Чешские юмористические повести. Первая половина XX века

Вся обстановка аптеки была изготовлена из такого же светло-желтого дерева, и даже барометр, с великой осторожностью повешенный теперь аптекарем на стену, красовался в желтой деревянной оболочке. Каждый предмет — старой, радующей глаз, солидной работы.

Грозната же, снова очутившись под аркадой, завел свою триумфальную:

Взвейтесь, зна-а-а-а-мена сла-а-а-а-вы…

Он безбожно растягивал гласные, что, правда, уже заложено в самой основе цапартицкого диалекта.

Но на сей раз хор, обычно послушный Грознате, вторил ему слабо. Начало героической южнославянской песни потонуло в громовых приветственных возгласах, раздававшихся из-под всех аркад, куда, спасаясь от дождя, забились цапартичане.

Люди размахивали шляпами, платками. Некоторым, казалось, даже удается размахивать сразу всеми четырьмя конечностями. Однако оптической причиной сего чуда, очевидно, были быстро сгущавшиеся сумерки.

Новую волну возбуждения, охватившего неугомонную цапартицкую молодежь, вызвало необычайное зрелище…

Посреди площади, защищаясь огромным зонтом от проливного дождя, бок о бок шагали городской голова и редактор «Ч. л.» Многослав Корявый.

Теперь Грознате подпевало лишь несколько самых стойких голосов:

…говорит ружье.

Они растягивали слова, как гашишлейн — особый сорт липкой тянучки, которую из жженого сахара делал в верхнем предместье кондитер Пепичек Вацлавичек.

И у нас эта глава растянулась сверх всякого приличия. Зато в конце ее мы можем с удовлетворением констатировать, что кроме Грознаты, все участники событий совершенно охрипли.

V

Еще до истечения «великой недели» дядюшки Ировца Цапартицкий округ целиком и полностью приобщился к новому радикальному аграрному движению, а прежний деревенский куманек, ныне же — пан Ировец и уважаемый староста Зборжова, стал не только хозяином края, но и подлинным кумиром всей провинциальной выборной курии.

Да что говорить!

В ту предвыборную кампанию, вероятно, во всем чешском королевстве не было более популярного и прославленного мужа, не было большей гордости нации, чем Ировец, и вздумай мы на сих страницах слагать ему вдохновенный дифирамб, это было бы столь же бессмысленно, как носить хворост в цапартицкие леса, ибо имя Ировца и без того уже начертано золотыми письменами на воображаемой мраморной скрижали, призванной увековечить современный прогресс нашей своеобычной культуры!

Еще над Чмертовом не простерлась третья радуга его производства, а из Праги уже прибыли расторопные представители общественного мнения и весьма рьяно старались оправдать щедрые авансы, полученные в редакциях.

Едва в один из радужных вечеров господа с блокнотами впервые появились на колокольне монастыря, как хор, ведомый трубным гласом Грознаты, запел пронзительней и протяжней, чем когда-либо прежде. Обе партии, национальная и антинациональная, переходившие уже к настоящим уличным побоищам, где ходская кожа не раз имела случай доказать вошедшую в поговорки прочность, теперь сражались перед лицом носителей общественного мнения. Вот почему, раздавая и получая во имя святой и возвышенной цели увесистые тумаки, бойцы обеих сторон неукоснительно следили, чтобы ни один из них не ускользнул от внимания творцов новейшей истории.

Депеши журналистов, строчивших с таким рвением, что ломались карандаши, перед отправкой экспресс-почтой подвергались контролю местных политических лидеров, жаждавших представить свое воинство во всем блеске сухих лавров. Я говорю «сухих», потому что на сей раз все обошлось всухую, без пролития крови.

Впрочем (как летописец всего фанатического движения, охватившего чешский юго-запад, я считаю своим долгом ради полноты информации упомянуть и об этом факте), в одной пражской газете все же появилось сообщение, будто во время собрания сельскохозяйственной корпорации, члены коей принадлежат к партии, доселе занимавшей в Цапартицкой округе ведущее положение, разнузданные аграрные радикалы пролили кровь чешского крестьянства.

Да будет зафиксировано историей — кровь эта была чисто тенденциозной окраски.

