Ужасы французской Бретани

Итак, мертвая голова могла пройти сквозь камень. О чем говорил такой проход? Исчерпывающего ответа мы не найдем. После битвы при Маг Туиред вредоносную голову Балора, вождя фоморов, помещает на камень его внук бог Луг. Вытекший из головы яд разрушает камень. В легенде, упомянутой Широковой, на камень ставят голову самого Кухулина, и та расплавляет камень, глубоко погрузившись в него якобы вследствие «боевого пыла» покойника (поздняя трактовка). Последнее деяние на совести Конала Кернаха, главного ирландского специалиста по камням и головам[24].

Предание «Осада Эдара» описывает ритуал водружения подробнее. В нем снова заходит речь о противостоянии Конала и Мес Гегры, но без мозговых шариков-снарядов. Побежденный Мес Гегра просит Конала: «Положи мою голову на свою голову, а мою честь — на свою честь». Водрузить голову на голову просил и Балор, но если бы Луг послушался дедушку, яд пропитал бы его самого, а не камень. Вот и Конал сначала ставит голову Мес Гегры на камень у края брода. Из шеи головы выходит капля крови (наполненная ядом?) и, пропитав камень насквозь, вытекает на землю. После этого Конал сам кладет голову на камень. Верхушка («голова») камня падает и скатывается в реку, а Конал становится косым. После этого он приставляет голову Мес Гегры к своему затылку. Косогла-зость проходит, а Конал заполучает в качестве трофеев жену и имущество покойного. Понятно, что Мес Гегра пытался отомстить Коналу, но зачем тот осуществлял манипуляции с камнем, а не зарыл голову сразу? Неужели ради воинской чести, усвоенной им от врага? Или таким манером он обеззараживал голову, чтобы предъявить ее вдове Мес Гегры?

Слабым отголоском этого ритуала является широко распространенная практика борьбы с вампирами и другими ходячими мертвецами. Трупу отсекают голову и кладут ее между ног. Однако сила мертвой головы настолько велика, что она может продолжать болтать, провозвещая всякие гадости, как это происходит в исландской «Саге о Греттире». В этих случаях рекомендуется вложить ей в рот камень.

Голова на колонне и два льва. Рельеф на фасаде аббатства Сен-Леже де Мюрбах (XII в.)

Мы уже выяснили, что в Темре погребали головы убитых героев, включая Кухулина. Этимологически temair восходит к индоевропейскому корню «tem» («темный»), связывая Темру с миром мертвых, нижним миром. Подобное место требовало надежной защиты. Но избытка камней в Темре не было, зато был камень Лиа Файл (Лиа Фаль), который «вскрикивал под каждым королем, кому суждено было править Ирландией». Воцарение монарха у народов древности, согласно М. Элиаде, символически повторяло сотворение мира. В трактовке Р. Генона необработанный камень представлял собой «первичную материю», или Хаос. Крик Лиа Файл под ногой законного монарха означал сопротивление Хаоса процессу упорядочивания Космоса.

Подчинение Хаоса гарантировало безопасность королевской столицы от пришельцев из иного мира[25]. Мертвые головы тоже кричат, и крик их сулит беду. В саге «Битва при Алмайне» победители захватили королевского шута, заставили его издать «крик шута» и отрубили ему голову. «Воистину громким и славным был этот крик… еще три дня и три ночи стоял в воздухе», то есть кричала, по-видимому, отрубленная голова. Возможно, ирландцы хотели обезопасить себя этим криком, как монарх — криком Лиа Файл, но в итоге крик шута начал загонять людей в болото[26]. В качестве параллелей этому крику укажем на крик Анку и ночных призраков в Бретани (о них речь впереди), крики черепов в Англии и, конечно, крик банши, предвещающий смерть.

Голова преследующая

В отличие от тела без головы, бесцельно шатающегося по городам и весям, голова без тела может кататься, нарочно донимая людей. Не считая черепов из английских усадеб[27], наиболее богата на таких чудовищ Бретань. Вне пределов Европы надоедливых голов больше всего в мифах американских индейцев. Причина заключается, конечно, не в одинаковости законов «первобытного» мышления, а в сходстве европейского и туземного опытов встреч с мертвыми головами[28].

Дикари очень боятся голов, лишенных тела, и даже к черепу врага обращаются со следующей речью: «Мы тебя умертвили, но ты не гневайся. Ты пал, потому что совершил какой-нибудь проступок, а иначе мы не смогли бы тебя убить»[29]. Нелегко укротить гнев вражеской головы! Одна из них неотвязно гналась за убийцами, злобно ругаясь и без проблем преодолевая реку — вода не смогла ее остановить вопреки надеждам бегущих. Но все-таки они сумели ее обмануть и скрылись. Тогда голова собрала свою кровь в чашу и превратила ее в радугу, вырвала себе глаза и сделала из них звезды. Замечательный пример, в котором случай из жизни дополнен космогоническим мифом.

