Ужасы французской Бретани

В сфере народных суеверий мы наконец-то встретим подлинные головы-дарительницы. Древнеримские врачи советовали пациентам пить воду или лекарство из черепа умершего человека. Знатокам из народа был известен способ исцеления с помощью мертвой головы по принципу: «Как не болит у мертвого, так пусть не болит у живого». Подобными заговорами лечили зубную боль, ну а при болях в суставах, полагаю, требовалась не голова, а весь скелет. В средневековых монастырях были зафиксированы несколько случаев питья воды из черепа святого ради благословения и исцеления от болезней. Но сами черепа не наделялись высшей чудотворной силой в сравнении с другими мощами, исцеления от которых совершались гораздо чаще.

Здесь уместно вспомнить о чаше Грааля, точнее — об одном из ее вариантов, содержащем мертвую голову. В повести «Передур, сын Эвраука» из цикла «Мабиногион» герой, очутившийся в типичном замке Грааля, беседует с хромым стариком и наблюдает сопровождаемое горестным плачем шествие слуг, несущих громадное копье, с которого стекает кровь, и блюдо, на котором лежит окровавленная человеческая голова. Если счесть это блюдо чашей Грааля в ее традиционном понимании дарительницы телесного и духовного здоровья, то лежащая в нем голова — бесспорное доказательство кельтского «культа».

Однако, по верному замечанию Т. Роллестона, история Передура, несмотря на его имя[14], — это история о Граале без Грааля. Впоследствии старец, оказавшийся дядей героя, объясняет ему, что голова на блюде принадлежала двоюродному брату Передура. Он был убит, а старец ранен глостерскими ведьмами, использовавшими то самое копье. Передур был призван отомстить за их страдания и доказать свою храбрость, что он и сделал, уничтожив ведьм при поддержке короля Артура.

Иными словами, мы вновь имеем дело с банальным мщением врагу и эксплуатацией отрубленной головы в целях пропаганды. Если не ошибаюсь, первым, кто связал Грааль с чашей Тайной вечери и придал ему статус христианской святыни, был Гелинанд из Фруамона (1160–1237). После чего вспомнили о блюде Переду-ра и ничтоже сумняшеся обозвали его содержимое головой Иоанна Крестителя. Конечно, чудодейственные свойства остальных кельтских сосудов историей Пере-дура не опровергаются, вот только с мертвыми головами эти сосуды никак не связаны[15].

Чудесные дары — привилегия голов из народных сказок. Кроме черепов, которые просят оказать им погребальные услуги, интересны три головы, плавающие в колодце или источнике, из сказок типа 480 по классификации Аарне-Томпсона (АТ). Трудолюбивую девушку они одаряют, а ленивую наказывают. По идее эти головы не должны чувствовать себя спокойно, ведь они не погребены.

Сравним их с головой ирландского бога колодцев Нехтана. Одна из саг рассказывает о его схватке с воином Мак Кехтом. Нехтана убивают, отрезают голову и опускают ее в колодец, а тело выбрасывают в соседнюю реку. В позднейших версиях безголовое тело Нехтана каждый раз в полнолуние выходит из реки и ищет свою голову. Эта деталь лишняя, меры предосторожности были приняты убийцами. Голову бросили в воду, чтобы вода послужила ей препятствием, ведь водная преграда непреодолима для гостей из иного мира. Голову Орфея пришлось зарывать именно потому, что ее извлекли из воды.

Женщина с черепом. Фрагмент тимпана собора в Сантьяго де Компостела (Испания, XII в.)

Если головы обезврежены (в норвежской сказке они «огромные и страшные»), почему героиня пользуется их услугами? Потому что она — будущая колдунья, как я показал в книге «Страшные немецкие сказки». Она достает головы из воды, причесывает их и кладет на песок, то есть помогает им проникнуть в мир людей. Она действует из тех же побуждений, что и ирландцы, приходящие к колодцу послушать советы головы Нехтана. Голова бога и сказочные головы, по сути, превращаются в идолов.

Афанасьев соотносил водные головы с рыбами — дарительницами. В целом это сопоставление неверно, ведь рыба имеет свою символику, но в ряде функций они с головой сходятся. Съеденная рыба оплодотворяет чрево бездетной жены и одаряет ее чадородием. На такое способна и голова без тела. В славянском фольклоре это очень нехорошая голова — она не плавает, а валяется на земле или, того хуже, катается по ней, сыпля угрозами. Увидавшие ее русские девицы беременеют, а сербский царь подбирает ее и сжигает. Но вместо того чтобы развеять пепел, он бережно его хранит, а его дочь, случайно лизнув незнакомый порошок, рожает сына, отнимающего у деда царство. Рыба — древний фаллический символ, но как сюда попала голова, для меня загадка.

