Герои 90-х. Люди и деньги

Анатолий Собчак, демократ горбачевского призыва, пламенный обличитель тоталитаризма, за год до смерти признался, что, по его мнению, России нужен новый Сталин, который был бы не столь кровожаден, но столь же суров и тверд. Видимо, за последние годы он понял, что демократия имеет свои слабые стороны.

Политическая звезда Собчака взошла в 1989 году, когда он был избран народным депутатом СССР. По слухам, этому немало способствовало его старинное знакомство с Михаилом Горбачевым. Собчак в 1960-е был членом Ставропольской краевой коллегии адвокатов.

Демократы первого призыва шли во власть дерзко и безоглядно, упиваясь своей нечаянной удачей. Собчак всего два года пробыл в депутатах и ушел на практическую работу — поднимать Ленинград. С блеском выиграв выборы мэра (он получил 66,25%), он вернул городу историческое имя Санкт-Петербург. Это стало одним из его самых больших свершений в Северной столице. Собчак поддерживал Горбачева в августе 1991-го и Ельцина в октябре 1993-го. В критические дни российских путчей он сумел удержать власть в городе. А после октябрьского мятежа стал одним из главных авторов новой российской Конституции.

Но после 1993-го отношения Собчака с Кремлем стали постепенно портиться. Питерский мэр не прислушался к совету своего московского коллеги Гавриила Попова, который не только сам добровольно оставил пост столичного градоначальника, но и уговаривал коллегу последовать его примеру.

Собчак же, по свидетельствам участников тех событий, был слишком независим, самоуверен и любил светскую жизнь. Ему нравилось не сходить с экранов. Любил принимать у себя в городе высоких гостей с Запада. Устраивал перед телекамерами чаепития с Ростроповичем и Вишневской. Как зло заметил один из коллег Собчака по демдвижению, «изображал из себя какого-то Дантона реформаторов». Из-за этого Собчака не любили чиновники ни в Питере, ни в Москве.

А когда стали приближаться президентские выборы, Кремль совершенно естественно заподозрил мэра Санкт-Петербурга в президентских амбициях. На этом умело сыграли враги Собчака — в его стане образовалась оппозиция, которую активно поддерживали из Москвы (в частности, Юрий Лужков и все еще влиятельный Олег Сосковец). Собчак до последнего не верил в проигрыш. Но проиграл — в результате демократических выборов, за которые сам же боролся начиная с 1989 года.

И сразу же вслед за этим началась неприкрытая травля Собчака. Бывшему мэру Питера пришлось бежать во Францию, опасаясь расправы. Там, в Париже, ему и пришла в голову мысль о Сталине. Весной 1999 года он признался в интервью интернетовской «Газете. ru»: «Как это ни печально, но России нужен человек такого типа. Который был бы не столь кровожаден, но столь же суров и тверд, чтобы обеспечить поворот населения к труду».

Вернувшись из Парижа и проиграв выборы в Государственную Думу, Собчак не оставил желания вернуться на политическую сцену России в качестве игрока основного состава. Он был назначен доверенным лицом Владимира Путина в Петербурге и возглавил Политический консультационный совет демократических партий и движений.

Наверняка Собчак надеялся при Путине выбраться из политического отстойника, в который попали многие демократы первой волны. Не успел. 20 февраля 2000 года во время предвыборной поездки в Калининградскую область (он был доверенным лицом Владимира Путина) Анатолий Александрович Собчак умер.

Губернатор-капиталист

Не менее значительной фигурой, чем Собчак в Петербурге, был Константин Титов в Самаре. При нем регион стал одним из самых успешных, а сам он одним из самых известных российских губернаторов.

В ноябре 1989 года в тогдашнем Куйбышеве готовились избрать председателя городского Совета народных депутатов. От набиравших силу демократов на эту должность претендовало сразу несколько человек, а вот у горкома КПСС с выдвиженцами были проблемы. В Куйбышеве тогда чуть ли не еженедельно проходили митинги демократически настроенной общественности, с которыми ничего не могли поделать ни обком, ни горком. В этой ситуации выдвигать на должность председателя горсовета замыленную кандидатуру с партбилетом в кармане было равносильно самоубийству. Как рассказывают очевидцы и непосредственные участники тех событий, идея выдвинуть от коммунистов кандидатуру Константина Титова пришла в голову заворготделом горкома КПСС Ольге Гальцовой.

