Герои 90-х. Люди и деньги

Сергей Кириенко разделил с Анатолием Чубайсом, Сергеем Дубининым и Михаилом Задорновым права отцовства на дефолт и быстро был отправлен в отставку. Но последующая его карьера свидетельствует о немалой политической гибкости. Он был одним из основателей и сопредседателем СПС, но предпочел карьере оппозиционного политика строительство вертикали власти и стал полпредом президента в Поволжье.

События 17 августа 1998 года могли показаться просто очередной подставой правительства (в апреле Виктора Черномырдина на посту премьера сменил Сергей Кириенко). Но, когда в сентябре не выплатили зарплаты, а в магазинах стали исчезать из продажи целые товарные позиции, стало ясно, что все всерьез и надолго. Как выразился Владимир Потанин, «значительная часть российской экономики пошла ко дну, потому что годами мы принимали нереальные и ужасные бюджеты, а роль азиатского и мирового финансового кризиса едва ли можно считать решающей в сложившейся ситуации». По словам Александра Лебедя, «Международный валютный фонд и Всемирный банк попали в России в деликатную ситуацию, так как в течение шести лет они давали деньги и рекомендации, а большинство населения страны живет в нищете».

Хотя объявление дефолта 17 августа многих взволновало, простым обывателям поначалу было ни холодно ни жарко. Закрылись некоторые заведения, где привыкли отдыхать. Потом курс доллара взлетел в четыре раза — с 6 до 24 руб. Стало понятно, что это крах. И началась борьба с кризисом…

В России эта борьба выражалась не только в невыплате зарплат. Огромное число бизнесов оказалось в долгах перед партнерами, которым привыкли доверять. Здесь одним жестким отношением не обойдешься — приходилось идти на компромиссы. Кто-то снизил цены. Кто-то пошел на реструктуризацию. Кредиторы, желавшие получить долг, подбрасывали проекты своим должникам. Одна кожгалантерейная фирма вложила все свои деньги в недвижимость — и навсегда увязла в новом бизнесе. Другие переориентировались на российских поставщиков — выяснилось, что многие наши фирмы способны заместить импорт. Даже западные компании научились действовать гибко. Так, Japan Tobacco International, накануне купившая весь международный бизнес RJR Reynolds Tobacco за $ 8 млрд., с уходом с рынка ряда дистрибьюторов начала напрямую работать с розницей: мерчандайзеры сами загружали машины коробками с товаром и развозили по точкам. Кроме того, компания решила поддержать тех дистрибьюторов, которые не «сели на товар», и ввела для них валютный коридор. Скажем, поставщик на две недели устанавливает для дистрибьюторов свой курс доллара — между 8,5 и 9,5 руб.

Быстро образовался рынок долгов. В газетах и Интернете стали появляться объявления: «Купим остатки на счетах в вашем банке». Остатки в Торибанке и в СБС-Агро сразу нарекли ториками и агриками. Оказалось, что даже с зависшими счетами можно иметь дело. Например, перевести счета в непроблемные банки, т. е. в банки не слишком крупные и не слишком мелкие — те, что не увязли в игре с ГКО. Вкладчики вскоре выяснили, что даже зависшие деньги могут через какое-то время вернуться, хотя и не в полном объеме, а если и не вернутся, то будут заработаны снова.

Хроническое состояние

В 1999 году кризис как бы стабилизировался. Агония бизнеса стала рутинным явлением. Те, кто продолжал выплачивать зарплаты, считались процветающими. Зато ушли в небытие прежде громкие банковские бренды — МЕНАТЕП, ОНЭКСИМ, СБС-Агро, «Российский кредит», Инкомбанк. Владелец последнего Владимир Виноградов, активный борец за лакомые промышленные активы и ветеран информационных войн, уже имел проблемы со здоровьем. Через три года он тихо скончается на съемной квартире в спальном районе на юге Москвы, и банкиры — бывшие друзья и соперники — будут скидываться на его похороны.

Главный урок года, как выразился тогда один эксперт, — «люди могут больше, чем деньги». Пока импортеры приходили в себя, отечественные производители набирались уверенности и наращивали долю рынка. Самым ярким и одновременно парадоксальным событием стало появление конфет «Коркунов». На фоне всеобщей депрессии вдруг нахально является продукция премиум-класса по очень нескромным ценам... и завоевывает успех. Некоторые аналитики видели в этом какой-то невероятно хитрый ход, дьявольский расчет рыночного гения. Но все было намного проще: как потом вспоминал Андрей Коркунов, свою фабрику в Одинцово он начал строить еще до кризиса вместе с итальянским партнером, который в какой-то момент вдруг вышел из игры и оставил предпринимателя в крайне тяжелом положении. Было два выхода: бросить все и ограничиться понесенными убытками либо во много раз увеличить риски и довести проект до конца. Бывший военный пошел ва-банк и победил.