Впрочем, Средневековье сохранило для нас ряд любвеобильных голов. В сборнике нравоучительных легенд «Римские деяния» хозяин замка регулярно заставляет свою неверную жену пить из чаши, изготовленной из черепа ее бывшего возлюбленного, «чтобы она не забывала о прегрешении, которое совершила». На тимпане паломнического собора в Сантьяго-де-Компостела (Испания) показана восседающая на троне полуголая женщина, которая держит в руках голову любовника, «отрубленную ее мужем» (есть и другие, аллегорические трактовки этой фигуры). Возможный намек на внебрачную связь содержит капитель церкви Сен-Лимин де Тюре (Пюи-де-Дом). Пара в свадебных нарядах держится за руки, а сбоку помещена голова, выплевывающая змей, одна из которых вцепилась в юбку женщины. Позади головы стоит еще один мужчина.

Голова-соблазнительница. Капитель церкви Сен-Лимин де Тюре (1150–1170)

С натяжкой к головам — дарительницам можно отнести головы, исполняющие функцию апотропея. Апотро-пей символизирует то самое зло, которое он призван отпугнуть. Этот «зеркальный» принцип справедлив и для жизни, и для искусства. В жизни мертвые головы людей и животных клались в фундамент возводящегося здания или замуровывались в его кладку. Древнейший пример такого обряда — ведийская агничаяна, буквально «складывание (кирпичей для алтаря) огня». В жертву приносили четырех животных и одного человека, после чего их головы замуровывали в первой кладке. В Европе с приходом христианства строительные жертвоприношения постепенно отмирают, но еще долго муссируются слухи о черепах и останках, обнаруженных в стенах и под полом кремлей, замков, церквей.

Волхв Богумил приписывает голове-оберегу значение «метки смерти». Раз смерть побывала в этом доме, делать ей здесь больше нечего. Вариант из сказок: раз это жилище демона, уничтожившего столько людей (черепа на тыне), значит, для нежити оно «свое» и вредить в нем некому. Но не сами ли мертвые головы являются нежитью и обманывают своих пришлых коллег, думающих, что место уже занято? Вариант: коллеги пугаются, видя, как с ними здесь поступают — обезвреживают, скрыв в земле или кладке, или насаживают на кол. Предположение отнюдь не фантастическое. Вспомним, что в искусстве апотропеями зачастую служат скульптуры чудовищ и демонов, глядя на которые настоящие демоны пугаются сами. Дьявольские личины (горгульи, маскароны) играли ведущую роль в декоре фасадов на протяжении многих веков, и лишь в эпоху барокко и классицизма они уступили первенство львиным мордам и женским личикам.

Головы могут отпугивать и своих бывших носителей. Любопытный пример такого их применения приводит Д.К. Зеленин. В Курской губернии отдельно хранимую голову ногайского великана катали вокруг памятника, поставленного на месте его убийства. Тем самым куряне образовывали магический круг, черту которого ходячий мертвец пересечь не мог. Склонность великана к посмертным хождениям подтверждают события, происшедшие сразу после убийства. Когда голову отрубили, она упала на землю и стала кататься, невнятно бормоча, вокруг стоящего посреди лога тела. Подобным головам посвящена следующая рубрика.

Голова беспокойная

Обычно при встрече с мертвой ГОЛОВОЙ, люди теряются. Они не знают, что делать — огорчаться или радоваться, убегать прочь или предпринимать какие-то действия. Голова же ведет себя неспокойно. Ни жертв, ни поклонения она не требует, ничего не дарит и никого не обижает, но просит себя похоронить (или не хоронить), приставить к телу, что-то говорит, поет или пророчествует.

Когда демон Раху хитростью добыл напиток бессмертия, Вишну отсек ему голову. Но поскольку напиток уже подействовал, голова, подброшенная в небеса, начала кричать о справедливости и требовать помощи, а туловище упало на землю и стало кататься по ней, руша леса и горы. На небо угодила и голова Авеля, отрубленная Каином. Она превратилась в луну. Согласно прикарпатской легенде, луна — это голова безымянного человека, убитого своим братом. В мифологии ацтеков луной обернулась голова богини іхоиольшауки, планировавшей убийство своей матери. Голову отрубил и закинул на небо брат Койольшауки, а тело сестры он расчленил и бросил в глубокое ущелье. В виде человеческих голов, надувших щеки, изображались также ветры и грозовые тучи. То ли сыграло роль представление неба чьей-то лысиной, то ли непогода и буря навели на мысль о беспокойных мертвецах.