Речь идет о том самом собрании окружного сельскохозяйственного объединения, извещение о котором было опубликовано в печатном органе сего товарищества — «Гонце из Цапартиц», по поводу чего «Чмертовске листы» и написали, что, мол, оно не «состоится». «Даже если с неба будут падать шила, собрание состоится!» — парировал тогда «Гонец из Цапартиц». «Чмертовске листы», указав на грамматическую ошибку, поскольку во множественном числе существительное среднего рода «шило» будет иметь форму не «шила», а «шилья», тут же придрались к слову или, как в них было написано, поймали «Гонца» на слове.

У «Гонца из Цапартиц» уже не было времени исправлять свой грубый промах. Мелкотравчатую полемику прервал самый поразительный и самый сенсационный эпизод во всей этой истории [18].

Объявленное собрание, в самом деле, не состоялось, поскольку упомянутые шила, или — правильнее — шилья, действительно падали.

Сей факт был досконально установлен и частными лицами, и общественностью. Когда в Цапартицах заходит о нем речь, некоторые очевидцы, вполне допуская, что шилья падали, отрицают, что это могло происходить на таком пространстве и в таком количестве, как, к примеру, во время града. Данное природное явление — уверяют они — наблюдалось исключительно в ближайших окрестностях трактира «У Шумавы», классической почвы всех цапартицких собраний, а отдельные шилья попадались самое дальнее — на улице, ведущей к «Шумаве». Кстати, при подобном светопреставлении, когда в воздухе летала черепица, а с купола костела сорвало большущий кусок жестяной кровли, и вихрь скрутил его в свиток, точно бумажный лист, а потом положил к подножию храма, не различишь и более крупных предметов, не то что какие-то шилья!

Кое-кто теперь скептически относится ко всему, что касается былой славы дядюшки Ировца, и вообще объявляет эти шилья нелепым вымыслом. Напротив, по свидетельству людей правдивых, пан Бедржих Грозната не зря находился позднее под предварительным следствием (он будто бы швырял шилья обеими руками из чердачного окна трактира «У Шумавы», что было истолковано как попытка нанести участникам готовящегося собрания физическое увечье). Следовательно, наличие шильев отрицать не приходится.

— Пусть будет по-вашему,— отвечали мнимые приверженцы просвещения.— Но его не освободили бы, если б не удалось доказать, что представленные как corpus delicti [19] шилья никому не могли причинить вреда. Когда ради опыта их стали бросать с чердака краевого суда, они большей частью падали на тротуар вниз рукоятью, поскольку именно в ней находится центр тяжести.

У ярых адептов и непоколебимых защитников славы Ировца, которые и поныне стоят за него горой, есть один чрезвычайно убедительный аргумент. Ливень шильев, дескать, был в ту пору столь силен, что остановил перед входом в город полуроту нудломнестецких драгун, аллюром направлявшихся на подавление бунта в Цапартицах.

И весьма примечательно: эта деталь так прочно вошла в сознание местных плебейских слоев, что переубедить их нет никакой возможности.

Известно лишь, что особа, носящая на плечах голову, ответственную за порядок и безопасность в Цапартицах, и впрямь вызвала тогда по телеграфу воинское подкрепление из Нудломнестца. Поводом к сему послужило известие, будто перед трактиром «У Шумавы» льется кровь. Оно поступило преждевременно и содержало явное преувеличение, но казалось достоверным, поелику в течение всей недели, предшествовавшей роковому воскресенью, в воздухе городка, ставшего местом действия нашей повести, как говорится, пахло кровью или по крайней мере кровь так бурно и пенисто циркулировала в жилах обывателей, что малейшее прикосновение к носу ближнего заставило бы ее брызнуть фонтаном.

К чести Цапартиц надо признать, что если в тот день и текла кровь, то происходило это исключительно в результате случайностей, коих не избежишь, когда во время дружеского разговора руки сами собой производят манипуляции, отнюдь не ведущие к достижению взаимопонимания.