Отрезанные головы близких людей не менее навязчивы. Голова, принадлежавшая человеку, спавшему с собственной сестрой, преследует своего брата, который подобрал ее после казни. В конце концов она превращается в луну подобно голове Авеля, однако не перестает злобствовать, мстя сестре-разоблачительнице: у той начинаются ежемесячные менструации. Становится луной и голова дочери, отсеченная жестокой матерью, хотя убийца поспешила бросить труп в реку.

Южноамериканский Буслаев пускает стрелу в человеческий череп, валяющийся на дороге. Подчеркивается, что череп был злым духом и потому индеец оборонялся от него. «Ты меня ранил и впредь будешь носить на себе!» — возвещает череп. Индеец сплетает из коры обруч, кладет в него череп и водружает себе на голову. Вот она — туземная реплика на ирландское водружение «головы к голове»! Бедняга вынужден кормить прожорливого демона. Объевшись, голова делается тяжелой, обруч лопается, и она падает на землю, дав возможность пленнику удрать.

С помощью собственных экскрементов охотник готовит ловушку отрезанной голове товарища. Та проваливается в яму, прикрытую листьями, и охотник засыпает ее землей. Но и земля не удерживает голову! Она превращается в огромную хищную птицу и съедает встретившегося ей на пути сына охотника. Местный колдун убивает птицу.

Голова мертвой женщины досаждает бывшему мужу. Она сидит у него на плече, перехватывает всю пищу и испражняется на мужнину спину. Муж тщетно пытается избавиться от нее, ныряя в реку, а вот его собрат по несчастью сумел перехитрить голову жены и сбежал[30].

Голова и демоны. Капитель церкви Сен-Пьер де Ольн (1122–1140)

Такого рода «головные» кошмары разбросаны по всему миру, и пересказать их в этом разделе невозможно. Весьма впечатляющи японские духи мертвых, передвигающиеся по горным склонам с жуткими стонами и криками. Однажды не верящий в духов охотник натянул между деревьев тонкую сеть, которой обычно ловил дроздов. Ранним утром он услышал голоса, выглянул из окна лесной избушки и закричал от ужаса. В белом тумане различались головы без туловищ, запутавшиеся в сетях. Их зловещие голоса не унимались, зовя охотника по имени. Казалось, головы кружатся у избушки и вот-вот ворвутся внутрь. Вернувшись в деревню, охотник захворал и лишился дара речи[31].

Бретонские легенды не только сохранили, но и приумножили кельтский ужас от встреч с мертвыми головами. Головы эти утратили говорливость и пророческий дар. Так и английские черепа, они преследуют своих жертв либо в гробовом молчании, либо издавая жалобный крик. Христианство снабдило легенды моралью — головы карают преступников, нечестивцев, лентяев и т. п. Как следствие, выработанный в древности кодекс борьбы с мертвецами соблюдается не всегда.

Один рыбак, придя ночью на морской берег, задевает ногой некий предмет, который при ближайшем рассмотрении оказывается человеческим черепом. Рыбак в страхе отбрасывает его подальше, и тотчас над морем разносится вопль, а из воды поднимаются тысячи рук. Рыбак понимает, что проявил неуважение к останкам. Это старый мотив — конечно, череп надо похоронить. Но дальнейшие действия рыбака вызывают недоумение. «Если бы я отбросил череп в море, я бы погиб, — думает рыбак, — руки утащили бы меня в пучину». Вода не всегда ликвидирует опасность, хотя в данном случае рыбака напугала необратимость такого броска: утонувший череп не похоронишь. До моря он не долетел, случайно зацепившись за большой камень. И что же — рыбак вздохнул с облегчением и отправился за лопатой и заступом? Вовсе нет! Он отнес голову на прежнее место. Оставшись на поверхности, голова непременно припомнила бы ему ночной «футбол». Но он вернулся домой живой и здоровый.

Рассмотрим теперь самый душераздирающий бретонский рассказ о преследующей голове под назва-нием «Собака мертвой головы». Его герой Эрри по традиции убивает своего брата, чья отрезанная голова не обретает покоя. В ночном лесу убийце снится труп, держащий в руках голову, а пробудившись, он видит в потемках безголовый силуэт брата в сопровождении принадлежавшей ему собаки. Наутро невесть откуда взявшаяся собака присоединяется к Эрри и путешествует вместе с ним.

Они прибывают в таинственный Замок Зеркал. Дорога к нему полита кровью и усыпана костями. В замке Эрри встречают три человека в красно-синей одежде, облачающие его во все красное. Эрри сидит за пиршественным столом с молодой дамой и фигурой без головы, в которой он узнает покойного брата. В первую ночь убийца, сам того не ведая, ложится в одну кровать с безголовым призраком, заключающим его в ледяные объятия, а во вторую попадает в комнату небьющихся зеркал. В них он наблюдает голову брата, плывущую по кровавой реке, устремив свой взгляд прямо в глаза Эрри.

Утром разъяренный и не выспавшийся Эрри душит слугу и по совету встреченной в саду старушки, подозрительно напоминающей молодую хозяйку, поджигает замок. Стены пылают, зеркала лопаются, а ликующий Эрри, думая, что избавился от настырного мертвеца, уезжает из леса вместе с собакой. Однако в замке сгорело лишь туловище покойника.