К. Г. Юнг пишет о харранитах, которые заманивали в храмовый чертог светловолосого юношу, погружали его в чан с кунжутным маслом и после сорокадневного откармливания смоквами отрубали ему голову. Голову окуривали благовониями, и она начинала предсказывать засухи и урожаи, смену династий и иные грядущие события. На месте харранитов я бы держался от такой головы подальше. Дело в том, что большинство мертвых голов предсказывают одни несчастья.

Флегонт из Траллеса поведал сразу о двух таких головах. Первая из них принадлежала обезумевшему военачальнику Публию. Будучи физически крепким, он влез на дерево и огорошил своих воинов известием о том, что сегодня его растерзает рыжий волк. «Волки по деревьям не лазают!» — удивились воины. Но Публий не пожелал ничего слушать и велел всем уйти. Дважды просить не пришлось, так как из лесу действительно выбежал волк. Публий спрыгнул с дерева и кинулся к зверю с распростертыми объятиями. Волк управился с ним за считаные минуты, оставив одну голову. Естественно, воины решили похоронить ее, но голова открыла рот и заговорила стихами, коими покойник отроду не разговаривал. Стихи были довольно невразумительны. Голова уверяла, что бог Арес разрушит каменные башни, низвергнет стены, пошлет многих бойцов в черную бездну, а их жен и детей увезет в Азию. Новоявленный пророк ссылался на Аполлона и запрещал прикасаться к своей «священной голове», но воины, конечно, ее зарыли и на всякий случай поставили на могиле жертвенник и храм Аполлона. Но принятые меры не помогли. «Сбылось все, что предсказал Публий», — заключает Флегонт, вникнувший в потаенный смысл стихов.

Второй безумец по имени Поликрит явился после смерти жителям Этолии и потребовал отдать ему сына-гермафродита, рожденного его вдовой. Люди были ошеломлены — на них свалились две напасти разом: гермафродит и привидение, — а Поликрит тем временем снабдил их третьей. Он схватил ребенка и поступил с ним точно так же, как волк с Публием. После исчезновения чадолюбивого папаши упавшая на землю голова ребенка обратилась к горожанам с просьбой не зарывать ее в землю, не ходить в святилище Аполлона, не приносить ему жертв и вообще убраться из Этолии. На мой взгляд, эта просьба выдает голову с головой. Но этолийцы растерялись и, вместо того чтобы закопать голову и очиститься в святилище, выставили ее на рыночной площади. Голова сбросила маску благодетеля и, захлебываясь от ярости, возвестила о поражении этолийцев в битве с соседями, которое вскоре и подтвердилось.

Череп, принадлежавший языческому жрецу, вступает в беседу с Макарием Великим («Речения старцев»), жалуясь на беспорядки в аду. В хронике Петра из Дусбурга отрубленная голова разбойника молит Деву Марию о возможности исповедоваться (Хроника земли Прусской, 4: 92). Эта история повторяется в одном из средневековых «примеров», но приглашенный священник отказывается исповедовать голову, пока она не будет приставлена к туловищу. Труп оживает, таинство вершится, и разбойник умирает по-христиански. В другом «примере» головы христиан, отрубленные язычниками и водруженные ими на стену в знак победы, воспевают чистыми и звонкими голосами: «Слава в вышних Богу!» Язычники приходят в ужас[16]. Их чувства понятны, а вот автор «примера» явно переборщил с благочестием.

Очередного средневекового Орфея мы отыщем в голландской версии (XIII в.) сказания о демоническом рыцаре-убийце (подробности — в книге о немецких сказках). Убийца заманивает принцессу магическим пением. Хитростью заглушив пение, принцесса отрубает маньяку голову, но голова не умолкает и просит, чтобы девушка протрубила в рог, известив всех о трагедии, или взяла горшок с целебной мазью и натерла окровавленную шею. Принцесса так не поступает, но ополаскивает голову в ручье (!) и привозит ее в замок на праздничный пир. Дальнейшая судьба головы неизвестна.

Ирландец Суалтайм тщетно старается мобилизовать воинов короля Конхобара. В гневе он разворачивается, чтобы уехать, и выскользнувший из его руки щит сносит ему голову. Голова, как ни в чем не бывало, продолжает свои призывы. «Не в меру громко кричит он», — замечает недовольный Конхобар и велит водрузить голову на каменный столб в надежде, что она успокоится. Но та не умолкает, пока не добивается своего («Повесть Фиакалглео Финтан»). В саге «Разрушение дома Да Дерга» Мак Кехт вырывает из рук злодеев голову короля Конайре, скончавшегося от жажды. Потом он льет воду в рот и на затылок Конайре, а голова отверзает уста и восславляет его деяние.

