Лежать горизонтально я старался как можно чаще. Меня донимали сердцебиение, мучительные мигрени, диарея и варикозное расширение вен. В горизонтальном положении нагрузка, вызываемая силой тяжести, распределяется равномернее. В последний раз, когда я расстегнул молнии моего трико на икрах и лодыжках, мне стало нехорошо при виде вздутых лиловых вен, которые продолжали вздуваться прямо на глазах. С тех пор я не расстегивал трико — только минимально по санитарным причинам.

Правду сказать, я не снимал свой тщательно починенный мешкостюм, да и экзоскелет (Роза верно отгадала) со времени нападения на нас в Канзас-Сити. В результате я значительно больше недели толком не мылся. А потому дурно пахнул и старался по мере возможности держаться в отдалении от остальных или хотя бы с подветренной стороны.

Кроме того, я пристрастился к рому, которым заботливо меня обеспечивал Эль Тасито, мой телохранитель. Ром я не только нарочно проливал на себя, но и пил его столько, сколько позволяла моя крепкая голова. Это неплохой анальгетик, а к тому же и признанные мужские духи.

Снимать экзоскелет я отказывался отчасти в пику девушкам, Фанниновичу и всем остальным, но главным образом, просто из-за панического страха. Конечно, опорные ленты вызывают сыпи и мелкие подкожные кровоизлияния. Но меня пугало воспоминание о беспомощности, на которую я был обречен в патио.

Или все проще. Может быть, я просто боялся силы тяжести, как люди некогда боялись "пустых пространств".

Кроме того, у меня развился — полагаю из-за супообразного воздуха — грудной надрывный кашель, с которым я еле справлялся на сцене. Тут тоже немного помогал ром.

Вот какие мысли меня преследовали, когда мы улетали из Чикаго. Потом я впал в тяжелое забытье, и мне приснился жуткий сон. Я валяюсь среди раздавленных насмерть и умирающих в расплюснутом вагоне метро — в обрушившемся туннеле под Старым Чикаго. Нескончаемо долго тщусь приподняться… Затем в вагон хлынул кипяток, и я проснулся от ожога. Кошмар? Бред, вызванный силой тяжести? О метро я ничего не знаю — ну, разве читал что-то про этот вид транспорта, когда занимался историей. Но почему, почему я с такой четкостью видел рекламные плакаты? "Атомин, болеутолитель, проникающий в каждую вашу молекулу". "Кока-кола". "Конец крутым кудряшкам". "Подготовьтесь к будущему с помощью курсов Лассаля". "Удвойте свои радости, уберите с лица морщинки с помощью Удвомятной, Удвомятной, Удвомятной жевательной резинки".

В лунном свете виднелись белые пляшущие гребни черных волн под нами — мы летели на север над Чикагской Бухтой.

Потом у меня начался озноб, и я решил, что заболел лихорадкой. Объяснение оказалось иным. Следовало бы сообразить, что на Терре при движении к полюсам становится холоднее и холоднее, но я совсем про это забыл.

После спектаклей в Милуоки и Миннеаполисе, где мы разбили бивак в старинном отеле, стало ясно, что мне необходимо переодеться в зимнюю одежду. Я взял с Эль Торо и Эль Тасито клятву молчать, и они помогли мне принять ванну. Снять с себя мешкостюм я позволил только, когда уже лежал в горячей воде — у меня была мысль, что ее давление чуть-чуть снизит варикозность.

Когда они увидели, в каком я состоянии, Эль Торо вскричал:

— Madre de Dios!

Эль Тасито, оправдывая свое прозвище, обошелся сочувственным бурчанием.

По моим указаниям они бережно, но обильно меня намылили, обмыли и вытерли. Эль Торо хотел послать за врачом, но я напомнил ему о клятве. После того, как мои поверхности были присыпаны тальком, смазаны антисептическими обезболивающими линиментами и аккуратно забинтованы, товарищи по революции осторожно засунули меня в костюм для холодной погоды — черный, очень похожий на прежний, но более толстый и с нагревательной системой, работающей от батареек. Кроме того, снабженный капюшоном, уютно закрывающим голову, шею и подбородок. Имелись также маска и перчатки. Мексы помогли мне забраться в экзоскелет, и я лег отдохнуть.

Поблагодарив, я отослал их, но Эль Торо уговорил меня выпить глоток рома, налил стопку себе и остался.

— Что ты все-таки думаешь о Революции? — спросил он.