Согласно заверениям компетентных лиц, драгуны из нудломнестецкого гарнизона не доехали до Цапартиц, ибо навстречу им был послан гонец с приказом вернуться. Но героическая легенда, приписывающая чудотворные способности обыкновенному крестьянину, который якобы заставил шилья падать с неба в таком количестве, что они преградили путь карательному отряду, слишком уж близка народному сердцу, и никто не в силах вырвать ее из сознания простых людей, хотя сейчас она представляется нам в высшей степени неубедительной, как и многие другие свидетельства, относящиеся к поре аграрного расцвета Цапартицкого округа. От тех времен в Цапартицах и их окрестностях осталась одна красноречивая пословица. Если о ком-либо из жителей этой благословенной пограничной резиденции самой западной части славянства скажут: «У него в зенках чмертовские», это означает, что под черепом у того не все в порядке, короче — что он чокнутый.

Выражение сие — риторическая фигура, именуемая эллипсом, и, будучи дополнено, звучит так: «У него в зенках чмертовские мухи!», что служит сатирическим напоминанием о тех прекрасных вечерах, когда с первым из восьми ударов часов, красующихся на массивных Нижнеположенных вратах города, жители Цапартиц выстраивались на холме вокруг монастыря и распевали в честь радуги наши национальные гимны. Небывалое состояние атмосферы, вызванное усилиями дядюшки Ировца, каким-то диковинным образом породило никогда ранее не виданное множество мух. И ныне в цапартицком крае часто говорят: «Ну и мух в нынешнем году, прямо как в те поры, когда у зборжовского старосты было вервие от погоды». Выходит, у кого «в зенках чмертовские» — вовсе не дурачок, а скорее — романтик, так что в гербе цапартицких романтиков теперь жужжат мухи.

Сим экскурсом в область народной фразеологии мы исчерпали фольклорно-идиоматический аспект нашей истории, чем, однако, ни в малейшей мере не пролили свет на темный вопрос о шильях. А между тем многие утверждают, что в Цапартицах есть люди, которые могли бы поведать всю правду, если б только захотели. К их числу-де в первую очередь относится пан Мориц Глаубиц, торговец скобяным товаром, у которого в памятный понедельник нельзя было купить ни одного шила.

Но сам пан Мориц Глаубиц уверяет, будто в течение полугода после того воскресенья у него вообще никто не спрашивал шильев, ибо все ремесленники в Цапартицах и окрестностях были обеспечены ими прямо с небес.

Тем не менее известно, что жандармы собирали по всей округе шилья сверхъестественного происхождения и что служителям церкви и учителям предписывалось разъяснять сапожникам и шорникам (у каждого из них, конечно, было припрятано «шильце с небес») всю бессмысленность этого суеверия, прежде всего обращая их внимание на фирменное клеймо, выбитое на рукояти.

Одним словом, был тогда переполох!

Общему настроению поддались не только низшие классы, но и многие научные общества, «естествоведческо-математические» секции коих теперь охотно вычеркнули бы из своего прошлого следы эры Ировца. Соответствующему референту чешского филиала земледельческого совета сей казус стоил мандата и репутации, за что ему в конце концов вовсе не приходится стыдиться, поскольку даже в архиве физико-климатического отделения 3-го департамента министерства земледелия сохранилась толстенная папка с сообщениями о необычайно обильных осадках в Цапартицком округе, а это свидетельствует о значительном интересе к сему предмету, проявленном в кругах, как принято говорить, наиболее компетентных.

Сейчас, разумеется, легко называть Зборжов вторым Сукдолом {29}, но автор этих строк хорошо знает молодого чешского ученого, который вздохнул с глубоким облегчением, когда ему наконец удалось скупить весь тираж своей брошюры, где на основе омброметрологических данных и неурядиц в цапартицком космосе опровергались кардинальные принципы прославленной электромагнетической теории строения Солнечной системы, разработанной чешским Лапласом — профессором Зенгером {30}.

Да, чего только не могло бы случиться! Возрожденный Цапартицкий округ, вероятно, праздновал бы долгожданную победу над своим извечным соперником — соседним Нудломнестецким округом, а, может, превзошел бы в славе и самый прославленный в ту пору край королевства Чешского, то бишь Госпршидь, если бы…

Но так или иначе, нам давно пора поинтересоваться, что там «ладит» дядюшка Ировец.

VI

К моменту, которого достигло наше повествование, все уже, собственно, было «слажено». Прежнего дядюшку Ировца мы теперь не нашли бы и с помощью новейшей карты Цапартицкого округа, изданной заботами пана учителя Глупки. Все старания были бы тщетны, даже если б наш дух воспарил, как птица, и, взгромоздясь на купол божьего храма в Цапартицах, обрел дальнозоркость какой-либо из бесчисленных галок, облепивших кровлю отстроенной после очередного пожара звонницы [20].