Идея действительно была удачной: Титов был коммунистом, но в депутаты пришел не по партийной разнарядке, а с должности завлаба Куйбышевского авиационного института. В отличие от косноязычных партфункционеров, говорил легко и живо, не заглядывая ни в какие бумажки. По всему выходило, что бой демократам в горсовете должен был дать именно Костя, как Титова за глаза и тогда, и потом называли его соратники и подчиненные. Имелся и еще один важный фактор — решающий: сам Костя был не против. Однако «взять высоту» с первой попытки не удалось, хотя выдвиженец горкома КПСС и получил лучший результат в ходе голосования. Потребовался второй тур, перед которым Ольга Гальцова сумела-таки уговорить одного из претендентов-демократов «слить» свои голоса «под Костю».

Решающую роль в карьере Титова сыграли события августа 1991 года. Злые языки говорят, что первые два дня путча председатель Самарского горсовета проболел на даче. Так или иначе, на публике тогда оказался другой человек — председатель Куйбышевского областного совета и облисполкома Виктор Тархов. Если верить его версии событий тех дней, он поставил перед собой задачу сохранить спокойствие и порядок в области. Задача действительно была нелегкая, особенно если учесть, что войсками Приволжского военного округа командовал небезызвестный генерал Макашов, который якобы даже пытался вывести на улицы бронетранспортеры. Но этого не произошло. А 21 августа вдруг выяснилось, что уже практически победившему Борису Ельцину были доставлены два письма, якобы подписанные председателем горсовета Титовым. Одно — с подробным описанием действий Тархова во время путча, второе — со словами поддержки Бориса Ельцина. Причем, как говорят, второе послание было датировано 19 августа.

Реакция последовала быстро — 31 августа указом Бориса Ельцина Константин Титов был назначен главой администрации Самарской области, а Виктор Тархов освобожден с поста председателя облисполкома. Главой областного совета он останется вплоть до конца 1992 года и никогда не забудет «сюрприза», который ему преподнесли в дни путча.

Тогда, чтобы хоть как-то поддержать региональные бюджеты, федеральная власть ввела практику так называемого территориального заказа. Губернаторам разрешали реализовывать в интересах региона до 10% продукции, выпускаемой местными предприятиями. Для Самарской области, имеющей Волжский автозавод и нефтянку, а эти отрасли в совокупности формировали до 78% доходной части регионального бюджета, этакое решение стало Клондайком.

Для реализации продукции, получаемой в рамках территориального заказа, в области учредили Самарский торговый дом (СТД), который возглавил выпускник Куйбышевского авиационного института Лев Хасис (до недавнего времени председатель правления X5 Retail Group N. V.). Схема работы была гениально проста: скажем, СТД получал с АвтоВАЗа партию автомобилей по госцене и реализовывал ее по рыночной через товарную биржу. Рентабельность такого бизнеса была астрономической. Например, заводская стоимость вазовской «девятки» в то время составляла 27 000 руб., а в свободной продаже этот автомобиль легко уходил за 240 000.

Титов не то чтобы как-то особенно рьяно руководил всеми процессами, происходящими в области. Он просто создавал рыночные инструменты, не мешая развитию предпринимательской активности. Например, в один из неурожайных годов в Поволжье, когда главы соседних регионов перекрыли границы, чтобы их товаропроизводители не вывозили хлеб в другие регионы, Титов просто поднял закупочные цены. В итоге благодаря рыночным механизмам Самарская область осталась в выигрыше, пополнив свои элеваторы продукцией из других регионов.

В середине 1990-х в Самарской области стартовало сразу несколько амбициозных сельскохозяйственных и индустриальных проектов, инициатором которых опять-таки был губернатор (хотя, как говорят, и не без поддержки приближенных и заинтересованных коммерческих структур). И пусть политические оппоненты Титова твердили, что все эти проекты в первую очередь направлены на то, чтобы пополнять личный карман губернатора и его приближенных, в 1990-е Самарская область в большинстве рейтингов уверенно находилась в первой тройке-пятерке субъектов Федерации, демонстрирующих самые высокие темпы социально-экономического развития.