— Я отрабатываю билет в Амарильо-Кучильо, — ответил я. Меня совсем не тянуло обмениваться банальностями или глубокими мыслями. Я испытал большое облегчение, что избавился от дурного запаха, и поверхностные боли почти утихли, но горячая ванна совсем меня обессилила.

Он кивнул.

— Всюду вспыхивают восстания, даже на севере. Известия об Эль Эскелето опережают нас. — Однако энтузиазма в его голосе не слышалось.

— Согбенников поубивали много? — спросил я. Он поморщился.

— Ив Техасе Революция подавлена?

— Сокрушена, но не до конца. Ее не победили, ей воспрепятствовали. Техасцы замирили многих моих земляков, сократив рабочий день для киборгизированных, устраивая больше празднеств и бои быков с бесплатным ромом, кока-колой, марихуанками. Но я ведь спросил, что ты, именно ты, думаешь о нашей революции?

Тут уж я ответил:

— По-моему, она необходима, но радости она мне не доставляет.

— Comprendo, camarada,[29] — сказал он и ушел.

В Виннипеге мы достигли области, где высокие техасцы составляют крохотную элиту — администрация, инженеры, надсмотрщики, полицейские, вольные стрелки, а кроме того, их жены и — иногда — дети. И горстка низких техасцев — исключительно озлобленные канадцы, которые еще помнят свои фамилии и пользуются ими, хотя это запрещено законом. Многочисленных поголовно киборгизированных мексов — шахтеров, батраков, лесорубов — вывезли на север вместе с их женщинами.

Наш митинг (назвать его спектаклем язык не поворачивается) был устроен в якобы атомном убежище, куда мексы проникли по короткому туннелю из одного из своих огороженных колючей проволокой поселков, и куда мы добрались по более длинному туннелю — части заброшенной канализационной системы. Мне приходилось сгибаться в нем в три погибели, и я, конечно, смахивал на неуклюжего черного жука. Смех во время митинга почти не раздавался. Слишком велика была ненависть. В самый разгар явились вольные стрелки. Нам, актерам, удалось спастись — всем, кроме одного, — так как про наш туннель стрелки не знали. Какие потери понесли зрители, мне неизвестно.

Теперь нами руководит Карлос Мендоса, с которым я едва знаком. И больше я уже не даю уроков оперного пения. В следующий раз я первым в бегство не обращусь — так я, по крайней мере, утверждаю пока. Спастись не успел Эль Торо.

Семнадцатого спиндлтопа мы остановились в Победе (Техас). Прежде город назывался Саскатун, но был переименован, когда вольные стрелки разгромили англо-русскую армию в Саскачеванской битве. Митинг мы провели у лесозащитной полосы посреди пшеничного поля. Там мексы ютятся в скоплениях жалких лачуг, ничем не огороженных. Куда им бежать?

Элита высоких техасцев там меньше, но жестче. Ни женщин, ни детей. Только инженеры и надсмотрщики — объекты неистовой ненависти. И вольные стрелки.

Низких техасцев почти нет, но имеются индейцы, которые туго поддаются киборгизации. Обычно после первого знакомства с ошейником они налагают на себя руки.

Мендоса, человек довольно начитанный, объяснил мне, что одна из причин, почему эта область не колонизируется и не эксплуатируется — если не считать пшеницы, древесины и полезных ископаемых, — сводится к нарастающему всемирному дефициту высококачественных радиоактивных материалов. Нефть Земли практически вся использована, до оставшегося угля добраться трудно, а Атомная война только увеличила зависимость человека от ядерной энергии. Даже наш веенвеп, например, получает энергию от атомных аккумуляторов.

Фаннинович дослушал коротенькую лекцию Мендоса и почтил его презрительной злоехидной усмешкой. Была ли в ней одна только тевтонская надменность?

Из Победы мы через два дня добрались до Форт-Джонсона, Альберта (Техас). Прежде это был Форт-Мэррей. Очень смахивает на Победу, только лесоразработки вместо пшеницы и индейцев заметно больше. Нас предупредили, что вольные стрелки здесь носят алые мундиры в память легендарной Королевской конной полиции.

Однако единственные мундиры, которые мне довелось там увидеть — с безопасного расстояния в электронный бинокль, — были белыми. К вечеру я узнал, что это маскировочные комбинезоны — выпал снег и выбелил все кругом.

Стихийные явления на Терре все еще будят во мне изумление и любознательность, как ни измучено мое тело, ни изнурен дух. В долгих серебристых сумерках серебряные хлопья были точно призрачный Млечный Путь за иллюминаторами разворачивающегося космолета.