Пастухи и рогатые головы. Капитель церкви Сен-Остремуан де Исуар (XII в.)

И вновь вода служит альтернативой подземной могиле, хотя в случае Конайре она еще и утоляет жажду. В русской быличке мужик, обнаружив в погребе бесхозный череп, сразу же швыряет его в реку, но тот истошно вопит по ночам, и его приходится закопать на кладбище. В ирландских сагах аналогичную земле и воде роль играет камень (каменный столб), о котором скажем позднее.

Головы, выпускающие драконов. Капитель церкви Сен-Филибер де Турню (XII в.)

В романском искусстве подавляющее большинство голов, лишенных тел, принадлежат грешникам. По верному замечанию Проппа, сославшегося на античные геммы с изображением бородатых голов, древнее представление о голове, высовывающейся из земли, есть представление о беспокойном мертвеце. В христианской интерпретации — это не обретший покоя грешник. Такие головы лежат под ногами овернских пастухов с овцами, пародирующих Меркурия. В других случаях птицы терзают головы когтями, а львы, символизирующие либо карающую силу Господа, либо власть дьявола, попирают их лапами по примеру галльского чудовища-антропофага. Из ртов человеческих голов и демонических масок вылезают змеи и драконы, служащие символами лжи, богохульства или соблазна. Бесы и антропоморфные чудовища мучают головы в аду или дергают их за бороду и за волосы.

Голова может символизировать человеческую душу, например в сцене ее взвешивания ангелом и бесом. Изредка голову с драконами можно трактовать как бога Одина с его зловещими воронами. До сих пор не разгадана тайна голов, выпускающих изо рта листву или окруженных листьями, — так называемого Зеленого человека. Подробнее обо всех этих головах можно прочесть в книге о романских мастерах.

В рубрике беспокойных голов мы впервые вступаем в мир бретонского фольклора, ибо ни идолов, ни дарительниц в Бретани нет. Около половины тамошних преданий об отрубленных головах посвящены безголовым трупам, носящим в руках собственную голову. Львиная доля из них — христианские святые, окрещенные кефалофорами. Наибольшей известностью пользуются святые Тремер (убит отцом), Мелю (убит братом), Нояла (убита тираном) и Од (убита братом, впоследствии раскаявшимся и ставшим святым Танги из Локмаже). Они переносят свои головы с места на место без конкретной цели, за исключением Од, умоляющей причастить ее Святыми Дарами перед кончиной. Святой Бьези (убит правителем) путешествует с разрубленной надвое головой, оставшейся у него на плечах.

Волхв Богумил возводит всех кефалофоров к святому Дионисию, епископу Парижа, чья мученическая смерть описана в «Страстях святых Дионисия, Рустика и Елевферия» (около 600 г.), а Дионисия в свою очередь — к голове статуи Диониса из моря у Лесбоса. Однако мы видели, что сведения о древнегреческих головах противоречивы, и если кого-то и спутали с кем-то, так это самого Диониса с Орфеем. Парижский епископ получил свое имя не от языческого бога, а от библейского Дионисия Ареопагита, которому по ошибке приписали «Ареопагитики», чрезвычайно популярное догматическое сочинение V–VI вв.

Зеленый человек. Фрагмент купели в Ньюпорте (Уэльс, XII в.)

Да и голову первым взял в руки отнюдь не Дионисий, а мученики Иувентин и Максимин из проповеди Иоанна Златоуста. Двое этих святых, «неся на руках отсеченные головы свои и выставляя их на вид, легко могут получить все, чего ни пожелают, от Царя Небесного». Говоря о необходимости почитания мучеников, Златоуст не наделяет их головы сакральными свойствами, а голове Иоанна Крестителя приписывает «голос, не ушами слышимый, но охватывающий совесть убийц». Именно этим и она, и головы Иувентина и Максимина «страшны для дьявола». Христианского культа голов из этого вывести нельзя — головы святых воздействуют психологически, как головы воинов на кельтов или головы путешественников на донестров.

Статуя святого Тремера (XVI в.) из музея города Кемпер

С)

Тем не менее поведение некоторых кефалофоров отличалось странностями. Тот же Дионисий омывает свою поющую псалмы голову в ручье, а святой Домнион, неся свою отрубленную голову, переходит реку. Тела мучеников из Фиваидского легиона, будучи брошенными палачами в реку, достигают берега, выходят из воды и идут с головами в руках. В одной из редакций «Слова о Меркурии Смоленском» несущему свою голову святому попадается навстречу девица, идущая по воду с коромыслом, которая ругает его последними словами. Связь с водой упорно сохраняется, а русская девица не так уж не права: нечего расхаживать по земле в столь непотребном виде!