Так бы оно и продолжалось, если бы Константин Титов жил исключительно по рекомендациям Милтона Фридмана и других известных экономистов, которых на заре своей административной карьеры он любил помянуть. Но самарский губернатор был еще и политиком.

Он просто не мог не замахнуться на самый высокий пост. К этому его подтолкнула вся логика предшествующего развития Титова-политика. Подавляющее большинство губернаторов ельцинского призыва были «многопартийцами»: в течение 1990-х они не раз меняли партии и движения, претендующие на звание партии власти. Но Титов и здесь перещеголял многих. Он состоял в Объединении поддержки реформ (ОПР), «Демвыборе России», НДР. Позже были его собственный «Голос России», который влился в СПС, Партия социальной демократии, вошедшая в Социал-демократическую партию, а уж потом — «Единая Россия».

Но если на первых порах членство в той или иной партии власти было данью принятому порядку вещей, то в конце 1990-х, когда после отставки Виктора Черномырдина с поста премьера «Наш дом — Россия» стал потихоньку тонуть, Титов создал собственную партию. При этом расставание с Черномырдиным, заместителем которого в партии был Титов, прошло не совсем гладко. В постдефолтовском сентябре 1998 года он выступил в Совете Федерации против рекомендации Думе утвердить Виктора Черномырдина на пост премьера, сказав что-то вроде того, что Черномырдин «со своими залысинами уже надоел». Тогда Черномырдин дал публичную отповедь своему бывшему заму, сказав, что эти залысины у него, Черномырдина, появились оттого, что «ты (Титов. — Ред.) их так усердно вылизывал».

В Самаре этот сюжет памятен многим. Но политика есть политика, и самарский губернатор пережил и это и отправился в вольное плавание. Тем более что Борис Ельцин к нему благоволил, а личные политические взгляды Титова (по крайней мере, в то время) считались весьма либеральными. Созданное губернатором объединение «Голос России» перед думскими выборами 1999 года было успешно разменяно на руководящую должность в Союзе правых сил. Именно тогда в Самару зачастили Ирина Хакамада, Борис Немцов, Сергей Кириенко. Последний, кстати, в неофициальном разговоре с журналистами тогда сказал: «Хороший у вас губернатор, умный. Только, когда с ним разговариваешь, кажется, что он стоит на табуретке».

На тех выборах СПС в Самарской области набрал порядка 20% голосов, и, видимо, воодушевленный этим Константин Титов предпринял самый отчаянный в своей жизни шаг. Он решил баллотироваться в президенты, несмотря на то что Борис Ельцин в предновогоднем выступлении по поводу своей отставки явно указал на преемника — Владимира Путина. Весьма рискованная инициатива самарского губернатора была без особого энтузиазма воспринята и его политическими союзниками из СПС, и губернской элитой. Лидеры СПС публично отказались от поддержки Титова, элита, местные олигархи, просто тихо ушли в тень, воздержавшись от почетной обязанности спонсировать новый поход губернатора во власть.

Чуда не произошло, самарский губернатор получил порядка 1,5% голосов и оказался в положении явно хуже того, какое у него было до президентской кампании.

В Самаре до сих пор уверены, что, если бы в 2000 году Титов не пошел в президенты, столицей Приволжского федерального округа была бы Самара, а не Нижний Новгород.

Степаныч

Галерею ведущих политиков России, которые в 1990-х определили нынешнее ее лицо, невозможно представить без портрета Виктора Черномырдина.

Никто точно не скажет, что именно сделал Черномырдин для процветания России. Но многие надолго запомнят, что «тот премьер» носил вязаные кофты, любил играть на баяне, кататься на водном мотоцикле и рулить комбайном.

Никто (почти) не помнит — и было бы странно, если бы помнил, — что именно поделывал Виктор Степанович Черномырдин в Америке, встречаясь в рамках комиссии Гор — Черномырдин с вице-президентом Альбертом Гором. Но многие вспомнят, что однажды зимой в Ярославской области бывший председатель правительства России убил на охоте двух медвежат вместе с их мамашей.