В электронокль я рассматривал очередную большую вышку, в которой киборгизированные мексы занимаются своей таинственной работой. Невольно вспомнилась пантомима Федерико, монотонные "долбят и бурят", и меня пробрала дрожь от близости сорокаметровой вертикальной норы, из которой, как упорно рисовало мне детское воображение, вот-вот выползет дракон-тяготение, начнет охоту за мной, высосет из любого убежища, где я попытаюсь укрыться, прижмет к себе и раздавит в лепешку.

Только, конечно, я в такую нору не верил. Мой ум чурался самой мысли о ней, а доводы Фанниновича представлялись неопровержимыми. Но, с другой стороны, техасцы вряд ли стали бы искать тут нефть: по словам Мендосы, слои осадочных пород на севере очень тонки, и последнее оледенение во многих местах обнажило подлежащие вулканические породы — базальты, обсидиан, полевой шпат, туфы, пемзы, граниты, ретинит и всякие жуткие их спутники.

Но если не нефть, то что?

Какая бы работа ни велась под этими вышками, она сопровождалась большим выделением тепла. Вышка была окутана паром и под падающими хлопьями снега оставалась упрямо черной, точно палец, высунувшийся из земных недр.

Глава 13. ФОНТАН

"Когда Двадцатому Столетию исполнилось лишь десять дней, Техас взвившейся в небо черной струей возвестил о наступлении Нефтяного Века: эры стремительных автомобилей, огромных грузовиков, которые победят железные дороги, могучих танков и реактивной авиации, решающей силе в последующих войнах.

С ревом, оглушившим весь промышленный мир, с грохотом, равным взрыву Кракатау, но целенаправленным, под сонным городком Бомонтом, вблизи побережья, где за триста тридцать восемь лет до этого солдаты Де Coma видели сочащуюся из земли нефть, Скважина Открытия в Спиндлтопе взметнула ввысь черный фонтан. В следующие полгода цена земли в Бомонте возросла тысячекратно. Бочонок нефти стоил три цента, кружка воды — пять центов. Через шестьдесят лет один техасец из восьми так или иначе был занят в нефтяной промышленности, а из каждых семи баррелей мировой добычи нефти один поступал из Техаса.

"Техас вкратце и крупным планом", издательство "Хьюстон-Хаус", Чикаго (Техас).

Когда сумерки сгустились в ночной мрак, и мы взлетели, как я надеялся, для завершения последнего этапа моего земного хаджа, наша труппа уместилась, увы, в одном веенвепе. Мы с Гучу, а еще Карлос Мендоса, Эль Тасито, отец Франциск, Фаннинович и Рейчел с Розой. Остальные два веенвепа отправились на юг в Денвер. Наше турне рассыпалось.

Снег уже не валил. Одеялом полуметровой толщины он укрывал чахлые вечнозеленые леса под нами.

Ночь была очень ясная, но мерцающие звезды тонули в свете почти уже полной Луны, которая плыла над восточным горизонтом. На Терре я провел почти месяц. И с утомленным вожделением созерцал ее спутницу, светило моей Родины, центр обращения Мешка и Циркумлуны, космически такую близкую, а по-человечески такую далекую!

Но соперничала со звездами не только Луна. Впереди к зениту бежали прозрачные зеленые огни — северное сияние, еще одно замечательное стихийное явление, свойственное Терре.

Примерно через полчаса Роза обнаружила, что у звезд есть и третий соперник, багровое пятно над южным горизонтом, прямо позади нас. Это был не точечный источник света, а небольшая полусфера.

Она находилась словно бы возле Форт-Джонсона. Мы бесплодно гадали, что бы это могло быть такое. Пожар? Что-то, связанное с попыткой разыскать нас? Кто-то упомянул даже атомную бомбу, но свечение не изменялось, так что эта версия отпадала. К тому же нас не нагнала ни звуковая, ни взрывная волна.

Фаннинович слушал наши рассуждения с язвительным самодовольством.

— А может быть, — сказал я, — свечение это как-то связано с буровой вышкой в Форт-Джонсоне?

Усмешка немца перешла в злобную гримасу.

— Великий император всех механиков! — обратился я к нему.

— Вы нас просто презираете, или вам известен секрет больших вышек?

— Секрет! — повторил он, и его губы сложились еще более язвительно. — В этом обществе я вынужден держать в голове тысячи секретов по той лишь причине, что они касаются вещей, недоступных вашему пониманию. Ведь у интеллектуальных тевтонов направляющий гормон развивает не только более высокие тела, но и более высокие умственные способности. А презираю я вас не больше, чем лопочущих мартышек, даю вам слово.