Еще одним заметным явлением стало вторжение на российский рынок украинской водки Nemiroff — «Особливой» и «Медовой с перцем». Руководивший в то время компанией Яков Грибов, как и Андрей Коркунов, не поддался веяниям времени и не нырнул в массовый сегмент, а, напротив, сделал ставку на качественную продукцию по средним ценам. И тоже выиграл.

Но в целом, конечно, преобладал «тренд на понижение». Супермаркеты «Седьмой континент» и «Перекресток» отказались от пафосного имиджа и привели цены к реальности, став магазинами «для всех». Запросы специалистов тоже стали реалистичнее: в условиях безработицы приходилось терпеть снижение зарплат вдвое-втрое. Запомнился шуточный митинг финансистов и брокеров на Арбате, когда они протестовали против безработицы и задержек зарплаты.

А еще пошла в народ сотовая связь — именно в посткризисный год на прилавках появились мобильники по вполне демократичным ценам. Вскоре при визитах за границу россиян перестали удивлять зарубежные бомжи, болтавшие по сотовому.

Оригинально заявил о себе Ангарский нефтехимический комбинат, начавший выпуск стирального порошка под брендом «Обычный». Это был остроумный удар по продукции Procter & Gamble, которая сравнивала в телерекламе свой порошок Ariel с неким «обычным порошком». Теперь ангарский порошок «Обычный» мог убить сразу несколько зайцев — обвинить мирового производителя в некорректном сравнении, причинении материального ущерба, морального вреда и т. д. А заодно бесплатно «прокатиться» в чужой массированной рекламе.

Подешевели и развлечения. Иностранцы сходили с ума по Москве и ее возможностям, особенно в плане ночной жизни. Но как раз в марте 1999-го закрылся знаковый клуб эпохи — Hungry Duck. Это насиженное гнездышко разврата в здании Центрального дома работников искусств пользовалось дурной славой у властей и огромной популярностью у экспатов, а также у столичных девушек, которым в рамках Ladie`s Nights полагалась бесплатная выпивка и дозволялись топлесс- и поплесс-танцы на барной стойке.

Управлял клубом канадец Даг Стил, который вошел в долю со странной чеченско-калмыцкой группой бизнесменов — они обеспечивали «крышу». Вскоре Даг глубоко изучил российский бизнес — угрозы, «стрелки», попытки похищений и покушения на убийство стали буднями его бизнеса. После закрытия «Утки» Даг вспоминал, что четверо его первых партнеров вскоре погибли. Причем последний, чеченец Роман, умер сразу после того, как назначил Стилу «стрелку». Боясь за свою жизнь, Даг взял на встречу РУБОП. А на следующий день милиционер сообщил Дагу, что ему ничто больше не грозит, так как Романа… хватил сердечный приступ.

Но если бандитам не удалось уничтожить бизнес, то это легко проделала престарелая балерина Ольга Лепешинская, входившая в руководство ЦДРИ. После того как бесстыжие пляски на барной стойке стали обсуждать в Госдуме, она добилась расторжения договора аренды с клубом, и все «крыши», включая рубоповцев, бессильно развели руками.

Вот несколько фактов, которыми Даг Стил подвел черту под деятельностью «Утки» в своих мемуарах: «Восемь выстрелов в баре, пять пуль в полу и три в потолке. Выпито более 1 млн. пинт пива, обслужено более 1,5 млн. посетителей. Милицией заведено 256 уголовных дел, связанных с клубом. Более 2 тыс. заявлений о потере паспортов в баре. Три угрозы о заложенной бомбе. Одна попытка похищения владельца, пять угроз убийства. Более 250 зарегистрированных драк в баре. Более 40 вызовов скорой для оказания помощи посетительницам, свалившимся с барной стойки. В октябре 1996 года жена Ельцина посетила клуб с двумя православными священниками (на стойке не танцевали)».

…И все-таки после кризиса возникло ощущение облегчения, как ни странно. Представьте, что вы сбросили с себя все обязательства, лишнюю одежду, обувь, дипломат с документами и деньгами — и пошли дальше голышом.

Дефолт 1998 года хорошо почистил российскую экономику. Сразу заговорили о том, что, наконец, кончатся непомерные зарплаты, завышенная маржа и увлечение импортом. Так и вышло: импорт надолго ушел с рынка, зарплаты снизились в два-три раза, а сам бизнес сильно изменился, причем в лучшую сторону.

II. Политика вмешательства

7. « Крупнейшая геополитическая катастрофа». Как СССР стал Россией

Период полураспада

Большой толковый словарь русского языка определяет слово «лихой» как «злой» или «полный тягот», с одной стороны, и как «удалой», «горячий», «залихватский», «ловкий» — с другой. Измерять, чего было больше в 1990-е — лиха или удальства, — бессмысленно. Ибо было и то и другое. Девяностые стали лихими во всех возможных смыслах этого слова. И лихость свою продемонстрировали сразу и в полной мере.