Ни один из издателей не возьмется публиковать речи Черномырдина — все они утрачивали смысл сразу же после выключения микрофона. Но страна еще не скоро забудет рожденные им афоризмы, вроде знаменитого, хотя и порядком подзатрепанного «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вместе с ним страна требовала, чтобы чеченский террорист Басаев «говорил громче». Вместе со Степанычем, который «не за базар, а за рынок», страна познавала азы капиталистической экономики. Он знакомил население России с ее новой экономической географией: «В Якутии банкиры не нужны, там копать надо». Посвящал в самые сокровенные государственные тайны: «Мы — правительство, нам думать не надо». Вместе с ним многие, «к сожалению, не читали книг»: «подписываемые документы прочесть бы успеть». Или повторяли привычно: «Все это абсурд, но мне придется это выполнять». Впрочем, вспоминаются и другие слова: «Я не знаю случая, когда нам надо, а не получается».

Словом, до всенародной славы ему оставалось совсем чуть-чуть: либо стать президентом, либо героем анекдотов.

Назначенный на пост премьер-министра в 1992 году, Виктор Черномырдин удивительным образом устраивал всех. Какой-то ярко выраженной политической позиции у Черномырдина вообще не было, а все необходимые ритуалы выражения личной преданности он выполнял неукоснительно. Для левой оппозиции испытывать неприязнь к Черномырдину было просто смешно — бывший инструктор ЦК КПСС и союзный министр своими повадками мог вызывать у ее представителей только восхищение. У «рыночных» (или, если угодно, прозападных) группировок российской элиты тем более были все основания считать своим «русского Рокфеллера», как называла Черномырдина российская пресса в 1992 году.

Курс, которым Черномырдин собирался вести Россию, он сформулировал практически сразу же после своего назначения: «Я как раз за рынок. А то, что мы хотим опутать нашу державу лавками и на базе этого поднять экономику да еще улучшить благосостояние, — думаю, что этого не получится». За первые два дня своего премьерства Черномырдин произнес больше клятв о приверженности рынку, чем Гайдар за год.

При этом он всегда оставался принципиальным проводником линии власти, идеальным исполнителем, «крепким хозяйственником». Даже политические проекты, которые он возглавлял, были организованы скорее как номенклатурные. Первым стал «Наш дом — Россия».

«Партию Черномырдина» с самого начала успели окрестить не только «партией власти», но и «партией ТЭК». От столь однозначной увязки премьер, разумеется, открещивался, как и от увязки еще более узкой: «Наш дом — Газпром».

Основные задачи он описывал, скорее, как премьер, а не как политик: стабилизация жизненного уровня населения, программа антиинфляционных мер («добьемся 1,5–2%-ного роста цен в месяц, значит, пойдут инвестиции»), стимулирование накопления национального капитала, контроль за деятельностью естественных монополий («это и обеспечение нормальной конкуренции, и борьба с инфляцией издержек»). «Функции государства в его участии в ходе экономических процессов для меня определяются необходимостью решения именно этих первоочередных вопросов. Формы же и средства подсказывает сама российская экономическая жизнь».

17 декабря 1995 года выборы в Думу состоялись. И закончились они (отчасти) сенсационно. Первое место с почти двукратным отрывом от ближайшего конкурента (ЛДПР) заняла КПРФ, набравшая 22,3% голосов. НДР досталось всего чуть больше 10%.

Но на личном политическом авторитете Черномырдина этот провал практически не отразился. Авторитет, опиравшийся в том числе на поддержку Бориса Ельцина, позволил Черномырдину легко переиграть Думу летом 1995 года, когда депутаты решили вынести его правительству вотум недоверия. Борис Ельцин демарш думцев просто проигнорировал, а Виктор Черномырдин поступил иначе. Поставив в нижней палате вопрос о доверии правительству на следующий же день после вынесения вотума недоверия, премьер ловко перехватил у Думы инициативу. Депутатам надо было определиться в течение 10 дней.

Проголосовав за доверие правительству сразу после беспощадной критики его курса и вынесенного вотума недоверия, депутаты проявили бы полную беспринципность, от которой им было бы никогда не отмыться. Подтвердив же свой вердикт, народные избранники сохраняли лицо в относительной чистоте, но оказывались в глубочайшей луже политически — отказ правительству в доверии означал роспуск Думы.

Идея поставить депутатов перед таким иезуитским выбором принадлежала вице-премьеру Сергею Шахраю. В результате депутатская победа быстро и обидно сменилась для парламента перспективой близкого, сокрушительного и главное унизительного поражения.