Приехав в маленький городок, Эрри с ужасом выслушивает рассказ хозяина постоялого двора: «Туг нашли мертвого человека — совсем молодого, — ему горло перерезали. А рядом с ним сидела огромная собака и выла. Похоронили человека, и вот теперь каждую ночь, вот в это самое время, его голова сама катится от кладбища до того самого места, где она была от тела отрезана». Голова перепугала местных жителей, они решили принять меры и с благословения священника отрыли гроб, в котором тела не оказалось.

Желая покончить с кошмаром, Эрри скачет к тому месту, где видели голову. А та уже катится ему навстречу, перепачканная грязью. Убийца поднимает с придорожной насыпи увесистый камень и хочет опустить его на голову брата, но прибежавший пес вцепляется ему в горло. Выпавший из рук камень убивает собаку, а голова течет по реке крови, струящейся из горла Эрри.

Легенда включает несколько мотивов, на первый взгляд неловко состыкованных друг с другом. Но такая пестрота присуща и ирландским сагам. «Собаку мертвой головы» сравнивают с сагой «Разрушение дома Да Дерга». В ней король Конайре нарушает ряд гейсов — запретов, накладываемых на носителя верховной власти, чтобы ему жизнь медом не казалась (иной смысл отыскать сложно ввиду их абсурдности). Среди прочего, Конайре последовал за тремя красными всадниками к Дому Красного. Этот дом — аналог Замка Зеркал, а красный цвет, окрашивающий оба здания, сигнализирует о переходе в царство мертвых. Три красных опустошителя упоминаются в «Триадах острова Британия». Они символизируют хаос, наступающий после нарушения гейсов, и ассоциируются с войной и смертью. Нарушитель должен погибнуть, и Конайре гибнет вместе со своими воинами, а дом, где он очутился, сгорает[32]. Вернувшийся с водой Мак Кехт отбирает у поджигателей голову короля.

Российских мифологов и фольклористов с пеленок учат следующему правилу: если миф настолько фантастичен, что его нельзя счесть иллюстрацией исторических событий, значит, он иллюстрировал и пояснял какой-нибудь обряд. Третьего не дано, ибо чудеса в реальности происходить не могли[33]. «Оба текста, — пишет Мурадова, подразумевая бретонскую легенду и ирландскую сагу, — в различной степени отражают некий обряд, совершение которого требовало разрушения и сожжения некоего культового здания, возможно, с человеческими жертвоприношениями; обряд каким-то образом был связан с культом отрубленных голов».

Ох уж этот «культ голов»! Покойный Пропп без труда выявил бы нужную связь. «Некий обряд» — это, конечно, инициация, а отрубленную голову наряду с прочими частями тела совали под нос неофиту. Непонятно только, почему спалили культовое здание. Может, у неофита от остроты ощущений поехала крыша, и он в сердцах высек огонь, как Эрри? А может, дом расплачивается за грехи хозяев? Ведь их, как известно, жгли немилосердно. Кстати, три разноцветных всадника указывали путь Василисе Прекрасной, а уж мертвых голов в царстве Яги предостаточно! Но в сказке не колдовскую избушку сожгли, а дом мачехи и сестер. Голова приняла непосредственное участие в сожжении.

Желающие могут распутывать этот клубок дальше — можно, например, вспомнить о принесении в жертву правителя (Конайре) как средстве остановить хаос (одна из любимейших тем исследователей). Мы же оставим в покое и замок, и дом — довольно для нас связи головы с царством смерти, из чьих зеркал она пялится на свою жертву. Думаю, вы отметили и попытку Эрри завалить преследователя большим камнем.

Единственной загадкой остается собака. Если бы пес просто мстил за убитого хозяина, он бы расправился с Эрри сразу. Но он привязан к мертвой голове, что подтверждает заголовок легенды. «Собака мертвой головы» — так называли это существо жители городка. Пес привел их к трупу, участвовал в похоронах, бродил по кладбищу и выл в течение восьми дней, а потом помчался по следу убийцы. «Но догнать убийцу хозяина он уже не мог», — сказано в легенде. Кто же в таком случае догнал Эрри в лесу?!

Слово «пес» входит в состав имен многих ирландских героев (частица «ку»). Ку Рои, который умел брать свою голову в руки, иногда идентифицируют с неким Конганкнесом. После смерти Конганкнеса из его головы вышли три пса. Одного из них убил Кухулин, гостивший у кузнеца Кулана (имя Кухулин означает «пес Кулана»). Корни бретонской легенды теряются в туманных далях ирландского эпоса.

ЧАСТЬ III. КАРЛИКИ И ДЕМОНЫ

Какие только волшебные существа не населяют Бретань! К. Сеньоль не сумел даже перечислить всех бретонских ночных тварей, которых в одной области Карнак более восьмидесяти. Зачастую они именуются по местам своего обитания: мостовик, ручейник, ключарь, перекрестник (от перекрестия дорог), лешак, моряк, болотник. Но могут образовывать целые группы: паорты, карлики, горные феи, бетсутсу, проклятые лучники, корандоны, ночные прачки и т. д. Как верно заметил Л. Спенс, бретонских эльфов «нельзя назвать друзьями людей». Они не «добрый народ» и не «крошечный народец». К человеку подавляющее большинство из них холодно и недружелюбно. Мы поговорим о самых известных карликах и демонах.