Советский Союз трещал по швам. «Братство народов» корежило и ломало. Из трещин монолита, которым был (или казался) СССР, уже не сочилась, а брызгала самая натуральная кровь. Впервые рвануло еще в 1989-м, в Тбилиси. В апреле руководство республики не справилось с многотысячным митингом, организованным лидерами националистического движения. От темы грузино-абхазского конфликта митинг быстро и неуклонно перешел к темам уже откровенно антисоветским и антикоммунистическим. В город были введены войска, митинг разогнан. 16 участников погибли на месте, трое — позже, в больнице.

«Кто начал первым» и вообще кто приказал военным разогнать митинг, установить не удалось даже комиссии Съезда народных депутатов СССР во главе с Анатолием Собчаком. Генеральный секретарь Верховного Совета СССР и Председатель Президиума ВС СССР Михаил Горбачев взять на себя ответственность за развитие событий во время разгона демонстрации отказался и возложил всю вину за жертвы на армию. Такой подход к политике — своего рода отстраненность от жестких решений с некоторым оттенком брезгливости — будущий первый (и последний) президент СССР в дальнейшем продемонстрирует еще не раз.

Руководитель аппарата президента СССР в 1990– 1991 годах Валерий Болдин вспоминал: «Горбачев все любил делать чужими руками. Когда готовились тбилисские, вильнюсские, рижские события, он давал Язову устные распоряжения. Тот говорил: “Мне нужен письменный приказ”. А Горбачев отвечал: “Достаточно моего слова”».

До этого были еще Казахстан, Нагорный Карабах, Приднестровье…

В январе 1990-го начались (точнее, продолжились) волнения в Баку. Вполне по тбилисскому сценарию: конфликт вокруг Карабаха вдруг резко обострился, и партийная власть Азербайджана утратила контроль над ситуацией в республике. 11 января, например, советский строй был свергнут в городе Ленкорань. 13 января в Баку начались армянские погромы, в результате которых погибли 56 армян. Остановить их удалось только к 15 января.

К тому времени националистический Народный фронт Азербайджана (НФА) де-факто контролировал изрядную часть республики, решив, видимо, не ждать весенних выборов в Верховный Совет, где вполне мог победить безоговорочно и бескровно.

15 января в Баку прибыл тогдашний член Политбюро ЦК КПСС Евгений Примаков и во время встречи с лидерами НФА заявил, что «у руководства нет никаких планов введения ЧП в Баку». 18 января, выступая на многотысячном митинге НФА, он вновь опроверг «слухи» об ожидаемом введении войск в Баку. Но к вечеру 19 января все руководство Азербайджана покинуло свои рабочие кабинеты и перебазировалось в штаб-квартиру Закавказского военного округа.

А в полночь в Баку вошли части Тульской военно-воздушной дивизии под командованием Александра Лебедя, группа «Альфа» и специально призванные резервисты — всего около 9000 солдат. В результате ночной операции погибли 137 жителей города, более 700 человек получили ранения.

Войска, применяя оружие, прорвали пикеты на Аэропортовском шоссе, Тбилисском проспекте и других дорогах, ведущих в город, и разблокировали казармы, где, пожалуй, шли самые кровопролитные бои. На следующий день на здании ЦК появились надписи: «Долой советскую империю!», «Долой КПСС!», «Советская армия — фашистская армия». Многочисленные надписи и листовки в оскорбительной форме критиковали главу государства. Его портреты подверглись публичному поруганию.

Через 10 лет после событий, получивших название «Черный январь», верный себе Михаил Горбачев обвинил в открытии огня боевиков НФА, а вот министр обороны СССР Дмитрий Язов, который лично вел операцию в Баку (совместно с министром внутренних дел Владимиром Бакатиным), по-военному четко объяснял цель операции: «разрушить структуры НФА» и не допустить победы оппозиции.

Сам же метод восстановления конституционного порядка в рассыпающейся стране у Генерального секретаря, по всей видимости, особых сомнений не вызвал. Да и не было, скорее всего, у него — или кого-либо еще — другого метода. В Литву в марте 1990-го в ответ на объявление республики независимой армию не ввели, возможно, потому, что заняты были совсем другим — внеочередным III съездом народных депутатов СССР (это сделают позднее, в 1991-м). На повестке дня стояли в числе прочего отмена «руководящей и направляющей роли КПСС» (6-й статьи Конституции СССР), введение поста президента СССР и, соответственно, его избрание.