Зато мы увидели бы, как широко и в самом городе, и по окрестным деревням и хуторам, насколько их можно обозреть с цапартицкой колокольни, распространилась слава Ировца. Издалека били в глаза плакаты с огромной красной надписью «Флориан Ировец», полыхавшие на каждом цапартицком углу, не исключая окраинных улиц, мощенных лишь стадами гусей. Не только имя Ировца, но и все прочие слова были различимы по крайней мере за полкилометра, так что их легко можно было прочесть даже со звонницы.

«Граждане! Земляки! Крестьяне!» — гласила первая строка, или, скорее, первый ряд, ибо какому-нибудь приземистому ходу, стань он поблизости, буквы наверняка были бы по колено, далее следовали две строки пониже, на четвертой особенно крикливо выделялись слова — «мужа чести», потом что-то опять шрифтом помельче и, наконец, посреди гигантского листа красовалось имя

ФЛОРИАНА ИРОВЦА,

начертанное буквами, которые, во всяком случае, были больше самого малорослого цапартичанина.

Этот крошечный человечек, по имени Йозифек Шпунтик, возглавлял род, представители коего издревле передавали от отца к сыну миниатюрную, прямо-таки карликовую фигурку и право восседать на королевском престоле во время праздника «умерщвления злого дракона». Сие национальное торжество, заимствованное у соседнего баварского города, поначалу имело богоугодную цель почтить память святого Георгия, позднее же превратилось в разнузданный, но чрезвычайно популярный карнавал, привлекавший гостей из ближних и дальних окрестностей.

Однако об этом как-нибудь в другой раз.

Текст содержал множество весьма прозрачных намеков, из которых становилось явным то, что уже никак более не утаишь: сей огромный лист, столь огромный, что в цапартицких предместьях иные угловые дома оказывались для него коротковаты, был не чем иным, как предвыборным плакатом, призывавшим выдвинуть Ировца от провинциального Цапартицко-Нудломнестецкого округа депутатом в имперский совет.

Подписавшаяся под сим радикальная крестьянская партия не скупилась для своего кандидата на самые щедрые похвалы, а весь плакат в целом был, по существу, бесчеловечным насилием над прирожденной скромностью нашего зборжовского приятеля.

Правда, недоброжелатели опять-таки утверждали, будто дядюшка Ировец оттого лишь не краснел перед предвыборными плакатами, что текст их — как бы это помягче сказать? — по слабой грамотности не слишком хорошо разбирал. И все же лестные эпитеты на упомянутом предвыборном документе нельзя назвать чрезмерными, ибо они полностью соответствовали реальному положению вещей.

Флориан Ировец именовался здесь старостой деревни Зборжов, председателем окружного цапартицкого комитета, цапартицким почетным гражданином, почетным гражданином деревень Малые и Большие Ошкрдлице, Грибовице, Огништярже, Веслов, Пилавеч, Мычанице, Жареное, Кража, Остатков, Кукареков, Градковиште, почетным членом обществ… (далее следовал перечень всех общественных корпораций и организаций в Цапартицах и окрестностях). Все завершал титул, который заставил бы призадуматься даже кое-какие ученые головы.

Он звучал так: Membre de l’Académie des Inventeurs Internationale [21] и свидетельствовал о том, что слава Ировца дошла и до сей деятельной французской институции, заботящейся о признании заслуг отдельных лиц перед человечеством.

Да, да, все вышеозначенные звания дядюшка Ировец действительно носил, все вышеприведенные титулы он за краткое время успел приобрести, и если мы узнаем об этом только на данной странице, то лишь по лености нашего слова и нерасторопности нашего пера. Тот, кто ныне водит им по бумаге, вынужден признать, что безбожно переоценивал сей инструмент, надеясь с его помощью изобразить стремительный взлет славы зборжовского старосты!

Боже мой! Повествование наше, которое, по заверению редактора «Шванды-волынщика», страдает излишним эпическим размахом (о чем нам было сообщено с изрядной долей язвительности), подобно многим испытанным образцам, растянулось бы, вероятно, до Нового года [22], если б мы захотели с такой же, как прежде, обстоятельностью рассказать обо всем, что ожидало Ировца в пору апогея его популярности, в оное благословенное лето 189… года.