«Держать свою голову в руках к добру бездетному и холостому или ждущему возвращения отлучившегося», — утверждает Артемидор. Фраза эта мне не совсем понятна, но «возвращение отлучившегося» наводит на определенные мысли. Об одном из таких «возвращений» рассказано в саге «Пир Брикрена». С героями состязается незнакомый великан (по разным версиям, король Ку Рои или демон из озера). Великан предлагает обменяться любезностями: кто-нибудь из героев отрубит голову ему, а он в ответ отрубит голову герою. Странно, что при столь богатом опыте встреч с мертвецами и их головами никто из ирландцев не заподозрил подвох. Великан забирает свою отрубленную голову и спокойно уходит (погружается в воду). На следующий день он возвращается с головой на плечах и требует исполнить договор. Кухулин опускает голову на плаху, а великан, покривлявшись, нарочно промахивается и называет его храбрейшим из всех. В поэме XIV в. «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» этот сюжет получил куртуазную обработку, а отрубленная голова великана обрела голос.

«Если кто при этом приводит голову в лучший вид, то ему удастся уладить свои неприятности и справиться с разными житейскими трудностями», — продолжает Артемидор. В связи с этим вспоминается ведьма из русской сказки, приводящая в лучший вид свою голову: «Сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место»[17]. Увы, с житейскими трудностями ведьме справиться не удалось: ей забили в грудь осиновый кол и зарыли в землю. Зато с ними легко справлялся мужичок, утолявший жажду с помощью снятой с головы черепушки, которой он черпал воду (вода нас уже не удивляет).

Наконец, «то же самое (улаживание неприятностей. — А.В.) значит, если видишь, будто держишь свою голову в руках и в то же время другая остается на природном своем месте». В таком виде изображается первый сербский святой — князь Иоанн Владимир. Он не уладил земных неприятностей, будучи казненным болгарами, но обрел небесный венец. А святой Кутберт, апостол Шотландии, держит в руках не свою, а чужую голову — голову святого Освальда, короля Нортумбрии. Она была помещена в гроб Кутберта на острове Линдисфарн, а затем вместе с его мощами перенесена в Дарем.

Из бретонских легенд, посвященных беспокойным головам, отметим истории Морвана, Комора Проклятого и Фонтенеля. Морван правил королевством Бретань в годы сопротивления его жителей слабеющей империи Карла Великого. Кончил он плохо, будучи умерщвленным королевским конюхом во время переговоров с франками. В легенде Морван заявляется с отрубленной головой, демонически вращающей глазами, к хижине отшельника. Он не питает иллюзий на свой счет, называя себя «всего лишь призраком» и требуя вернуть голову на место. Вначале отшельник гонит Морвана прочь, но потом, сжалившись, приставляет голову к плечам со словами: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа я возвращаю тебе твою голову, сын мой». Морван оживает, а отшельник накладывает на него епитимью: носить на шее свинцовый ошейник, замкнутый на замок, и ежедневно доставлять воду из колодца, расположенного на вершине горы.

Статуя святой Ноялы (XV в.) внутри фонтана в Нуаялъ-Понтиви

В истории Комора Проклятого (см. книгу о сказках) мертвая голова используется в целях устрашения. Святой Гильдас, управляющий безголовым трупом героини, возвращает ей нормальный вид и оживляет лишь после того, как цель достигнута и злодей наказан. Участь Фонтенеля, видного члена Католической лиги (XVI в.), весьма плачевна. В Париже ему отрубают голову и отдают ее детям из трущоб, которые играют ею как мячом.

Отношение к лишенным голов трупам в Бретани менялось. В древности они вызывали ужас, и от них спешили избавиться. Позднее их стали привлекать к различным мероприятиям, в которых участвовали и святые, демонстрирующие свои головы во славу Божию. При этом скитания кефалофоров зачастую беспорядочны. От предшествующей эпохи сохранялась вода как средство обезвреживания мертвых голов и ходячих мертвецов. В конце концов, головы были уничижены — над ними принялись издеваться (сравните легенду о Фонтенеле с реальной историей головы Оливера Кромвеля).

Голова-убийца

Зверь или демон, ухватившие лапами человеческую голову, представляют опасность только для нее самой, а для стороннего наблюдателя служат назиданием. Но если голова находится в руках антропоморфного бога или человека, велика вероятность того, что она используется как оружие, неся смерть окружающим.

Первым в ряду убийц, вооруженных головами, выступает, конечно, Персей с головой Медузы. С ее помощью были обращены в камень титан Атлант, морское чудовище, царь Полидект и его прислужники, жители Серифа. Но какова последующая судьба ужасной головы? По одной из версий, она продолжила свое черное дело, будучи помещенной на грудь, на плечо или на щит богини Афины. Афина могла сделать это и ради торжества над соперницей, которая, по Аполло-дору, пыталась состязаться с ней в красоте.

Павсаний, тщательно отделявший миф от реальности, уверял, что Медуза была обычной женщиной, убитой Персеем и его людьми. Географ больше доверял не романтической истории о ливийской красавице, чья посмертная красота тронула сердце героя, а рассказу о дикарке из пустыни, терроризировавшей людей, живущих вокруг озера Тритониды. С отрубленной головой Медузы убийцы поступили традиционно — упрятали в земляной холм. И лишь уродливые киклопы изготовили ее голову в мраморе и выставили у храма Кефиса (Описание Эллады, II, 20: 5; 21: 6–7). Между прочим, киклопов уничтожил Аполлон, который терпеть не мог чудесные головы. Логично было бы дополнить изложенные версии броском в море, но, как я уже сказал, древние греки об этом умолчали. Зная о склонности плывущих голов к пению и крикам, они больше доверяли земле-матушке.

В той же позе, что и Персей, пребывает измазанная кровью богиня Кали, держащая в нижней левой руке отрубленную голову царя демонов Рактевиры. Однако голова эта никого не умерщвляет. Во-первых, Кали не нуждается в подобном оружии — ей вполне хватает собственных дарований. Во-вторых, ей не до того — она подставляет под голову чашу и собирает в нее сочащуюся из шеи кровь, чьи капли, упавшие на землю, могут превратиться в демонов, аналогичных Рактевире.

Персей убивает Медузу. Древнеримский барельеф

I–II вв. Медуза выглядит как обычная женщина.

Слева стоит Афина, ожидающая, когда на ее щит поместят голову соперницы

По мнению волхва Богумила, головы Медузы и Рактевиры восходят к единому мифу о мертвой голове бога смерти, отделив которую от туловища светлые боги (Кали, в понимании волхва, тоже светлая) обезопасили мир от скорого уничтожения. Можно ли счесть горгону и индийского демона божествами смерти? Допустим, можно. Можно отнести к ним и колдуна из русской сказки, чья отрезанная голова обращает в камень живых существ. Есть еще голова мары, существа, ассоциирующегося со смертью, которую он (она) носит под мышкой, блуждая ночью под окнами изб. Мара произносит имена хозяев и домочадцев, и тот, кто отзывается на голос, умирает. Налицо сходство с ирландским Дуллаханом.

Но я склоняюсь к мнению Павсания — эти опасные головы могли принадлежать людям, как, собственно, и голова колдуна. Известны случаи несения человеческих голов самими демонами или фигурами, олицетворяющими смерть. Вспомним того же Анку с головой человека в руках и шарик в форме человеческой головы, прекращающий мучения больных. В шотландской народной песенке «Странный гость» к женщине, сидящей дома за прялкой, поочередно являются части тела человека, а напоследок приходит голова, называющая себя Смертью. Наше Лихо Одноглазое, будучи подслеповатым, использует мертвую голову, чтобы выследить своих жертв.

Мертвая голова может испускать огонь, сжигающий дотла людей и их жилища. О значении этого огня я сказал достаточно в книге о сказках, рассуждая о черепе, подаренном Василисе Прекрасной Бабой Ягой. Не думаю, что череп принадлежал кому-то из волшебников или иных кандидатов в божества. Это голова обычного человека, вместе со своими коллегами на заборе ярко освещающая лесную чащу. Яга наделила голову смертоносной силой или воспользовалась ее загробными качествами, приобщив Василису к магии.

Бертран де Борн. Иллюстрация Г. Доре (1857) к «Божественной комедии» Данте

Трубадур Бертран де Борн у Данте несет за волосы свою голову, отделенную от туловища, и освещает ею путь, как фонарем. Бертран «возмездья не избег», его мозг в наказание за грехи «отсечен навек от корня своего в обрубке этом» (Ад, 28: 134–142). Жутко представить, каких дел натворила бы голова Бертрана, вырвавшись из ада. Вот шелудивый Буняк (Солодовый Буньо) успел-таки напакостить перед отправкой в преисподнюю. Князь Роман Галицкий срубил ему голову. «Стала голова катиться. Брови у этой головы были такими длинными, что глаза сквозь не могли видеть. Как подняла железными вилами те брови на отсеченной голове, и голова посмотрела из Могилок на Городище, то целый город загорелся»[18].