Первый и последний

Одним из инициаторов кампании за отмену 6-й статьи Конституции СССР был Андрей Дмитриевич Сахаров. Став одним из сопредседателей Межрегиональной депутатской группы (радикального крыла сторонников перестройки, во главе которого вместе с ним стояли Юрий Афанасьев, Гавриил Попов, Борис Ельцин, Виктор Пальм), именно он настоял на том, чтобы включить требование отмены 6-й статьи в программные документы «межрегионалки».

Позже отмену 6-й статьи стали называть «поправкой депутата Сахарова».

На III съезде 6-я статья была не отменена, но модифицирована — в новом виде помимо КПСС она признавала возможность участия в руководстве государством «других политических партий, а также профсоюзных, молодежных, иных общественных организаций и массовых движений».

В то же время партийно-государственному руководству удалось сохранить в тексте основного закона исключительное положение компартии как первой и основной политической организации в стране. Михаил Горбачев был избран президентом СССР при сохранении за ним поста Генерального секретаря ЦК КПСС, что фактически означало победу компартии в борьбе за президентский пост — без всеобщих выборов. Правда, против совмещения постов президента и генсека голосовало полторы тысячи депутатов — показательный результат.

Распад страны продолжался и по «парламентской линии». Хрупкий альянс между МДГ, которую тогда называли «левой оппозицией» (а сегодня обозвали бы «либерастами» и другими обидными кличками), и депутатами от республик дал трещину при голосовании по кандидатурам на пост Председателя Верховного Совета. Этот пост, бывший после 1977 года высшим в Советском Союзе, после III съезда стал аналогом позиции спикера в парламенте. Занял его Анатолий Лукьянов, а наиболее авторитетные «еще вчера» фигуры МДГ сильно потеряли в своей популярности в результате быстрой смены своей позиции по вопросу о способе избрания президента. На первый план вышли новые лидеры — молодые и последовательные: в то время как Анатолий Собчак получил всего 77 голосов, Константин Лубенченко — 377.

По вопросу о фактическом выходе Литвы из состава СССР на съезде Михаил Горбачев высказался в том смысле, что он категорически против каких-либо двусторонних переговоров с Литвой как с суверенным иностранным государством, и съезд принял постановление, признающее незаконными решения Верховного Совета Литвы. Но не прошло и месяца, как принимая уже в ранге президента СССР эстонского «министра без портфеля» (30 марта Верховный Совет ЭССР провозгласил восстановление Эстонской Республики) Энделя Лигшмаа, Михаил Горбачев стал уже гораздо более красноречив. Услышанное от г-на Горбачева г-н Лигшмаа передал так: «Вот когда у вас начнутся межнациональные столкновения и будет введено президентское правление, тогда вы узнаете, что такое находиться в оккупации».

Намеренно или нет Михаил Горбачев продемонстрировал, что президентская власть превращается в некоторый силовой инструмент системы, способный подавлять взрывы национальных и политических страстей, но не устранять их причины. Для функционирования в качестве иной, хоть сколько-нибудь конструктивной или объединяющей силы, власти необходимо было доверие. Между тем, как заметил журнал «Власть», комментируя итоги III съезда народных депутатов, «и процедуры, и сама атмосфера избрания президента на съезде подобного доверия не внушали».

Союз продолжал разваливаться. Республики откровенно бунтовали против, по словам президента Казахстана Назарбаева, «безумной политики центра», разговоры о военном перевороте сделались повседневностью. «Парад суверенитетов» набирал силу. Грузия объявила о независимости в апреле. В мае — Латвия и Эстония. В июне — Узбекистан и Молдавия. Противостояние российского и советского руководства обострялось. 6 августа 1990 года глава Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин в Уфе заявил: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». За месяц до этого он вышел из КПСС.

Центральная власть продолжала вести себя именно как силовой инструмент, в качестве универсального лекарства предлагая «дисциплину и порядок», обеспечиваемые все большим вовлечением армии и тайной полиции в политическую и экономическую жизнь. Бойню в Ферганской долине между узбеками и киргизами в первых числах июня удалось остановить, только введя армейские части. По данным следственной группы прокуратуры СССР, в «Ошской резне» погибло около 300 человек. По неофициальным данным — в несколько раз больше.

Горбачев, всю жизнь руководивший аморфными «массами», оказался перед необходимостью искать свое место в складывающемся гражданском обществе. При этом он сам постепенно превращался в обузу для всех участников политической игры: «левые» считали, что отныне он будет жестко блокировать все либеральные преобразования; «правым» же он был нужен только как ширма при «наведении порядка», а отнюдь не как их признанный вождь — на будущее.