Я махнул рукой на тупоголового немчуру. Но запомнил, что техасский гормон роста является направляющим, что бы этот научный жаргон ни обозначал. Я еще долго с полным равнодушием смотрел на багровое пятно, пока оно не скрылось за горизонтом.

Привычные симптомы гравитационной болезни сменились общей вялостью, которая никогда сама собой не переходила в сон из-за боли от ушибов, сыпи и варикозных вен.

Остальные пассажиры заснули. С помощью рома я тоже забылся — и начался кошмар: огненные киборгизированные драконы гнали меня по раскаленным туннелям, где мой титановый экзоскелет мало-помалу плавился.

Когда я проснулся, ничуть не освеженный, восток уже покраснел. Эль Тасито сменил Гучу в кресле пилота.

Земля внизу выглядела совсем ровной — редкие холмы все были низкими и пологими. И никаких следов человеческой деятельности. Прозрачность нашего веенвепа создавала ощущение, будто пустота плывет над ничем. Если бы не ноющие боли, я почувствовал бы себя бестелесным.

Когда мы позавтракали — довольно скудно, но каждый по своему вкусу, — Роза сказала:

— Дозволено ли будет обратиться к сеньору Ла Крусу? "А, так дошло до сеньора!" — подумал я и ответил:

— О, разумеется, сеньорита Моралес.

— Как вы намерены вознестись на небо, когда мы доберемся до Амарильо-Кучильо?

— Воспользовавшись тамошним космопортом, — сообщил я ей.

— Если не будет на месте циркумлунного корабля, мне придется подождать.

— Ах, космопорт, — произнесла она, с сомнением покачав головой. — Но где вы собираетесь ожидать в Амарильо-Кучильо? Ведь это всего лишь техасский рабочий поселок.

— В этом я рассчитывал на помощь Революции, — с тревогой ответил я. — Такое убеждение я вынес из наших бесед в Далласе.

— Да-да! — отозвалась Роза. — Но Даллас это Даллас, и что говорилось там, говорилось там. А Амарильо-Кучильо — совсем другое дело. Карлос, какие у вас в тех краях контакты?

— С индейцами кри, — ответил Мендоса. — Они ведут бродячую жизнь, хотя некоторые и обосновались в лагерях под городом. Ну и, естественно, с киборгизированными, но у этих нет ни положения, ни влияния. Есть ли симпатизирующие нам среди горожан, мне неизвестно. Может быть… — Он умолк, помотав головой.

Я догадался, что он хотел сказать. "Может быть, Эль Торо знал, но со мной он про это не говорил". Мне в голову пришла новая мысль.

— Есть еще Пропавший Уранинитовый Шурф Чокнутого Русского, — сказал я. — Конечно, некоторые из вас считают его мифом, — добавил я, поглядев на Рейчел. — Тем не менее на Землю я прилетел с единственной целью отыскать его и предъявить на него права, если удастся. Чтобы добиться последнего, я надеялся заручиться посредничеством местных революционеров, занимающих достаточно важные посты. Но если таких нет, я все равно приложу максимум усилий. Может быть, для предъявления заявки я смогу воспользоваться моим техасским костюмом, который так хорошо маскировал меня на пласа де Торос в Канзас-Сити.

Тут меня перебила Рейчел.

— Но, сеньор Ла Крус, как вообще вы сможете предъявить заявку, если при вас нет даже карты? Нам ведь это хорошо известно!

А, так и она меня сеньорит!

— Карта у меня здесь! — сказал я ледяным тоном и прикоснулся ко лбу. — Эти сведения о Терре я досконально изучил еще в Мешке. Если шурф существует, я его найду.

— Да и, возможно, заявка тоже у вас в голове, и вы помните ее дословно, — подхватила Рейчел. — Но заявка в голове — не документ. На ней нет ни подписей, ни печатей.

— А заявка у меня вот здесь, — сказал я, прикладывая ладонь к сердцу. — Ну, а как я намерен заявку подать… Это мое дело, сеньорита Ламар!

Она чуть-чуть отодвинулась, приподняв плечо и делая вид, будто сокрушена. С каким наслаждением я дал бы ей пинка! Я перехватил злоехидную улыбочку Розы. Нашлось бы дело и для другой моей ноги!