Горгулья на фасаде церкви Сен-Анвель де Лок-Анвель(XV в.)

Карлики

Среди злобных бретонских карликов Спенс отдает пальму первенства нэнам, горикам и курилам. Нэны, по мнению английского ученого, изображались в виде горгулий на фасадах церквей Бретани, хотя там могли очутиться какие угодно чудовища. Люди, видевшие нэнов на вересковых полях и пустынных дорогах, описывали их темные спутанные волосы, маленькие красные глазки и неприятные хриплые голоса.

Для игр и танцев нэны используют в основном дольмены. В этом, вероятно, выражается тяга нэнов к закрытому для них миру мертвых[34]. Вообще карлики и другие эльфы часто страдают от неопределенности своего положения — ни живой человек, ни мертвец, ни призрак. Они страшно завидуют людям и потому вредят им. Для проказ они используют сугубо бытовые средства, подтверждая свою принципиально иную, чем у духов, природу. Среди прочего, нэны куют поддельные деньги и подбрасывают их людям. Найденные монеты превращаются затем в бобы, угольки, сухие листья. Придумав добрых фей и волшебников, сказочники наделили их дары противоположным свойством: угольки и мусор стали превращаться в золото.

Из мегалитических гробниц нэны отдают предпочтение той, что расположена на острове Гаврини (Мор-биан). Поскольку остров необитаем, живые люди не мозолят им глаза, а с мертвыми они, по-видимому, нашли общий язык. В эпоху неолита, когда была сооружена гробница, остров Гаврини соединялся с материком. Гробница на удивление хорошо сохранилась, а неподдающиеся расшифровке символы на ее камнях крестьяне с материка приписывают нэнам. Жадные карлики замаскировали карту сокровищ или защитили доступ к тайнику посредством магических знаков.

Крупнейшее в мире скопление мегалитических сооружений у города Карнак (Морбиан) населено го-риками (они же крикуны). По информации Спенса, карнакские камни называют в Бретани домом гориков. Считается, что эти крикливые малыши, несмотря на свой рост, обладают недюжинной силой и сами обработали здешние камни. В общей сложности мегалитов, высеченных из скал, около трех тысяч, поэтому недоброй шуткой представляется мнение о том, что под одним из них лежит золото. Существуют и другие версии происхождения Карнака. Любимый бриттами волшебник Мерлин стукнул посохом и обратил в камни целый римский легион. Или папа Корнелий, специально доставленный из Италии, покарал преследовавших его язычников. Представляете, какая толпа гналась за папой?

Курилы прячутся в норах и подземных ходах под развалинами замков, в частности замка в Морле (Фи-нистер). Позднейшая молва наделила их симпатией к людям. Они даже могут поделиться сокровищами, но жадничать при этом опасно — надо брать ровно столько, сколько умещается в руках, иначе получишь в ухо.

В еще большей степени подвергся фольклорной переделке образ корриганы — бесполого существа, приобретшего дополнительную женскую ипостась. Традиционные корриганы очень похожи на нэнов (возможно, это одни и те же существа, названные по-разному): темные волосы и кожа, глухие голоса, блестящие темно-красные глаза, а иногда — когти на руках и копыта на ногах. Как и нэны, корриганы обожают водить по ночам хороводы на перекрестках дорог, у источников, на пустоши, вблизи мегалитов и потому именуются ночными плясунами. В деревенских поверьях человека, который войдет в заколдованный круг и станет танцевать с карликами, ждет смерть в течение года. Но герой сказок, напротив, вежливо разговаривает с Корриганами и принимает их приглашение потанцевать, за что удостаивается вознаграждения. Антигерой, грубо отказывающий карликам или ругающий их, бывает сурово наказан.

Сказки о корриганах относятся к типу АТ 503 («Дары эльфов») или в редких случаях — к типу АТ 480 («Две девушки»). Героями первого типа являются двое мужчин, наделенных одинаковым изъяном (горб, большая шишка), но отличающиеся характерами, героинями второго — падчерица и родная дочь, две сестры и т. д.

О первом типе скажем подробнее. Обычно от героев требуется проявить смекалку, храбрость, умеренность. В сказке братьев Гримм портной и золотых дел мастер, поплясав с эльфами, получают от них угольки, превращающиеся в золото. Золотых дел мастер идет за новой порцией угольков, а в результате теряет первую и наказывается еще одним горбом (ср. с легендой о курилах). В японской сказке старик, пересилив себя, танцует в хороводе демонов и вылечивается от шишки на щеке, а его незадачливый сосед от страха валится с ног и получает вторую шишку.