Обозреватель журнала «Власть» Максим Соколов, описывая взаимоотношения Горбачева с политическими силами начала 1990-х, отмечал, что «до лета 1990 года и левые, и Горбачев имели одну общую цель: вывести из игры партийную власть. XXVIII съезд КПСС, по сути дела, похоронил прежнюю КПСС, кормило власти перешло к военно-чекистской коалиции, пытавшейся железной рукой остановить нарастающий развал и — в перспективе — железной же рукой совершить технологический рывок, возвращающий стране теряемый статус сверхдержавы.

При этом уступки Горбачева консерваторам (отказ от программы “500 дней”, выдача голов Бакатина и Шеварднадзе, ужесточение позиции по отношению к республикам, фактическое президентское вето, наложенное на российскую аграрную реформу) только разжигали аппетит “сторонников фундаментальных ценностей”».

«Центризм», который пытался демонстрировать президент СССР, все больше начинал напоминать политику в режиме «ни нашим ни вашим». Аморфная позиция Горбачева в известной степени соответствовала аморфному состоянию общества. В 1990 году стремительно оформлялись протопартии (условно — «Союз» и «Демократическая Россия») и протогосударства (бывшие союзные республики), решительно заговорили о своих интересах различные сословия (торгово-промышленный класс, военные, рабочие, крестьяне и т. д.), позиция же Горбачева в основном характеризовалась отсутствием позиции. И тем не менее предложение депутата от КПСС Сажи Умалатовой вынести президенту вотум недоверия было поддержано лишь 426 депутатами IV съезда. Ни одна из политических сил не могла выдвинуть лидера, сопоставимого с Горбачевым по «технологическим навыкам», аппаратной квалификации, тактическому искусству и чутью. Горбачев оставался единственным политиком, в котором и аппарат, и либералы видели отчасти «своего».

Правда, были и другие мнения. Во время ноябрьской демонстрации на Красной площади в честь годовщины Октября Горбачева пытался застрелить из обреза ленинградский слесарь Александр Шмонов. Попытка не удалась, но то, что Шмонов выражал настроения многих, было очевидно. Журналист Владимир Гендлин вспоминает: «Наливая мне водку к щам, моя бабушка приговаривала: “Горбачева расстрелять! Ельцина расстрелять! Гайдара расстрелять!”».

В конце 1990 года Горбачев назначил вице-президентом молодежно-профсоюзного активиста Геннадия Янаева. А тот порадовал депутаток удалыми шутками. Сообщив съезду: «Я болею всеми теми болезнями, которыми болеют настоящие мужчины», — второй человек в государстве отвлек парламентариев и репортеров от вопросов текущей политики. А исполненная комсомольско-молодежного задора фраза претендента: «Я обязательно повернусь лицом к женским вопросам, если моя жена не будет возражать», — еще более порадовала общественность: наконец-то унылым моралистам Распутину и Губенко будет противостоять настоящий жизнелюб.

Напроказил, как всегда, российский парламент во главе с Борисом Ельциным: на сей раз он всего-навсего прекратил финансирование Союза ССР. На что «Коммерсантъ» с известной долей сарказма отметил, что теперь «союзному министру финансов Валентину Павлову будет легче объяснять депутатам, куда же деваются бюджетные средства. При прежней системе, когда все деньги уходили в центр, никому, даже депутатам союзного парламента, так и не удалось добиться от Павлова полной и достоверной информации о “черных дырах” бюджета».

Новый 1991 год страна встречала в мрачном настроении. Надежд на лучшее будущее не оставалось почти ни у кого: либералы боялись «наведения порядка», сторонники сильной власти — «анархии и разгула сепаратизма», не говоря уже об «отказе от социалистических ценностей». «Прогрессисты» опасались коммунистического реванша, их оппоненты — жидомасонского заговора и американской оккупации. Эти настроения выливались в стотысячные митинги, и по центру Москвы было невозможно ходить из-за постоянных милицейских оцеплений и шествий.

Горбачевское руководство, избавившись от либералов и колеблющихся, приняло решение о спасении империи любой ценой (кроме, возможно, цены массового кровопролития). Создавались соответствующие инструменты в виде законов о референдуме, комплекса чрезвычайных полномочий президента, усиления внутренних войск путем передачи им четырех армейских дивизий.

Перспективы развития ситуации журнал «Власть» видел в построении «казарменного капитализма», при котором относительная свобода предпринимательской деятельности сочеталась с высокими налогами, жесткими санкциями за невыполнение договорных обязательств и «контроле за мерой труда и потребления». Естественно, в сочетании с ограничением политических свобод и «сильной исполнительной властью». Насколько этот прогноз воплотился в 1991 году, а насколько сегодня, судить читателю.