Личную преданность Борису Ельцину Виктор Черномырдин продемонстрировал и в 1996 году, технично отказавшись выдвигаться на пост президента. Премьеру, к которому привыкли как к персонифицированной стабильности, помешали сделать решительный шаг те самые его качества, которые делали его приемлемым и с большой долей вероятности проходимым кандидатом в президенты, — сдержанность, солидность, рассудительность, способность консолидировать приверженцев. Но человек с такими качествами редко отличается властолюбием, а не имея Wille zur Macht[1], люди не рвутся к трону. Прежде казалось, что беда России в болезненном властолюбии ее ведущих политиков, теперь же оказалось, что дефицит этого качества также порождает проблемы.

В апреле Виктор Черномырдин, выступая на открытии III съезда движения «Наш дом — Россия», призвал «без шапкозакидательских настроений» оценить возможности движения и активизировать все его силы для обеспечения победы Бориса Ельцина на президентских выборах. Это было, пожалуй, его единственное публичное выступление как политика — на время подготовки и проведения выборов он целиком превратился в «просто» премьер-министра.

Черномырдин всегда демонстрировал удивительную способность в последний момент избежать, казалось бы, неизбежного краха. Так, не раз и не два активно подсиживавший шефа первый вице-премьер Олег Сосковец примеривался к его креслу. И каждый раз оно ускользало из-под него буквально в последнее мгновение. Кроме того, Черномырдин в силу и своего прошлого, и менталитета был гораздо ближе лидерам субъектов Федерации, нежели Анатолий Чубайс, Алексей Кудрин или стоящий за их спинами Владимир Потанин. Для них он был своим даже в увлечении охотой.

Сильной стороной Черномырдина была и поддержка, которую негласно оказывало ему левопопулистское большинство Думы. На фоне активного Анатолия Чубайса Черномырдин уже не казался жестким монетаристом, газовым бароном и «ставленником компрадорской буржуазии». За исключением газовой составляющей все эти негативные определения в 1997 году относили к Чубайсу.

Сила Черномырдина была в том, что он соответствовал всем требованиям, предъявляемым к тем, кто хотел обрести в глазах Бориса Ельцина право на аппаратное бессмертие. Черномырдин, как и Ельцин, прошел жестокое обучение в союзной аппаратной школе и тщательно следовал всем неписаным правилам игры, обязательным для высшей номенклатуры. Он скрывал подлинный уровень собственного интеллекта, держал дистанцию с первым лицом государства, играя роль идеального «номера два», тщательно подбирал окружение и доверял только узкому кругу многократно проверенных на личную преданность сотрудников. Он выступал в качестве наиболее мощного после Ельцина центра аппаратного притяжения, чему способствовали колоссальные возможности той финансово-промышленной группировки, которая сформировалась вокруг Газпрома и Центрального банка.

Черномырдин был удобен и левым, и правым. Степанычем его за глаза именовали не только в Белом доме, но и в Думе, не только в Газпроме, но и в московской мэрии.

Продолжалось это до 23 марта 1998 года. В тот день в политической и экономической жизни страны произошло событие, которое в значительной степени определило вектор будущего развития России. Виктор Черномырдин, долгое время считавшийся самым вероятным претендентом на пост главы государства, был отправлен в отставку вместе со своим правительством. И хотя в будущем ему еще предстояло некоторое время исполнять обязанности премьера, его политическая карьера фактически была завершена.

Обозреватели тогда писали, что ситуация, сложившаяся вокруг отставки Черномырдина, не оставляет сомнений в том, что президент больше не допустит его во властные структуры, хотя бы потому, что к весне 1998 года Черномырдин был больше чем просто премьер-министр.

Созданная во время длительной болезни главы государства система госуправления сделала самого президента почти ненужным, прежде всего самому премьеру. Премьер все чаще и чаще стал делать заявления, которые в другой ситуации должен был делать только президент. Последней каплей для Бориса Ельцина, видимо, стала информация о конфиденциальной встрече Виктора Черномырдина в неформальной обстановке с Альбертом Гором, во время которой вторые лица США и России как минимум один раз откровенно обсуждали свое видение того, как им стать первыми. Для Черномырдина его встреча с Альбертом Гором, возможно, и вовсе стала главным итогом поездки в Америку.