Корриганы в Бретани и сиды (древнеирландские эльфы) в Ирландии не только пляшут, но и поют незамысловатую песенку: «Понедельник, вторник и среда…» Первый горбун прибавляет к ней слова: «И четверг, и пятница». Корриганы довольны продолжением и в награду избавляют героя от горба. Второй горбун, желая излечиться тем же способом, припевает: «И суббота, и воскресенье», чем вызывает гнев корриган. По их мнению, он испортил песню: «Это не в рифму!» В наказание ему прибавляют еще один горб. Не подумайте, что корриганы плохо разбираются в поэзии. Неподходящая рифма — плод фантазии сказочников, а в оригинале карлики приходили в ярость от произнесения вслух названия дня Господня, который они ненавидят.

Хоровод женщин. Миниатюра рукописи «Чудеса Востока» (XII в.)

Их гнев легко объясним, но откуда в предания о карликах угодил мотив хоровода? В «Послании индийского царя Фарасмана императору Адриану» (IX–X вв.) рассказывается о хороводе семи женщин (вероятно, по числу смертных грехов), наблюдаемом «в пределах Галлии». Это семь сестер, которые, наплевав на мессу, принялись водить хоровод вместе со своей матерью. Обеспокоенный священник дважды вынес им предупреждение. Ответа не последовало, и тогда священник пожелал девам никогда не останавливаться. Теперь они кружатся, приговаривая: «О, мы несчастные! Какое зло навлекли мы на себя, не послушавшись святого человека! Когда же наступит конец света!» Не это ли аналог песенки корриган? По версии, изложенной Мурадовой, корриганы отбывают длительное наказание, которое может быть снято тем, кто завершит песню словами: «И суббота, и воскресенье, вот закончена неделя».

Одно место в хороводе дев пустует — место матери, исчезнувшей (умершей?) после изречения проклятия священником. Две крайние девы не соединяют протянутые друг к другу руки и ждут того, кто займет вакансию (в сказках — награжденный герой). В британском варианте хоровода одна из дев в свою очередь проклинает священника, и тот застывает в неподвижности (в сказках — наказанный герой).

Автор «Послания» упоминает о нескольких хороводах, чьи участники по истечении года должны умереть. Та же участь ждала человека, занявшего место матери, в полном соответствии с бретонскими данными о хороводе карликов. Не потому ли в фольклоре Бретани появились отнюдь не уродливые корриганы-женщины, заманивающие в свой хоровод юношей?

Хоровод семи дев был описан в многочисленных рукописях «Чудес Востока», чьи авторы также помещали его в Галлию. Взаимосвязь с рассказами о карликах и эльфах очевидна. По заключению М.Р. Джеймса, хоровод дев представлял собой этиологическую легенду о каменных кругах и других кельтских мегалитах. Но ведь их возникновение объясняют и плясками эльфов. Кто же возник первым — средневековые девы или карлики?

Проповедники Средних веков безоговорочно осуждали народные гулянья. По словам Жака де Витри, «хоровод есть круг, центром коего является дьявол. Все движутся в нем влево, направляясь к вечной погибели. Когда нога прижимается к ноге или рука женщины касается руки мужчины, вспыхивает дьявольский огонь». «Дьявол — изобретатель хороводов и танцев, их верховод и покровитель», — утверждал Этьен де Бурбон. «Примеры» XI–XIII вв. содержат ряд случаев наказания грешников, водивших хоровод на кладбище или в церкви. Девицы, устраивавшие неистовые пляски на Троицын день, были превращены небесным громом в камни, стоящие кругом на берегу реки Мечи около Тулы.

Вот почему священник осудил семь дев. Осуждение могло быть перенесено на демонических карликов из легенд. Раз они от дьявола, значит, им на роду написано водить хороводы. Но позицией Церкви не объяснишь общеевропейские предания о существах, вовлекающих людей в свои пляски. Скорее Церковь, зная об их манерах, прокляла аналогичные развлечения своей паствы. Скажем, сербские вилы жестоко мстят тем смертным, которые подсмотрели за их танцем. Завидев юношу, они подхватывают его и кружат до тех пор, пока он не испустит дух, но иногда в награду за неутомимость и плясовой талант научают его мудрости[35]. Болгарские самодивы поют и пляшут по лугам, оставляя на траве утоптанные круги. Приблизившегося к хороводу человека они убивают или лишают языка и памяти.

Бретонцам знакомы ночные танцоры помимо Корриган. Колдуны и колдуньи обычно водят хороводы вокруг костра, а в Бур-де-Конт (Иль и Вилен) они отплясывают вокруг старинного креста и поют: «Через изгороди, кусты пронесем тебя туда, где живешь обычно ты». Уставший прохожий, решив воспользоваться магическим сервисом, вступает в круг и начинает вдруг носиться как ошпаренный по лесам и полям, сшибая изгороди, пока не прибегает домой весь в крови. Если же он догадается изменить слова песни на «минуя изгороди, кусты», его отнесут домой с комфортом.

Человек и семь смертных грехов. Деталь убранства часовни в Сен-Лери (XV в.). Тоже в своем роде хоровод

На вершинах около Кестамбера (Морбиан) есть участки круглой формы, изрытые и истоптанные. Их называют Лужайками колдунов. Там они танцуют, взявшись за руки, и зазывают случайных наблюдателей. Дать отпор им нетрудно — надо лишь перекреститься, и веселая компания разбежится или провалится с треском. При этом круги, оставшиеся от колдовских хороводов, могут принести пользу. Стоит вбежать в такой круг, когда за тобой гонится зверь или — что совсем уж нелогично — слуга дьявола, и тебя не тронут. Колдуны подражают эльфам и другим плясунам древности, но в итоге получается не преемственность традиций, а фарс, как, собственно, и вся современная магия.