Но скучно не было, это точно. С начала года по телеку давали захватывающие сериалы — «Буря в пустыне», штурм телецентра в Вильнюсе под командованием будущего сепаратиста Аслана Масхадова, возвращение в Камбоджу принца Народома Сианука, «Богатые тоже плачут», южноосетинская война, сюжет питерского ТВ о том, что Ленин — гриб, осуждение Винни Манделы за похищение людей и затем реформы в ЮАР, вмешательство советских войск в карабахский конфликт, президентство Звиада Гамсахурдии и его война с «Мхедриони» в черных очках, созданной писателем, режиссером и вором в законе Джабой Иоселиани, избрание Джохара Дудаева президентом Ичкерии, декларация независимости Приднестровья и еще куча всяких деклараций, референдумов, независимостей…

Последней попыткой спасти Союз стал мартовский референдум. Граждане тех республик, которые согласились его провести (прибалтийские республики, Грузия, Армения и Молдавия его проигнорировали), должны были ответить на вопрос: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» — так звучала его формулировка в версии Верховного Совета. Однако даже в тех республиках, где референдум прошел, формулировку меняли или добавляли свои вопросы. Жители Казахстана, например, голосовали за «Союз суверенных государств». Жители РСФСР — за введение поста президента РСФСР. Так что для них референдум вылился еще и в очередной раунд противостояния Горбачева с Ельциным.

«Борьба титанов» окончилась ноздря в ноздрю — 71% за Горбачева (процент граждан РСФСР, голосовавших за сохранение СССР) и 70% за Ельцина (процент голосовавших за введение нового поста в России). Это вынуждало соперников перейти на новый уровень социалистического соревнования, на глазах перераставшего в предвыборную кампанию. Иными словами, массы, к которым были вынуждены апеллировать вожди, продемонстрировали высокий уровень бесконфликтности благих намерений — большинство высказались и за Союз, и за Россию. Ситуация осталась патовой.

В общем же, несмотря на то что больше 75% граждан Советского Союза высказались за его сохранение, особых иллюзий власти не питали. «Когда из 182 млн. избирателей не поддерживают союз 70 млн., а шесть субъектов федерации отвергают референдум — это никакая не победа», — заметил корреспонденту «Коммерсанта» заместитель председателя Комитета по законодательству Верховного Совета СССР Константин Лубенченко.

А противостояние Ельцина и Горбачева закончилось, как и следовало ожидать, вводом войск в Москву. Для начала 29 народных депутатов РСФСР пожаловались президенту СССР на москвичей (за поддержку Бориса Ельцина) и потребовали оградить себя от них. Жалоба нашла отклик: 27 марта 1991 года премьер Павлов де-факто ввел в Москве осадное положение и обратился к народу со словами: «Неужели мы ввергнем народ в пучину непредсказуемых бед?» В город были введены войска, намеченная демократами манифестация в поддержку Ельцина запрещена. Открывшийся 28 марта Съезд народных депутатов РСФСР отменил постановление союзного кабинета. Демонстрация, на которую вышло до 100 000 человек с депутатами в первых рядах, началась.

Войска и демонстранты мирно соседствовали друг с другом. Возле ЦУМа компания джазистов исполняла регтайм. А собравшиеся вокруг ОМОНовцы наслаждались музыкой, поедая мороженое. Офицеры и солдаты, кажется, и сами не вполне понимали, какая нужда заставила выйти их на улицу. Курсанты военно-воздушного училища на вопрос корреспондента: «Что вы здесь делаете?» — мрачно отвечали: «Летаем». Анекдоты про Горбачева и Павлова равно веселили и манифестантов, и войско.

В целом все было очевидно. Солдаты охраняли не порядок и не мирных обывателей. Они охраняли от горожан, собственно, президента, остававшегося в пустом круге Садового кольца. Выходило как-то неловко…

За день до демонстрации, выступая по телевидению, Михаил Горбачев сказал: «Если случится насилие — это будет моя политическая смерть». Насилия, слава богу, не случилось, не случилось и политической смерти. Вместо нее наступила клиническая смерть на политической арене. С 29 марта центр начал загробное существование, суть которого сводилась к отсутствию сколько-нибудь серьезных политических возможностей влиять на действительность. Выходило, что 28 марта цепочка военных грузовиков четко обозначила границы владений Горбачева — бульварное кольцо г. Москвы. И если кто-то догадывался, что март — репетиция августа, то предпочитал о своих догадках не распространяться.

Михаил Горбачев занялся «новоогаревским процессом» — подготовкой нового союзного договора, — что одновременно и несколько затянуло агонию, и приблизило развязку. Летом Борис Ельцин стал президентом России, Гавриил Попов и Анатолий Собчак — мэрами Москвы и Ленинграда. «Советская Россия» публиковала «Слово к народу», призывая «остановить цепную реакцию гибельного распада государства, экономики, личности, чтобы содействовать укреплению советской власти, превращению ее в подлинно народную власть, а не в кормушку для алчущих нуворишей, готовых распродать все и вся ради своих ненасытных аппетитов; чтобы не дать разбушеваться занимающемуся пожару межнациональной розни и гражданской войны». Среди подписавших были Людмила Зыкина и Геннадий Зюганов, Александр Проханов и Валентин Варенников, Валентин Распутин и Юрий Бондарев…

«Ну и мудаки же вы!»