Мендоса мягко возразил:

— Но если заявка действительно при вас, так зачем карта, зачем искать шурф? В заявке обязательно указывается точное местоположение.

— Но не в этой, — заверил я его. Затем, прежде чем кто-нибудь успел обвинить меня в помешательстве, я продолжал: — Однако исходный чокнутый русский, который продал заявку индейцу кри, который продал ее алеуту, который продал ее моему деду, — этот чокнутый русский, которого, между прочим, звали Николай Нимцович Низард, перед тем как исчезнуть, принес в тогдашнее йеллоунайфское бюро в конверте со своей подписью образчики уникального сочетания уранинита, сиенита, ретинита и гранита. На основании этих образчиков его заявка получила предварительное утверждение. Если кто-то предъявит точно такие же образчики, плюс уточненные данные о местоположении шурфа и плюс предварительно утвержденную заявку, тогда она будет утверждена окончательно.

— Русский был чокнутым, как хитрый лис, — заметил Мендоса, многозначительно кивнув. — Он боялся, что Бюро, орудие капиталистического правительства, присвоит его открытие.

— Следовательно, — сказал я, — мне теперь требуется ваша помощь, чтобы отыскать шурф. Я знаю, у вас в вашей стандартной аппаратуре обеспечения безопасности есть детекторы радиоактивности, а веенвеп идеально приспособлен для поиска известных мне ориентиров: три выхода скальных пород, образующих вершины равностороннего треугольника со сторонами длиной в километр. Южный и северный выходы — бледный гранит. Западный — более темных оттенков, там-то и находятся залежи уранинита.

Мендоса огорченно мотнул головой.

— Боюсь, я не имею права использовать революционный летательный аппарат для такого индивидуалистического предприятия.

— Совершенно верно! — поддержала его Роза. — Революция превыше всего.

— По-моему, — заявила Рейчел, — не нужно укреплять сеньора Ла Круса в его иллюзорных надеждах на несуществующие залежи, — хотя бы из милосердия.

"Нет, — подумал я, — эти адские мерзавки заслуживают чего-то повесомее пинков!" Однако усталость и безвыходное отчаяние помешали мне искать утешения хотя бы в садистских фантазиях.

"Сам виноват! — билось у меня в голове. — Доверился шайке абсолютно бессовестных эгоистических предателей, из которых всегда состоят все революционные комитеты!"

Сардонический смешок Фанниновича явился последней каплей, и истончившийся мыльный пузырь моей гордости лопнул.

Однако язвительный смешок потонул в добродушном хохоте. Гучу, который, как мне казалось, крепко спал, вдруг открыл глаза и приподнялся на локте.

— Да ну вас! Рассчитаемся с этим юродивым по-юродски честно. Вначале я соглашался с вами всеми: мы использовали его сполна, и пришел момент избавиться от него вместе с профессором Фанниновичем. Но я выслушал его историю, такую идиотскую, что во мне волей-неволей заговорило сочувствие! Чокнутый русский — индейцу кри, индеец кри — алеуту, алеут — его пришлепнутому бомбой дедушке… Это ж надо! — Вновь раздался его добродушный хохот. — Конечно, как сеньору Ла Крусу с небес мы ему ничего не должны. Первый принцип черного: ни одному беломазому он ничем обязан быть не может. Беломазые — вымирающая порода, и простая гуманность требует содействовать их вымиранию. Это относится и к вам, сеньорита Ламар. Но если смотреть на Ла Круса только как на актера — скверненького, но бойкого и очень старательного, так, по-моему, мы обязаны немножко поспособствовать ему в поисках его дурацкого шурфа.

Эль Тасито слегка отвернулся от рычагов управления и кивнул.

Мендоса посмотрел по сторонам, пожал плечами и тоже кивнул, хотя и неохотно.

Я уставился на Гучу и открыл рот, чтобы поблагодарить его, но вырвались у меня совсем другие слова:

— Нет уж, ты "спасибо" не дождешься, черный кровопийца, ошалевший от расовых предрассудков еще почище Фанниновича! Выходит, твоя так называемая Тихоокеанская Республика начала с того, что перерезала в Калифорнии всех белых горемык до последнего, а женщин и детей в первую очередь!

Смешок Гучу был таким же добродушным и веселым. Я ничуть не уязвил его, даже на световой год к нему не подобрался.

— Врешь, Черепуша, — заявил он. — Порядочное их число мы сделали почетными черными.

Не рискуя ответить ему и хотя бы посмотреть на девочек, я подполз к Эль Тасито и сказал угрюмо: