к другу, совершенно не считаясь с благом мужчины, причастного к ситуации.

Высокие двери церкви приоткрылись, в широкую щель между створками проскользнули трое босоногих согбенников в коричневых балахонах с подоткнутыми полами. Двое первых несли легкую стремянку из трех ступенек и поставили ее возле коня прямо под моей титановой подошвой. Третий, скрестив руки на груди, смотрел снизу вверх на Рейчел. Взгляд его был полон гордости и достоинства, крепко сжатые зубы говорили о фанатизме.

— Какая ночь? — произнес он напевно.

— Грязная и темная, — ответила Рейчел.

— Что по сторонам пути?

— Опасность и смерть. — Помолчав, она добавила: — Со мной тот, чье пришествие было предречено. Вас оповестили, отец Франциск?

Кивок коричневого капюшона.

— Гучу и Роза Моралес принесли весть. Рейчел, почему-то презрительно хмыкнув, сказала:

— Ну, как бы то ни было, он тут. Слезай, милый!

— Но… — начал было я и сообразил, что вопросов у меня слишком много. Не надо мне было попадаться на ее удочку и во время скачки декламировать в перламутровую раковину ее ушка "Лепанто", а на бис еще и "Конго"! И я неловко докончил: — Разве ты не спешишься? — А сам ухватился за луку седла, чтобы устоять на вымощенной кирпичами площадке перед папертью. (Мой вестибулярный аппарат никак не мог успокоиться после галопа).

— Нет, сердце мое, — ответила Рейчел. — Мне надо и дальше играть роль взбалмошной высокородной мисс Ламар. — Ухватив меня за уши (если не сопротивляться, ощущение довольно приятное), она пригнула свое лицо к моему. — Послушай, Черепуша, положись на меня и делай, что тебе скажут. Но не давай наступать себе на ногу и (тут она дернула меня за уши — ощущение малоприятное) держись подальше от этой мужеедки Розы Моралес!

— Я не знаю никого по имени… — начал я, но тут ее лицо склонилось вбок, губы прижались к моим под углом в девяносто градусов, и слова утратили важность. Затем столь же внезапно Рейчел-Вейчел выпрямилась с несколько мелодраматичным и пугающим возгласом:

— До Страшного Суда, мой капитан! — И с более нормальным: — Hasta manana![13] — повернула коня.

Край моего плаща запутался в сбруе и, прежде чем он высвободился_; меня закрутило вокруг оси — 157 фунтов противовес небольшой — так что мое "Hasta luego!"[14] и попытка помахать рукой вслед Владычице Внезапной Смерти, унесшейся галопом в черно-серебряную ночь, могли бы навести на мысль, будто я сильно пьян.

Голова у меня опять закружилась, и я только обрадовался, когда двое коричневых миниатюрных монахов, шагая на цыпочках, бережно поддержали меня под локти вытянутыми вверх руками и провели в щель между дверными створками, которые тотчас закрылись за нами.

Я находился в длинном помещении, высотой лишь на несколько футов превышающем рост техасцев. Лиловые, розовые, голубые стены и синий потолок с разбросанными по нему пятиконечными серебряными с золотом звездами были освещены языками пламени — пожалуй, самым странным и самым прекрасным феноменом из рождаемых тяготением, хотя его и можно воспроизвести в невесомости с помощью аэродинамической трубы. Языки эти поднимались над узкими белыми цилиндрами, распространяя помимо света еще и пряный аромат. По стенам тянулись грубовато вырезанные и раскрашенные пластмассовые — или даже деревянные — фигуры, сочетавшие в себе особенности скульптур средневековой Европы с майанскими и ацтекскими чертами.

Центр дальней стены занимал Распятый Спаситель, по-мексикански маленький; короткая поперечина креста напоминала ошейник киборга. Справа и слева по бокам жалкого глинисто-коричневого человека под самый потолок уходили две высокие фигуры, словно атланты подпирая плоское синее небо. Даже босые и облаченные в самую простую одежду, они походили на техасцев. Их безмятежные и строгие черты, если присмотреться внимательно, прятали не то злорадство, не то угрозу, а руки словно случайно были расположены так, будто готовились вытащить пистолет или щелкнуть бичом.