Средневековая легенда упоминает о мертвой голове Жака де Моле, последнего магистра ордена тамплиеров: «Свет из черепа исходил сильный, напряженный, распространявшийся по всему помещению. Он с минуты на минуту усиливался, и через несколько времени из глазных впадин хлынули два могучих снопа пламени… это был настоящий живой огонь; он вырывался из черепа с громким свистом и воем, подобно пламени, вырывающемуся из трубы раскаленной печи».

Огненные головы, изготовляемые из тыкв накануне Хеллоуина, очевидно, служили когда-то апотролеем, но в наши дни их стали воспринимать как средство для общения с предками. «Если долго смотреть на огонек, горящий в подобии мертвой головы, — делится опытом волхв Богумил, — то рано или поздно можно начать видеть через него иной огонь, за которым сидят ваши пращуры[19], можно узреть их лики на той стороне, и отверстия в тыкве станут широкими окнами в Иной мир. Либо ликом пращура вдруг обернется сама голова-тыква с полыхающими нездешним огнем очами и устами, чудесным образом начавшая пророчить или   отвечать на ваши вопросы». Ну а если, ответив на вопросы, пращур спалит ваш дом «нездешним огнем», не обессудьте — за ним иногда такое водится.

В том мире, куда зовет нас заглянуть Богумил, много отделенных от тел голов. Избушка Яги или другое жилище, олицетворяющее мир мертвых в сказках, например дом разбойников, в изобилии украшено ими. В зависимости от ситуации эти головы служат защитой от конкурентов, используются в качестве оружия или в колдовских ритуалах. У героя есть шанс присоединиться к ним (для него приготовлен пустующий кол) и самому попасть в царство смерти.

Сам вход туда имеет вид головы. В искусстве Нового Света ее роль играет маска, чьи расходящиеся вправо и влево отростки завершаются хвостами змей, в Китае — маска Тао-те, в индуистском искусстве — Киртимукха («Пасть славы»), обрамляющая ведущий в храм дверной проем. Ю.Е. Березкин предположил, что именно эти образы были заимствованы греками под видом Медузы, от головы которой отходили две змеи (лишь позднее она стала змееволосой)[20]. Вот почему у головы Медузы губительный взгляд!

По версии Р.Г. Назирова, голове Медузы предшествовала лошадиная голова (змеи на голове Медузы — переосмысленная конская грива). И этот ученый, отыскивая прообразы смертоносной головы, наткнулся на громадную пасть, символизирующую вход в подземный мир. В первой книге Махабхараты записано: «И доныне в самом отдаленном конце океана, на страшной глубине таится Вадавамукха, Кобылья Пасть, поглощающая воды; это вселенский огонь (!), который вырвется наружу в час кончины мира и все уничтожит»[21].

Пасть ада. Фрагмент костяной пластины (IX в.) из музея Виктории и Альберта (Англия)

Интересно отметить, что Афина, таскающая на себе голову Медузы, сама родилась на свет из головы Зевса, проглотившего, по Гесиоду, свою беременную супругу Метиду. Мотив глотания и исхода (извержения) — «варварский», грекам, вообще говоря, чуждый. Но умение глотать и извергать присуще всем гигантским головам. Не потому ли Афина чувствует предательское сродство с Медузой?

В христианстве глотающие головы были переосмыслены и вполне закономерно стали обозначать вход в ад. На некоторых каролингских памятниках адскую пасть изображала голова старца с открытым ртом и змеящимися волосами. На миниатюре Утрехтской псалтыри эта голова лежит в яме с языками пламени (своеобразный вариант тыквы Хеллоуина). На костяной пластине из лондонского Музея Виктории и Альберта мы видим голову юноши, разинувшего рот, в который погружаются грешники. На иконе «Видение Иоанна Лествичника» из синайского монастыря Святой Екатерины бесы подцепляют крюками грешных монахов, и те падают в рот черной человеческой головы. В романском искусстве место человеческой головы заняла пасть Левиафана в соответствии с еще более древним мотивом инициации, который в данном случае нас не интересует.

Существует предположение, подробно рассмотренное в книге о сказках, что в XI–XIII вв. пасть ада фигурировала в сказаниях о Голгофе (от арамейского gulgalta — «череп»), и лишь позднее в связи со вспышкой интереса к восточным святыням место казни Христа отождествили с могилой Адама. Прежняя трактовка совмещала два события — Распятие и Сошествие Христа в ад по пути, ветвящемуся меж челюстей преисподней, а местом их стыковки служила Голгофа.