Порядка ради надо сказать пару слов о Корриганах — женщинах. Кроме склонности к ночным хороводам, они ничем не напоминают своих… не могу подобрать слова. Ни в мужья, ни в партнеры корриганы-карлики не годятся, у женщин нет с ними абсолютно никаких взаимоотношений. Зато они выслеживают сеньоров и графов, завернувших в волшебный лес или к чудесному колодцу. Видимо, корригана женского пола — это бретонский вариант злой феи из куртуазной литературы[36]. Или дальняя родственница германских нике, преследующих людей ради приобщения к вечной жизни.

Волосы сияют белизной или золотятся, губы похотливо улыбаются, глаза призывно сверкают — такова сидящая у воды корригана (вид одежды не уточняется, возможно, ее совсем нет). Там, где только что росли деревья, рыцарю мерещатся пышные апартаменты.

Потеряв голову, он склоняется к ногам красавицы или, осмелев, припадает к ее груди, но вместо благоухающей мягкости ощущает подозрительную шероховатость. Он поднимает глаза и — сюрприз! Ему скалит зубы морщинистая старуха.

Подобный казус случился с правителем Нанна и даже с самим маркграфом Роландом. Правитель проявил недюжинную стойкость и отказал в ласках красноглазой корригане, расчесывающей у колодца свои золотые волосы. Оскорбленная корригана отомстила — в лучший мир отправился и он сам, и его молодая супруга. А вот Роланд едва не расцеловался с прекрасной незнакомкой, возлежавшей на кушетке в роскошном замке. Первые лучи солнца, пробившиеся сквозь ветви деревьев, положили конец видению - стены замка растаяли, девушка обернулась старухой и, выругавшись на прощание, убежала в чащу.

Ночные прачки

Призрачные женщины, стирающие по ночам белье в пруду или ручье, встречаются не только в Бретани, но и по всей Европе. Однако именно бретонские ночные прачки служат связующим звеном между древними поверьями и их последующей трактовкой. Древнейший мотив — женщина на берегу, предсказывающая смерть тому, кто окажется рядом, а по некоторым данным, сама несущая смерть. Позднейший — стирка белья, привлечение к ней человека и удушение его бельем.

Ночные прачки. Картина Ж. Даржена (1861). Типично бретонское представление об этих демонах

В темное время суток на том самом месте, где днем слышались возгласы и смех крестьянок, полощущих белье и выколачивающих его вальками, рассаживаются зловещие белые (или зеленые) фигуры с перепончатыми лапами. Если случайный путник чересчур долго глядит на этих тварей или заводит с ними беседу, они хватают его, душат или затаскивают в воду. Иногда подобно корриганам прачки стараются вовлечь наблюдателя в свой круг и, выжимая с его помощью белье, ломают ему руки (по другой версии, наказывают тех, кто отказывается помочь).

На первый взгляд белье — главный атрибут ночных чудовищ. Славянские русалки, тоже снабженные птичьими лапами, расстилают возле источников холсты и полотна или моют их в ключевой воде. Белые морские жены и никсы германцев и белые панны чехов моют сорочки, развешивают в лесу ткани. Белая женщина, известная многим народам вестница смерти, занимается стиркой белья так же, как ирландская банши, стук валька которой, доносящийся с реки, совпадает по смыслу с ее жутким криком. Банши может придушить бельем какого-нибудь зеваку или болтуна, а галицкие и польские лисунки используют для этого свои крупные отвислые груди, заменяющие им вальки. В число прачек входят баварские ведьмы, литовские лаумы, славянские вештицы.

Несмотря на ужас от встречи с прачками, столь бытовая подробность, как стирка, настраивает многих на поэтический лад. Афанасьев уподобляет одежды, сорочки и ткани облачным покровам, которые полощут в дождевой воде небесные жены. То, что эти жены бьют и душат людей, его не смущает: ну, гроза прогремит или наводнение случится — вот и все несчастья!

Прагматики объясняют страх перед прачками мужскими проказами — мол, не любили женщины, когда им мешали, поэтому ходили стирать по ночам и наказывали тех, кто за ними подглядывал. Но тогда бы прачки использовали в качестве оружия деревянные вальки, а не белье и гонялись бы с ними за назойливым мужчинкой, как менады за Орфеем. Соглядатайством, кстати, объясняют и феномен русалок. Из кустов добрый молодец наблюдал за купающимися девицами, а те, понятно, выражали недовольство. Есть в такой версии своя поэзия, вот только настоящая русалка — это не обнаженная купальщица с соблазнительными формами, а склизкое пугало, норовящее усесться на ветку, нависающую над водой, и ухнуть оттуда на молодецкую головушку.