Фигуры у боковых стен, несомненно, вдохновленные великими культурами американских индейцев, были либо сгорбленными, либо скорченными. Мужчины, женщины, боги, демоны, ангелы, дьяволы, звери — а во многих случаях я вообще не мог понять, что они изображают. Краски были преимущественно темными с неожиданными вкраплениями ярких мазков — красных, оранжевых, ярко-зеленых и золотых, чаще всего в глазах или клыкастых ртах.

На глинобитном полу лицом ко мне стояли на коленях около двадцати мексов. Их позы — ягодицы, прижатые к пяткам, руки, скрещенные на груди, задранные головы с глазами в белой обводке страха — напоминали мне даже больше, чем разные статуи, те ранние мексиканские изображения, на которых коренастая человеческая фигура вжата в прямоугольник.

За аналоем, который то ли был принесен от дальней стены, то ли всегда стоял на этом месте, сидели, отодвинувшись друг от друга, четыре человека.

Первым был отец Франциск, который поторопился вернуться на свое место.

Вторым был молодой и очень дюжий мекс, сложенный как бык, хотя рост его не превышал четырех с половиной футов мексиканского максимума. Даже на расстоянии я заметил, как блеснули белые зубы, когда он улыбнулся мне уверенной, вызывающей улыбкой.

Третий был негр — угрюмый негр с безумными глазами в оранжево-желтом одеянии… Да, клянусь Дианой, тот самый дзен-буддист, который съездил меня по головному прикрытию.

Четвертой была Ла Кукарача. Она все-таки явилась на обещанное свидание, хотя совсем не так, как я ожидал. Мне стало ясно, что с первой же своей чарующей улыбкой она задумала использовать меня для этой нелепой революции. Следовательно, она ничуть не лучше Эльмо и губернатора Ламара. Но почему-то ей я простил. Любовь возникает по-разному — начала ее неисчислимы.

Отец Франциск, наклонившись, что-то сказал молодому человеку, своему соседу, и тот, подняв кулак, но держа руку согнутой, приветствовал меня:

— Я Эль Торо, товарищ. Будь так любезен, подойди ближе.

Я подчинился — хотя мысленно "товарища" не принял. Я чувствовал себя здесь по-театральному уверенным. Моя гротескная фигура отлично гармонировала с резными, среди которых не хватало стилизованного изображения Смерти.

Коленопреклоненные согбенники отползали, чтобы освободить мне дорогу, ни на секунду не отрывая от меня взгляда. Их ужас словно даже усилился. Видимо, какая-то могучая сила препятствовала им подняться на ноги и заковылять прочь.

Выпрямившись, я положил ладони на аналой, чуть-чуть на них оперся и с мрачным достоинством обвел взглядом четверых сидящих. Но тут Ла Кукарача вспрыгнула на аналой, обвила руками мою голову, пригнула ее к себе и осыпала мое лицо поцелуями.

Полагаю, мне следовало бы ощутить отвращение, тем более что я провел волнующий и чрезвычайно романтичный вечер с девушкой моего роста. Я ведь совсем недавно вспоминал Ла Кукарачу с пренебрежением, как лилипутку, а мое ею увлечение объяснял одурманенным состоянием после полета. И теперь к тому же узнал, что она еще и политическая оппортунистка.

Но почему-то, видя ее вновь перед собой — и зная, что Рейчел-Вейчел увижу только завтра, — я забыл о своем пренебрежении. Вновь я почувствовал ее искрящуюся жизнерадостность, ее абсолютно женственную мускулистость. Я даже поймал себя на том, что сравниваю ее быстрые поцелуи с более томными поцелуями Рейчел и готов отдать им предпочтение. Ну, а что до роста, тут имелись свои трудности. Рейчел-Вейчел, хотя была чуть-чуть ниже меня, массой превосходила меня втрое. Моя же масса и масса Ла Кукарачи были примерно равны. Я осыпал Ла Кукарачу ответными поцелуями.