Следы первоначального предания отыщутся на Руси. Конечно, Адамову голову у нас уважали, но при этом считали ее лежащей на поверхности, а не под землей (Глубинная книга). В одном из русских апокрифов Соломон находит громадную Адамову голову, которую его отрок принимает за камень или пещеру. Куда ведет пещера, думаю, уточнять не надо, а если библейского Адама уподобить, как иногда предлагают, древнеславянскому Роду, то ситуация и вовсе проясняется.

Понятным становится и настрой Василия Буслаева, который набрел на пустую голову, валяющуюся на земле. В одном из сказаний это была именно Адамова голова, но лежала она не на Голгофе, а на горе Фавор. Голова на поверхности, да еще и говорящая смертельно опасна!

Пасть ада. Фрагмент кальвера из Гимилъо(1581–1586)

И ведь Василий знает, откуда она взялась: «Али, голова, в тебе враг говорит или нечистой дух!»; «Ужли, голова, в тибе враг мутит? В тибе враг-от мутит, да в тибе бес говорит?» (естественно, голова с этим не согласна). Однако излишне самоуверенный герой не хоронит голову и не опускает в воду, а бросает ей вызов, плюнув и пнув ногой. Она же пророчит ему смерть, которую он и находит, перескакивая через камень, оказавшийся на месте головы. Славяне думали, что грешные души сидят под камнем и, споткнувшись об него, читали молитву[22]. Так что Василий был прав насчет «беса».

Как грешная душа угодила под камень? В народе могилу человека, умершего насильственной или неизвестной смертью, закладывали камнями, предполагая, что он способен проявлять загробную активность. Не в последнюю очередь это касалось бесхозных черепов, а их привычка кататься туда-сюда и чесать языком подтверждала народную мудрость. Надгробный камень предохранял от мертвецов наравне с землей и водой. У кельтов бытовал тот же обычай, но в усложненной форме — вот в чем суть кельтского «культа голов».

Ирландский каирн — груда камней, складываемая там, где было совершено убийство или иное деяние, — по мнению Т.А. Михайловой, маркировал нечистое место[23]. «Насыпал ему Мак Кон могильный холм и сложил каирн для каждого из его людей. Похоронили их, стоя и со щитом впереди, всякого под своим каирном» («О потомстве Конайре Великого»). «Обратили они в бегство войска Лоэгайре и устроили им кровавое побоище, а потом собрали головы врагов и поставили из них каирн» («Борома»).

Дольмен в Карнаке. Памятная гробница или место погребения беспокойного мертвеца

Нужно было защититься и от мертвецов, подпавших под власть злых сил в ночь Самайна. В «Повести о Конхобаре, сыне Несс» у каждого из тех, кто не пришел «в Эмайн в ночь Самайна, пропадал разум, и на следующий день клали его курган, его надгробную плиту и его камень». Вероятно, целям защиты служили и распространенные в Бретани дольмены — мегалитические гробницы, сложенные из больших каменных глыб или плит.

Поведение тех, кто закапывает голову убитого героя и ставит поверх могилы камень, вполне объяснимо. Так поступили Лугайд и его соратники, убившие Кухулина: «Потом ушли оттуда воины, унося с собой голову Кухулина и его руку. Пришли они в Тару и там погребли голову и руку, завалив щит Кухулина землей доверху» («Смерть Кухулина»). Но зачем отрубленные головы водружают на камень?

Часть таких эпизодов можно списать на торжество над врагом, а часть — на внешние ассоциации: камень столь же гладкий и мертвый, как череп (вариация на тему «прах к праху»). И хотя «верхушка» камня на древнеирландском наречии означала «голова» (cend), этимологическая связь, по мнению Бондаренко, восходит к загадочному ритуалу, в рамках которого голову ставили на камень.

Если помните, туда поставили шумную голову Суалтайма, чтобы ее успокоить. Конал Кернах, отрубивший голову Лугайду, убийце Кухулина, водрузил ее на камень у Ройре и уехал. «Потом пришли они в Грис. И спросил там Конал Кернах, взял ли кто-нибудь с собой голову. “Мы не брали”, — ответили все. Так сказал тогда Конал Кернах: Клянусь тем, чем клянется мой народ, — это непростительное деяние”». Надо же — спохватился! А почему он сам не забрал ее? Либо он боялся, либо выжидал. И действительно, через некоторое время «двинулось войско туда, где осталась голова, и увидели, что никто не взял ее, и не прошла она сквозь камень».