Начавшийся вечером 18 августа путч к утру 21 августа превратился в бездарную пародию на государственный переворот. Путчисты лишний раз подтвердили «первую заповедь изменника»: заговор удается в первые три часа или не удается вовсе.

По сообщениям информационных агентств, Саддам Хусейн, узнав о путче в Москве, назвал его «хорошо сделанным делом». По словам народного депутата РСФСР Владимира Лысенко, Горбачев вечером 18 августа закончил беседу с Крючковым, Баклановым и генералом Варенниковым словами: «Ну и мудаки же вы!» Хусейн ошибся. Горбачев оказался прав.

Танки вошли в город утром 19-го. И просто встали на улицах. Оказалось, что танкисты генерала Лебедя, окружившие Белый дом, вовсе не хотят никого убивать. Телефоны, международная связь продолжали работать. Арестов не было. Не было, собственно, и объявленного комендантского часа: всю ночь по городу как обычно летали машины, и никто никого особенно не пытался задерживать. Военные патрули отсутствовали.

В центре Москвы собирались группы граждан, и среди них были провокаторы КГБ. Они либо звали бить витрины, либо агитировали за путчистов. Но на удивление много оказалось в нездоровой стране спокойных и оптимистичных людей, которые просто пошли к Белому дому и организовали баррикады.

По воспоминаниям журналиста «Коммерсанта» Владимира Гендлина, в критическую ночь с 19 на 20 августа прозвучало обращение журналиста Александра Политковского по громкоговорителю о жестокости военных, убивших защитников в тоннеле у Смоленской площади. «Помню, как мочили в луже носовые платки на случай газовой атаки и гадали, пойдет нас штурмовать “Альфа” или “Вымпел”. Тогда все верили, что делают правильные вещи, потому что жить по-старому никто не хотел. Хотелось свободы, равенства и братства. Наверное, утром 20 августа, когда стало понятно, что штурма не будет и путч провалился, многие и, правда, ощутили немного романтизма и надежд… Один из стоявших друзей у Белого дома через десять лет стал депутатом Госдумы. И первым делом позвонил мне и попросил, чтобы одна моя коллега по “Коммерсанту” прекратила писать плохие вещи про его регион — “а то доиграется”»…

Сейчас защитники Белого дома, по крайней некоторые из них, вспоминают эти события, как и Владимир Гендлин, со смесью здорового цинизма и некоторой досады, уже не возмущаясь кличкой «ЕБелДоСы» (Ельцин — Белый дом — Свобода). Авторство ее за давностью лет забылось, как и двадцатитрехлетний Дмитрий Комарь, двадцативосьмилетний Илья Кричевский и тридцатисемилетний Владимир Усов, которые какое-то время были героями. Обстоятельства их гибели можно истолковать равно и как героизм, и как вопиющее раздолбайство, скверно поставленный и еще хуже сыгранный фарс. Вот репортаж еще одного журналиста — Михаила Каменского — с места событий: «Люди предприняли успешную попытку набросить на триплексы (смотровые щели) БМП штатный брезент, ослепив экипаж. Им мешала сильно нетрезвая блондинка, которая постоянно бегала вокруг машины, пытаясь броситься под гусеницы. В какую-то секунду она оказалась позади машины, БМП резко подала назад, женщина с очевидным суицидным намерением шагнула ей навстречу.

Стоявший рядом мужчина оттолкнул ее, споткнулся и был расплющен гусеницей, машина подала вперед и опять назад, расплющив его повторно. Нетронутыми остались только ноги, которые после боя увезли милиционеры…»

В своем первом воззвании путчисты не скрывали своей приверженности идеалам великой империи — это, похоже, их и погубило. Их заклинания о «единстве Отечества» были не простой демагогией (безусловно, необходимой при всяком путче), но и отражали искреннюю веру заговорщиков в то, что единая империя существует в реальности. Судя по реакции хотя бы маршала Язова, восклицавшего при аресте: «А че? А че такое?», — заговорщики вообще не сознавали, что совершенное ими называется государственной изменой: в течение семидесяти лет в СССР подобные действия назывались сменой руководства.

Видимо, именно вера в действенность классических образцов привела путчистов к грубой ошибке: успешно изолировав Горбачева и передав набор сообщений и воззваний, они безотлагательно почили на лаврах. Российская верхушка, для ликвидации которой еще утром 19-го было достаточно взвода солдат, осталась нетронутой, Дом правительства РСФСР — незахваченным, и Ельцин получил бесценную временную фору.