— Мой серебрянокостный! Мой самый досточтимый и самый страстный! — воскликнула она, когда мы немного перевели дух. — Ах, guerido, я знала, что ты захочешь стать героем нашей революции, высшим… как это говорится?.. Высшим символом Согбенного Подполья!

У меня не было ни малейшего намерения становиться чем-либо подобным. Я по-прежнему твердо хотел завершить мою миссию на Терре как можно быстрее и выбраться отсюда, независимо от того, каким количеством любовных интермедий скрашу свое пребывание тут. Конечно, сбежав из президентской обители, я скорее всего лишил себя возможности отправиться завтра в Амарильо-Кучильо на самолете — если такая возможность действительно существовала. Ах, конечно же, нет! Еще одна приманка и больше ничего. Я глупо попался на удочку. Но все равно, я найду способ…

Но мы уже опять целовались.

— Прекратите это беспутство! — Суровый голос прервал нарастающее упоение. Голос принадлежал отцу Франциску. — Церковь — место для молитв или для подготовки восстания, угодного Богу. Но не для возбуждения и удовлетворения плотских желаний, Роза Моралес!

Мне стало очень не по себе, и я даже немного испугался — выходит, Ла Кукарача и есть та мужеедка, против которой меня предостерегала Рейчел-Вейчел. Дочь губернатора, несомненно, порвала бы со мной навсегда, если бы увидела, чем я сейчас занимаюсь, а может быть, порвала бы в клочья и меня самого. Но ведь она этого не видит и до завтрашнего дня будет далеко отсюда — значит, я нисколько не роняю себя в ее глазах таким поведением. К тому же наложенный ею запрет придал Ла Кукараче новую прелесть, добавив перцу к моим желаниям. Какому мужчине не нравятся мужеедки?

— Ха! — сообщила Роза возмущенному священнику, поворачиваясь к нему и упираясь кулаком в бедро. — Если церковь не для любви, падре, то для чего она? Чтобы преклонять колена перед тобой? Для испуганного бормотания непонятных молитв?

Пока Роза болтала, а отец Франциск негодовал, Эль Торо поглядывал на нас с белозубой дружеской, но нетерпеливой усмешкой, упираясь кулаками в аналой и топыря локти. Теперь он сказал со смехом:

— Роза, я тебе не раз говорил, что революция и страсть несочетаемы. Особенно если страсть обращена на того, кому в нашем восстании предназначена роль почти бога.

— У, лицемер! — огрызнулась Роза. — Особенно если вспомнить, что твоя собственная роль в революции требует по меньшей мере двух крестьяночек на ночь. Не слушай его, mi amigo, — сказала она мне. — Он меня попросту ненавидит, потому что я не желаю пасть в его объятия, как всякие трепетные, робко обожающие, неграмотные пятнадцатилетние дурочки!

Но мне показалось, что кое в чем Эль Торо прав, и я оглянулся на моих "поклонников", проверяя, как на них подействовало мое очень и очень человеческое поведение. К моему удивлению, они по-прежнему стояли на коленях и смотрели на меня со страхом.

Роза снова придвинула мое лицо к своему, прижав нежные пальчики к моей щеке.

— Не верьте ревнивым завистникам, amadisimo[15] сеньор Кристофер Ла Крус. Революция и любовные ласки сочетаются, как рис с фасолью, как мясо с перченым соусом. Только радости любви позволяют переносить утомительные собрания, бесконечные обсуждения планов, непреходящую опасность разоблачения… Это сущая правда, Кристобаль, queridisimo![16]

И она нахально возобновила поцелуи и объятия, а я столь же нахально блаженствовал. Мы почти не слышали грустных причитаний священника:

— О дщерь моя, бедная моя дщерь: накрасив губы, пританцовывая на своих высоких каблуках, устремляется она прямехонько в ад!