Ведь до той минуты, когда Нудломнестецкому и Цапартицкому округам было доверено выполнить свой патриотический долг и выдвинуть зборжовского старосту в депутаты имперского совета, наша история напоминала чистейшую идиллию, самым драматическим эпизодом которой как раз и было собрание сельскохозяйственного товарищества, не состоявшееся из-за дождя шильев.

Жатва миновала при самом благостном настроении всего края, более того — всей страны, поскольку Ировец, исполняя обещание, творил погоду, какой никто не припомнит. Благодаря рациональному распределению осадков и мудрому чередованию жаркого солнца с мелким дождичком и переменной облачностью (всем этим благодетель нашего отечества научился орудовать, как фотограф шторами своего ателье) хлеба в тот год разрослись столь буйно, что высаженные вдоль дорог деревья по самые кроны утопали в их золотом разливе.

Окрестности Цапартиц обрели даже несколько комический вид. Стройные тополя едва на четверть торчали из ниспосланного божьей милостью урожая. В пшеничные стебли дети вставляли железные пишущие перья, а зернами играли словно фасолью. Во время цветения пшеницы треск колосьев напоминал ружейную пальбу. Нежные зеленя, при легком ветерке лишь колыхавшиеся, теперь превращались в бушующее море. В высоких хлебах можно было бродить как по лесу.

Разумеется, деревья и кусты также испытали благодатное влияние того волшебного лета [23], хотя изменения тут не могли быть столь явственны, как у однолетних растений, поразительные свидетельства небывалого роста которых доныне хранятся в цапартицком городском музее.

В садах паданцы слив оглушали маленьких детей до потери сознания; камыш вокруг пруда напоминал бамбуковые заросли; на огороде в предместье Бездеков выросла гигантская тыква, в трех местах проломившая забор. Диковинная тыква тоже сохранилась как вещественное напоминание об этом лете, но отнюдь не в музее: владелец огорода Вавржинец Ледвина сделал из нее хлевушок для трех коз!

Чтобы слышать, как растет трава, в ту пору не надо было обладать особым даром. На меже у Шавловиц коровяк с грохотом повалил распятие, пробившись из-под земли возле самого каменного основания, обломки коего там валяются и по сей день. Конечно, безответственные болтуны рассказывают об этом времени явные небылицы. Например, будто стоявшая в углу трость пана бургомистра покрылась стручками перца. Или будто ячменя уродилась такая прорва, что на кирпичном заводе прекратили производство кирпича и стали даром выпекать бацан [24] для бедняков. Ничего подобного на самом деле не было, о чем свидетельствуют счета упомянутого предприятия.

А салат!

Достаточно сказать, что в ту пору жители Цапартиц ели только салатные «сердечки». Бездековцам, то есть обитателям предместья Бездеков, которые все как один строго блюдут вегетарианскую диету, в рот не берут никакого мяса («окромя того, что сам бог убьет») и в течение всего лета ужинают исключительно салатом, никогда раньше и никогда позже не жилось так сытно, как в те блаженные времена. Ведь в огородах над быстрой и коварной Бубржиной уродилась прорва салата. Таким же поразительным был и урожай других овощей. А на огурцы, валявшиеся по огородам, даже смотреть никто не хотел.

Беспримерное изобилие щедрот божьих наблюдалось тогда во всем королевстве Чешском, однако лишь Цапартицкий край казался настоящим библейским Ханааном, утопающим в несметных грудах всяческих даров природы. В Цапартицы прибывали специальные поезда, до отказу набитые не только простыми любопытными, но и участниками научных экскурсий, организованных политехническим институтом, сельскохозяйственными школами и различными аграрными обществами. Владельцу трактира «Черный конь» пришлось даже срочно нанимать кельнера, умеющего говорить по-французски и по-английски.

Произошло чудо. Пресыщенные туристы, которых уже не могло привлечь ничто на свете, неожиданно проявили интерес к Цапартицам. Усадьбу Ировца посещали английские мисс и леди, эксцентричные американцы заключали на зборжовской площади пари — какая завтра будет погода. Сенсационная статья газеты «Таймс» под названием «An Bohemian Phenomen» [25] была написана «собственным корреспондентом», присланным в Цапартицы из Лондона.