Результатов отставки Черномырдина было два: практически нулевые шансы экс-премьера когда-либо наследовать Ельцину и превращение окружения президента, так называемой Семьи в составе Бориса Березовского, Татьяны Дьяченко, Валентина Юмашева и тесно связанных с ней групп Владимира Гусинского, Михаила Ходорковского и Александра Смоленского, в сильнейшую политическую группировку России.

В августе 1998 года, отправив в отставку Сергея Кириенко, Борис Ельцин вновь назначил Черномырдина и. о. председателя правительства. Черномырдин получил карт-бланш на свои действия и, как сказал пресс-секретарь президента Сергей Ястржембский, «полное доверие президента в плане подготовки программы действий правительства и его кадрового наполнения». У Виктора Черномырдина появился шанс выбраться из политического небытия, в которое его загнал в марте Борис Ельцин.Но за две недели он этот шанс упустил.

Если бы Ельцин фактически не назначил Черномырдина преемником, все было бы гораздо проще и легче. Но произнесенные на всю страну слова он уже не мог отозвать.

Тогда же, в конце 1998 года, Виктор Черномырдин завершил и сольную политическую карьеру, отказавшись баллотироваться в Думу.

Мало кто из политиков мог бы похвастать такими стартовыми условиями, которые были у Виктора Черномырдина. Властный, аппаратный и финансовый ресурсы были к его услугам. Он со старта получил поддержку регионов и пользовался достаточным уважением среди «простых» избирателей.

Возможно, ему недоставало харизмы вождя, но харизма «своего парня» и одновременно «крепкого хозяйственника» у него была. Возможно, у него было мало опыта политической борьбы, но опыта борьбы аппаратной хватало за глаза. У него была даже международная поддержка. Но таковы уж особенности национальной политики.

С этим согласился и сам Виктор Черномырдин, мрачно оценив особенности российского партстроительства и итоги собственной карьеры публичного политика так: «Какую партию ни строй, все равно КПСС получается».

8. Властители дум. От Солженицына до индустрии развлечений

Жить не по лжи

В каком-то смысле символом 1990-х, по крайней мере первой их половины, стал Александр Солженицын. Или даже сам факт его возвращения в Россию. Как говорил сам Солженицын, его никогда не оставляло предчувствие, что он вернется на родину — крушение коммунизма, надо понимать, он предвидел.

Возвращение готовилось тщательно. При первых же цензурных послаблениях делалось все, чтобы книги Солженицына появились в России. Это была трудная работа, в которую, как обыкновенно, было вовлечено множество людей. Причем важно было начать «возвращаться книгами» именно с «Нового мира» — надо вставать там, где упал. Потом последовал наказ народу и правителям — «Как нам обустроить Россию», опубликованный 22-миллионным тиражом в спецвыпуске «Комсомольской правды». «Посильные соображения» оказались, правда, своего рода дайджестом эмигрантской публицистики Солженицына и «Красного колеса».

Либералы, скорее, обрадовались, не обнаружив у Солженицына слов в поддержку российского национал-социализма. «Патриоты», скорее, огорчились слишком резко прозвучавшим отказом от «пространнодержавного мышления, имперского дурмана», которые, по Солженицыну, суть «при нашем умирании беззаветная поддержка коммунизма».

Широкая публика, на внимание которой, судя по выбору издания, рассчитывал Солженицын, была в основном слегка шокирована и даже отпугнута вычурным русским языком писателя, достаточно тяжелым для чтения. При этом «обустраивать Россию», судя по тональности и масштабу рекомендаций, Александр Солженицын все-таки предлагал не широкой публике, а вождю. Но какому конкретно — не сказал.

Дата публикации текста, благословляющего учреждение в России авторитарного строя, совпала с проектом постановления Верховного Совета СССР о наделении Горбачева экстраординарными полномочиями. На следующий день после получения этих полномочий, отмежевываясь от солженицынского монархизма, Горбачев заявил депутатам: «Он весь в прошлом, прошлая Россия, монархия. Я себя чувствую демократом с радикальными взглядами».

Возможно, однако, Горбачев с Солженицыным просто не сошлись в типе авторитаризма. Если солженицынский «президент» — всего лишь псевдоним «Царя всея Великия и Малыя и Белыя Руси», то Горбачев был, похоже, склонен сохранять совсем другую империю. Своими советами отделаться от «среднеазиатского подбрюшья» и словами «Советский Социалистический развалится все равно» вермонтский монархист явно оказывал медвежью услугу союзному президенту.