Давным-давно прачки полоскали в воде не простыню, а вещь, непосредственно связующую их со смертью: выпачканную в крови одежду и окровавленные внутренности. В саге «Разрушение дома Да Хока» женщина по имени Бадб, стоящая на одной ноге и прикрывающая один глаз (знак принадлежности к обоим мирам), моет в реке сбрую короля Кормака, и вода окрашивается кровью и сукровицей. Встреча с Бадб предвещает гибель короля. В поздней версии «Смерти Кухулина» гибель героя знаменует полоскание в воде его изрубленных доспехов. В саге из цикла Финна Мак Кумала женщина по имени Морриган полощет у брода «окровавленную добычу»:

Есть вокруг нас напрасно много добычи, что обагрена удачей, ужасны кишки огромные, которые мыла Морриган… много добычи она мыла, ужасным смехом она смеялась.

Это всего лишь знаки и предвестия, но вот в повести «Победа Турлохов» нам встретится намек на магические действия кровавой прачки. Спешащий на битву с норманнами Доннха О’Браен замечает старуху, моющую в озере отрубленные головы и кишки. По ее словам, останки принадлежат Доннхе и его воинам, коим суждено погибнуть в предстоящем сражении. Доннха интерпретирует старухину стирку как магический акт, долженствующий помочь его врагам.

Далекие от политики бретонцы тем не менее знали об ирландских прачках. В их фольклоре они не только предвещают чью-либо смерть (прачки могут стирать саван), но и сами исполняют пророчество. Им близка шотландская баннихе (буквально «женщина мытья») или маленькая прачка у реки, стирающая в безлюдных местах окровавленную одежду того, кому суждено вскоре умереть. Она небольшого роста, в зеленом платье, с красными перепончатыми ногами. Заметивший прачку неизбежно будет задушен ею при помощи куска мокрой ткани. Ей хватит сил, чтобы исхлестать мокрым бельем человека и парализовать его конечности.

Так ведут себя существа, пребывающие на границе между жизнью и смертью. Они должны бы, как Бадб, прикрывать глаз и прыгать на одной ноге, но, в сущности, кромки воды достаточно: по замечанию Михайловой, кромка свидетельствует о промежуточности их положения — ни на воде, ни на суше. А мотив стирки белья вторичен — чем же еще заниматься этому существу на речном берегу?

Смерть. Картина Я. Розенталса (1897).

Белая женщина — близкая родственница ночных прачек

Вероятно, белье было выдумано, чтобы смягчить впечатление от встречи с береговыми демонами. Своим жертвам они и впрямь могли показаться прачками. Поди разбери, чем тебя душат — простынями, грудями или кишками. К белью добавились иные детали, вписывающиеся в две выявленные в предыдущих главах тенденции. Как и Анку, ночных прачек решили очеловечить. Это профессионалки, несущие наказание за жадность и нерадивость при стирке белья бедняков, или матери, проклятые за убийство младенцев. А шотландская прачка умерла при родах, не исполнив свою главную работу — стирать детские пеленки. Она выполняет ее после смерти. Таким образом, перед ней поставлена тяжелейшая задача — попробуй-ка задушить подгузником взрослого мужчину!

Вторая тенденция — меркантилизм. Герой сказок жаждет богатства и исцеления, даруемых Корриганами, а с ночными прачками можно поиграть в вопросы-ответы. Если встать между бан-нихе и кромкой воды, она исполнит любые три желания. А того, кто припадет к ее дряблой груди и пососет, прачка назовет приемным сыном и станет ему помогать. Дерзайте, потомки кельтов!

Тварь на луне

«Самое дивное в Бретани — это луна, восходящая над землей, а на рассвете погружающаяся в море. Волею Бога луна — владычица бездны…» — писал Франсуа Рене де Шатобриан, один из славных уроженцев Бретани. Бретонская луна и вправду сродни бездне. Она не только красива, но и смертельно опасна. В Южной Бретани говорят о луне как об источнике яда, изливаемого на воды, — вот почему над колодцами устанавливают крышу. Водное зеркало, отражающее полночное светило, демонстрирует гадающему человеку его истинное лицо — череп без кожи, и он понимает, что смерть близка.

В луну превращаются мертвые головы, а они отнюдь не беспомощны. Если в мифах туземцев головалуна вызывает женские менструации, то в Бретани она может служить причиной беременности (косвенное свидетельство производительной силы мертвой головы). В Морле полагают, что женщина, повернувшаяся лицом в сторону лунного диска, рискует дать жизнь какому-нибудь чудовищу. Но не всегда луна ассоциируется с круглой головой. Напротив, сильнейшую опасность представляет рогатая луна, то есть луна в первой четверти или на ущербе. Глядящая на нее девушка может зачать от лунной силы, а рожденные ею «дети луны» сделаются лунатиками.

Луна не зря снабжена рогами — девушка, вероятно, беременеет не от самого светила, а от существа, на нем обитающего. В Европе его называют человеком на луне, но в Бретани у него растут рога — это дьявол, по одной из версий, отправленный на луну выстрелом из пушки. Лунный дьявол берет на вилы тех, кого он собирается кинуть в печь, а топит он ее хворостом, который собирает и вяжет. Сбором хвороста занимается и лунный человек, но есть ли основания величать его дьяволом?