Короче говоря, в Цапартицах постоянно царила атмосфера национального праздника, какая в течение нескольких дней или недель бывает на краевых выставках, съездах и т. п. А дядюшка Ировец стал не только первым человеком в округе, но и подлинным его идолом и даже почетным гражданином Цапартиц.

Сего звания он удостоился благодаря «Чмертовским листам». «Личный» печатный орган Ировца поместил обширную статью, где расписывалось, как зборжовский староста прогнал агента венских магнатов. Посланец бонз международного хлебного рынка явился к нему и предложил: перед самой жатвой нашлите на поля град, пусть весь прекрасный урожай погибнет. За это, мол, дядюшке Ировцу сулили потрясающую сумму, но когда он понял, о чем идет речь, схватил вилы и ринулся на дерзкого пришельца с такой яростью, что — не ретируйся тот вовремя — пригвоздил бы его к воротам.

Для ослабления психологического воздействия сего эпизода «Гонец из Цапартиц» опубликовал сообщение, будто на следующий же день Ировец заключил договор с сахарным заводом… Да, да, самый настоящий договор, согласно коему он обязался на протяжении тридцати сентябрьских и октябрьских дней обеспечивать абсолютную сушь, чтобы свекла была мельче, но слаще.

Кроме кругленькой суммы, это якобы принесло ему пост председателя окружного совета, где тон задают помещики да фабриканты. То была лебединая песнь «Гонца из Цапартиц», который за свои «инсинуации» вскоре был, по красочному выражению «Ч. л.», «вычеркнут из чешской общественной жизни». Венских прогнозов погоды «Гонец из Цапартиц», во избежание позора, уже давно не печатал. Общественное мнение в Цапартицах и окрестностях стойко держало сторону дядюшки Ировца, вопреки всем мелочным обвинениям против него, а ход вещей с полной несомненностью доказывал, что погода подчиняется ему послушно, как заводной механизм.

Самого Ировца упомянутая награда — почетное гражданство цапартицкое — радовала несравненно больше, чем все прочее, даже больше, чем реальная надежда на депутатский мандат.

Стать гражданином Цапартиц, да еще почетным гражданином! Такое ему и не снилось. Обычно сменялось несколько поколений, прежде чем потомки деревенских жителей, переселившихся в цапартицкое предместье, отважились «ходатайствовать в ратуше о включении в списки горожан». Цапартичане были твердолобы и не всякого допускали в свою среду.

Хотя в Цапартицах это насмешливо называют «стать из дриста гондой» [26], но, в действительности, легче получить папский орден или кардинальскую мантию, чем стать таким «гондой».

А потому Ировец и бровью не повел, когда самый роскошный, богаче всех других иллюстрированный еженедельник опубликовал его портрет (после чего из редакции пришел счет за тридцать агитационных экземпляров, направленных в Цапартицы и Нудломнестец). Впрочем, Барушка старательно вырезала папаню и налепила на крышку платяного сундука.

С тех пор, как зборжовский староста перестал быть дристом, он почувствовал себя совсем другим человеком. Именно эта метаморфоза имелась в виду, когда было сказано, что прежнего дядюшку Ировца мы не нашли бы теперь в округе, даже с помощью наиновейшей карты.

Вот почему Ировец ценил звание цапартицкого гражданина больше, чем верную возможность стать парламентским депутатом. Роль эта пришлась ему по вкусу лишь после того, как он узрел гигантские красные плакаты, не умещавшиеся на скромных домишках, и свое огромное имя, полыхавшее по всему округу.

С истинным наслаждением ездил наш староста от одного плаката к другому. Называлось это выступлениями перед избирателями, но, по правде-то, пан Флориан Ировец был не мастак говорить. Вместо него все речи произносил Бедржих Грозната, вновь попавший в родную стихию и проделывавший в ней — как кит в океане — прямо-таки грандиозные фортели.

Прославленный окорокообразный загривок не переставал трепыхаться. Вздувшиеся, толстые, точно стержень гусиного пера, жилы на висках, казалось, вот-вот лопнут. Грозната уподоблялся Зевсу Громовержцу и тяжелыми, как кувалды, кулачищами вдребезги разбивал трактирные столы, временно удостоенные права именоваться председательскими.