Ельцину послание Солженицина оказалось тоже не вполне кстати. Отказ от принципов парламентаризма на фоне действий союзного руководства означал бы для Ельцина полный политический провал. Прозвучавшее из Вермонта «безоговорочное отвержение слепородной и злокачественной марксо-ленинской утопии» и призывы «дать простор здоровой частной инициативе» в тот момент были уже общим местом.

Возникало ощущение, что Россия — в немалой степени благодаря Солженицыну — вошла в новую, буржуазно-демократическую эпоху, а он остался в своей, прежней.

Однако процесс возврата шел своим чередом. Следующим шагом было пространнейшее телеинтервью, причем не комедиографу Эльдару Рязанову, а автору приключенческого жанра Станиславу Говорухину. Наконец, в юбилейном интервью Солженицын пообещал в партии не вступать, быть над схваткой, но научить всех уму-разуму.

Солженицын приезжал в Россию, где все уже хотели чего-то государственного, но не знали, чего именно. В этом смысле момент был выбран на редкость удачно, все гадали, чью сторону он примет, уверенно высказываясь за самого писателя. Когда стих первый сумбур, оказалось, что Солженицын, вроде бы так вовремя приехавший, никому, в сущности, не нужен: использовать ни его самого, ни его идеи, ни даже его образ в политике никто особенно не собирался. Тем более, что некоторые из них (например, высказанная еще во время телефонного разговора с Ельциным в США в 1992 году мысль вернуть Курильские острова Японии) не вписывались даже в козыревское понимание внешней политики, которую позже иначе как пораженческой не называли.

Проехав по России от Владивостока до Москвы, Александр Солженицын остановился в Думе, чтобы очередной раз озвучить нелицеприятные суждения о думцах и парламентаризме.

В общем и целом думская речь Солженицына не содержала сюрпризов. Указания на то, что реформы ведутся наихудшим образом и народ пребывает в нищете и отчаянии (рукоплескания слева), перемежались напоминаниями о том, что нынешние беды являются результатом семидесятилетнего господства коммунистов (рукоплескания справа).

Несколько новым было лишь то, что писатель, прежде говоривший лишь о союзе трех славянских республик и необходимости избавиться от «азиатского подбрюшья», теперь осудил российских руководителей за пренебрежение сим подбрюшьем. Была и другая новация: сообщив, что «в той Думе было 30 настоящих крестьян от сохи», писатель вызвал возмущение аграриев, которым было дано понять, что они не от сохи.

Остались, впрочем, не совсем понятны цель и смысл выступления. Солженицын столь подробно описал безответственность, узкопартийный эгоизм, отчужденность от нужд страны, присущие думцам давних созывов, и столь подробно разъяснил вред и раздробляющей нацию многопартийности, и «четыреххвостки» (всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права), что выступление перед многопартийной Думой, избранной именно по принципу «четыреххвостки», выглядело несколько странным — зачем выступать перед людьми, не просто одержимыми индивидуальными пороками, но к тому же еще и отобранными по изначально порочному принципу.

Сам писатель разрешил противоречие, указав, что он выступает по народному наказу: тысячи людей просили его донести народные нужды до властителей, т. е. в Думе было озвучено «Письмо к вождям № 2» (или, скорее, № 3 — «Вторым письмом к вождям» обозреватель «Коммерсанта» Максим Соколов называл статью Солженицына «Как нам обустроить Россию»).

С точки же зрения парламентских традиций имело место вполне рутинное событие: протокольное выступление почтенного и уважаемого иностранного гостя — вещь в западных парламентах обыденная. Избрав именно такой путь общения с верхами, Солженицын невольно поставил себя в положение знатного иностранца.

В каковом и продолжал пребывать, ведя жизнь не то чтобы затворника, но уж никак не светского персонажа (а уж тем более не публичного политика) на подаренной Ельциным даче. Единственный его громкий выход на публику состоялся в конце 1998 года в связи с юбилеем. Точнее, с наградой к юбилею.