Вроде бы он безобиден, хотя и грешен. По приказу Моисея сыны Израилевы побили его камнями за то, что он собирал дрова в день субботы (Числ. 15: 32–36), а потом Господь поселил его на луне и обрек носить вязанку до конца времен. Средневековые христиане практически ничего не изменили в легенде, убрав лишь камни и заменив субботу воскресеньем. Затем под легенду подвели морально-этическую базу. Человек наказывается не за пренебрежение воскресной службой, а за банальное воровство. По разным версиям, он воровал дрова, которыми топил печь; капусту, которой кормил овец; овец, которых приманивал капустой. Иногда человека подменяет столь же вороватый карлик или великан, а Данте называет лунного жителя Каином (Рай 2: 49–51; Ад, 20: 124–127):

Но нам пора; коснулся рубежа Двух полусфер и за Севильей в волны Нисходит Каин, хворост свой держа, А месяц был уж прошлой ночью полный…

Кандидатура Каина была впоследствии отвергнута из-за возникшей путаницы с его братом-пастухом. Во-первых, хворост Каину ни к чему, скорее он держал бы в руках «плоды земли», то есть капусту или овец, украденных у Авеля. Во-вторых, голова Авеля уже заняла место на ночном небосклоне, и было бы нелепо ссылать на нее убийцу, чтобы он там топтался. Каина пробовали заменить Исааком, обреченным отцом на заклание и несущим дрова для жертвенного костра, но тогда отпадал мотив наказания.

Еще большую сумятицу внес Шекспир, снабдивший лунного человека собакой и терновым кустом («Сон в летнюю ночь», «Буря»). О Каине больше не вспоминали, хотя кое-кто счел колючий терн «даром» преступника Богу. Было решено, что куст там для хвороста, который должен вечно собирать человек, терн — для колючек, чтобы ему несладко собиралось. А собака откуда? Может, она помогала хозяину угонять овец? Кроме шекспировских пьес, С. Баринг-Гоулд обнаружил лунную собаку на старинной девонширской кроне.

В настоящее время лунного человека отправили на давно заслуженный отдых. Ему подобрали столько напарников, что ими можно заселить всю Солнечную систему. Бытуют две гипотезы о происхождении лунного жителя. Первая очень проста: древние люди наблюдали за лунными пятнами и кратерами и фантазировали кто во что горазд. Вторая гипотеза базируется на метеорологических измышлениях мифологов XIX столетия. Согласно ей, наши предки задали нам задачку, зашифровав свои познания о фазах луны и их влиянии на осадки и морские приливы. Естественно, сторонники обеих гипотез уверены, что на луне не живут никакие живые существа, кроме инопланетян, которых там тоже нет.

Вторая гипотеза, несмотря на свою привлекательность, здорово хромает. Она построена на одном-единственном и далеко не самом древнем скандинавском мифе о двух детях, отправившихся за водой. В «Видении Гюльви» рассказывается, как месяц «взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг». С тех пор «дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли»[37]. Имя Хьюки происходит от глагола «собираться, увеличиваться», а имя Биль — от глагола «распадаться, исчезать». Дети олицетворяют молодой месяц и месяц на ущербе. Вода, которую они несут, символизирует дожди, зависящие от фаз луны, ведро Сэг — море с его приливами и отливами, а коромысло Симуль — лунный луч.

В обширном собрании мифов о луне отыщется несколько параллелей парочке с ведром. В фольклоре одной из областей Германии мужчину на луне, некогда устилавшего колючками дорогу в церковь, сопровождает женщина, взбивавшая масло в воскресный день. Он держит в руках традиционную вязанку, она — маслобойку. В мифе угров на луне поселились двое хвастливых детей. Они пошли к водоему при взошедшем месяце и стали похваляться тем, что имеют, — водой и рыбой. Месяц взял и поднял их к себе. Не понимаю — он что, рассердился или сам захотел отведать рыбки? Очевидно, дидактический аспект здесь не развит, в отличие от рассказа о немецких вредителях. А Хьюки и Биля подняли на небо просто так! И лишь в алеутском сказании двое ребятишек, идущих за водой, отзываются о луне непочтительно, и та решает поучить их манерам.

Шведы, пересказывая старинную сагу, угадывают в фигурах на луне мальчика и девочку, хотя Хьюки и Биль — мужские имена. Пара из параллельных мифов также бывает разнополой. Разнополы и герои английского детского стишка «Джек и Джилл», чьи имена считаются модификацией Хьюки и Биля:

Джек и Джилл пошли на холм Принести ведро воды. Джек упал и разбил корону, А Джилл последовала за ним кувырком.

В этом роковом падении, в свою очередь, видят убывание лунных пятен, хотя луна в стишке отсутствует. Из-за упавшей короны политически озабоченные граждане окрестили неуклюжую парочку Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. Однако стишок был известен в Англии задолго до французской революции. А в его исходной версии, похоже, фигурировали два мальчика (они несут ведро на гравюре 1765 г.).