Ораторское рвение казначея исходило при этом из самых благородных побуждений, выраженных в девизе «l’art pour l’art» — «искусство для искусства», поскольку оппозиции против Ировца, по крайней мере в Цапартицкой округе, фактически не было. Все старосты сельских общин и председатели различных комитетов подписали манифест, где выдвигалась одна лишь его кандидатура, весь край пошел бы за него в огонь и в воду.

Только единожды против Грознаты выступил оратор оппозиции, но тем оратором — представьте себе! — был сам пан кандидат. Произошло это в Мраковиште. Грозната начал известную трогательную тираду «о наших деревенских хижинах», а потом заговорил о крохотном крестьянском дворике, где более чем пятьдесят лет назад увидел свет муж, облеченный нашим доверием, прославленный Флориан Ировец.

Тут вдруг дядюшка Ировец встал. Где, мол, это видано, паралик тя разрази, чтобы усадьба в добрую сотню корцов пахотной земли почиталась бедным крестьянским двором, а он — малоземельным крестьянином! Пропади оно все пропадом! Выставлять себя шутом гороховым он никому не позволит!

Впервые за всю свою ораторскую практику Бедржих Грозната так и остался с разинутым ртом.

В каком-то шоке, или, попросту сказать, в обалдении, смотрел он на мужа, облеченного нашим доверием. Воцарилась глубокая тишина.

— Что мелешь, Вотава? — неожиданно прервал тягостную паузу тонкий голосок, уже неоднократно слышанный нами на протяжении этой правдивой истории.— Память у тебя отшибло?

Это был голосок зборжовского противника Ировца, малоземельного крестьянина Вондрака, которому от дома до Мраковиште было рукой подать.

— Ить Вотаву-то ты взял в приданое за женой! Гляньте-ка на него, други,— как горохом сыпал Вондрак,— ить он нас стыдится, а сам мужлан, голь перекатная, беспортошник, ить, паралик тя разрази, грят, дед ваш иначе не пахал, как запрягши бабку в одно тягло с коровенкой!

— Тихо там, тихо! — укоризненно обратился к задним рядам Ировец, где сидели вечно досаждавшие ему своими оппозиционными выходками малоземельные крестьяне, почтенный староста деревни Мраковиште, выполнявший на сей раз роль выборного комиссара.

— Чего там тихо, коли все правда?!

— Ха-ха-ха-ха! — отозвался какой-то мраковиштский союзник вондраковской малоземельной когорты тем ужасным, раздражающим, ехидным смешком, который свидетельствует не только о совершенной несерьезности и неуважении к властям предержащим, но и о весьма опасных настроениях.

Этот оттенок тотчас уловил Грозната.

— Бурешаки! — взревел он благим матом и, в мгновение ока перевернув вверх дном «ораторский столик», решительным и ловким движением отломал одну из ножек.

Позднее Грозната любил повторять, что от сей ножки у него тогда не осталось в руке ни щепочки, и это отнюдь не следует считать гиперболой, ибо мраковиштские лбы во всем округе славились как самые крепкие.

Но и сам Грозната не снискал победных лавров. Со времени мраковиштского побоища до конца избирательной кампании он шепелявил и, говорят, до сих пор исполняет свою любимую песню, нарушая все правила произношения шипящих: «Сол я по мостоцку и насол цепоцку…»

Впрочем, то была единственная попытка «бурешаков» — приверженцев бывшего первого человека в округе — поднять бунт. Ведь они даже не отважились публично выставить его кандидатуру.

Более того, сам Буреш ни разу не показался перед избирателями, а всю агитационную деятельность перенес в Нудломнестец, составляющий с Цапартицами один избирательный округ.

Только слепой мог бы недооценить подобную тактику.

Нудломнестецкие сельские общины разделяли с окружным центром извечный антагонизм к Цапартицам и всему соседнему округу. И хотя между городом Нудломнестец и прилегающими к нему деревнями, как и у цапартичан, непрерывно шла война, все же округ против округа выступал единым фронтом.

Эта жгучая вражда имела глубокие корни. Нудломнестец издавна стремился к цели, недостижимой для Цапартиц ввиду их чрезмерной близости к границе, а именно: хотел заполучить в свое распоряжение краевой суд, стать его резиденцией.