Заранее узнав, что ему собираются вручить некую награду, писатель письменно попросил президента не делать этого. Тот просьбу не учел и наградил Солженицына орденом Святого апостола Андрея Первозванного. Солженицын через Олега Сысуева поблагодарил Бориса Ельцина за поздравления, но принять орден отказался. «От верховной власти, доведшей Россию до нынешнего гибельного состояния, я принять награду не могу», — заявил писатель, добавив, что, «может быть, через немалое время» эту награду примут его сыновья.

Особого скандала не случилось — популярность Солженицына была уже настолько невысока в стране, что его демарш остался практически незаметен широкой публикой. Однако для того, чтобы оставаться героем 90-х годов — возможно, даже вне своего желания, — ему популярности вполне хватало.

Существенно, что слова отречения писатель произнес в Театре на Таганке, где в день своего 80-летия был на премьере спектакля Юрия Любимова «Шарашка», поставленного по роману «В круге первом». Солженицын свой юбилей предпочел отметить с теми, кого считал своими бывшими подельниками по жизни в СССР.

Совесть нации

30 сентября 1999 года в петербургской больнице скончался академик Дмитрий Лихачев. Строго говоря, назвать его героем 90-х годов — означает сильнейшим образом приуменьшить его значение для истории и культуры, для духовности России. Его жизнь уместилась внутри ХХ столетия, заняв его почти полностью. Он родился после первой русской революции и пережил все последующие, а также войну и тюрьму. Среди выживших было много людей, отличающих долголетием — не в лагерной закалке, скорей всего, было дело, а в том, что в лагерях уцелели самые прочные. Среди них было много признанных мудрецов — опять же не в тюремном опыте дело, а в том, что дураков тюрьма отсеяла.

Лихачеву Господь дал и долгожительство, и мудрость, но Дмитрий Сергеевич оказался необходим стране, что стало очевидно в последнее десятилетие, — не столько как мудрец-патриарх, сколько как хранитель почти утраченных обществом понятий о приличиях.

Его роль как гаранта духовности и символа русской культуры определилась еще в 1986 году, когда он возглавил созданный незадолго до того Фонд культуры. Это не имело отношения к его соловецкой отсидке, к его научной работе, к Пушкинскому дому, к русской литературе, «Слову о полку Игореве» и поэтике русских садов. Отныне он исполнял роль официально назначенной совести народа — ту роль, которую мог бы взвалить на себя писатель Солженицын или в меньшей степени физик Сахаров. Но по объективным причинам Горбачевы выбрали дипломатичного, умного, благообразного ленинградского филолога. Именно тогда он стал тем, кем умер — Академиком Лихачевым, человеком, который умел говорить «истину царям», воплощавшим собою человеческое достоинство.

С этой ужасно неблагодарной и разрушающей любую самую крепкую натуру ролью он справлялся с необыкновенным достоинством.

Он умел ладить с зеками — недаром его первая научная работа была посвящена корням блатного жаргона, который он в совершенстве изучил на соловецких нарах. Его последние работы были посвящены экологии культуры и, в свою очередь, создавали тот культурологический жаргон, на котором теперь легко объясняются даже уголовники. Он мог бы носить на своем профессорском пиджаке золотую звездочку Героя Социалистического Труда и орден Святого апостола Андрея Первозванного одновременно. Он видел государя, а соболезнования его семье прислал президент.

На кончину Дмитрия Лихачева газета «Коммерсантъ» опубликовала нечто вроде его политического завещания.

Некоторые его положения, сформулированные в разное время, вполне актуальны и сегодня. Вполне возможно, они останутся таковыми и в будущем.

Об общенациональной идее: «Общенациональная идея в качестве панацеи от всех бед — это не просто глупость, это крайне опасная глупость!»

О «хождении во власть»: «Надо принять такую Конституцию, в которой бы четко формулировались требования самой глубокой и жесткой проверки каждого человека, претендующего на высокую должность во власти. Отчасти подобную систему ввел Петр I — возьмите хотя бы его “Табель о рангах”. Человек должен был дослужиться (прослужить определенный и довольно длительный период) до следующего чина, очередного звания. А мы этого не поняли. Мы думали, что это чистой воды бюрократия. А это и не бюрократия вовсе. Это осторожность».

О земельной реформе: «Я глубоко убежден, что в том отчаянном положении, в котором находится наша страна, спасительной для нее, для всего народа, могла бы стать немедленная передача земли в собственность крестьянам».