К ночи с 20 на 21 августа стало ясно, что члены ГКЧП озабочены в основном тем, как бы избежать уголовных санкций, предусмотренных ст. 64 УК РСФСР: Янаев «жался и кряхтел», Язов то ли подал в отставку, то ли позволил распространить об этом слухи, прочие молчали. Последний этап — бегство гэкачепистов — не только превратил их самих в своего рода «штрафбат», но и резко изменил положение фигур, не взятых в долю: заместителя Пуго Бориса Громова, начальника Генштаба Михаила Моисеева, в какой-то степени даже Председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова. Их роднит и то, что они «вернулись из отпуска и ничего не знали», и то, что таким образом оказались «не запятнавшими себя персонами».

Так что у Горбачева были основания обзывать «спасителей державы» весьма экспрессивно.

Еще больше оснований для этого у него появилось после возвращения в Москву. Президент СССР из рук большевистских революционеров попал в руки революционеров антибольшевистских. Опереться ему было не на кого. Еще 22 августа Горбачев пытался как-то остановить лавину, но уже 23-го на встрече с российскими депутатами, понимая, что против рожна не попрешь, он фактически согласился с идущим на его глазах новым, теперь уже настоящим переворотом, призывая лишь, «чтобы все шло законным путем». Уступки следовали за уступками: вечером 24-го Горбачев распустил союзный кабинет министров, отказался от поста Генсека КПСС, а ЦК КПСС объявил о самороспуске. Здание ЦК на Старой площади было опечатано, партийное имущество национализировано, здание КГБ оскоплено: с Лубянки убрали памятник Железному Феликсу. «Ум, честь и совесть нашей эпохи» решила сыграть ва-банк и проиграла. Перестройка кончилась, началась политика без дураков.

Согласно опросам фонда «Социологическое мнение», в 2001 году 61% опрошенных не смогли назвать ни одного из членов ГКЧП. Лишь 16% могли назвать верно хотя бы одну фамилию; 4% вспомнили руководителя ГКЧП Геннадия Янаева. Некоторое время публику весьма интересовал вопрос, не стоял ли за попыткой путча сам Горбачев. Члены ГКЧП однозначно утверждают, что он не только инициировал путч, но и пытался с гарантией обеспечить себе политическую прибыль при любом развитии событий.

По воспоминаниям Валерия Болдина: «Чувствуя, что теряет точку опоры, Горбачев в начале 1990 года пригласил к себе группу членов Политбюро и Совета Безопасности — всех тех, кто впоследствии вошел в ГКЧП (среди них были Крючков, Язов, Бакланов) — и поставил вопрос о введении чрезвычайного положения… В конце концов Горбачев понял, что сепаратные переговоры Ельцина с руководителями республик приведут к его окончательному отстранению от власти и активизировал деятельность силовых структур по введению чрезвычайного положения».

А вот слова Олега Бакланова, бывшего в августе 1991 года секретарем ЦК КПСС, заместителем председателя Совета обороны СССР: «Если говорить конкретно об августовских событиях, то необходимость создания ГКЧП возникла после того, как 17 или 18 августа одна из газет напечатала материалы новоогаревских посиделок, где, по сути, Горбачевым, Ельциным и иже с ними был подготовлен документ о роспуске Советского Союза. Причем уже 21-го Горбачев был готов его подписать… В конечном счете (на президентской даче в Форосе. — Ред.) был нелицеприятный разговор, в заключение которого Горбачев сказал: “Ну, хорошо. Давайте действуйте сами”. Он как бы дал “добро”»…

Региональные руководители во время путча повели себя ожидаемо по-разному. Часть республик осудила действия путчистов и отказалась подчиняться их приказам уже в первые часы, другие предпочли политику пассивного выжидания. Третьи (поначалу) поддержали ГКЧП. Точнее, для них никакого переворота и не происходило. Как обычно, работали все предприятия, организации и учреждения, а руководители республик ограничились призывами к дисциплине и порядку. Они выполнили все распоряжения ГКЧП, хотя не все официально его признали.

Путч сорвал подписание нового Союзного договора, и республики начали одна за другой заявлять о выходе из Союза: 20 августа — Эстония, 21 — Латвия, 24 — Украина, 27 — Молдавия, потом — Азербайджан, Узбекистан и Киргизия, а осенью — остальные республики. Ни одна из них не выполнила при этом всех процедур, предписываемых законом СССР от 3 апреля 1990 года «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из состава СССР».

А 5 сентября 1991 года фактически самораспустился Съезд народных депутатов СССР, подведя черту под семьюдесятью с лишним годами существования СССР. Навсегда распустив съезд, Горбачев сфотографировался на память с членами Межрегиональной депутатской группы.

Анатолий Собчак на радостях предложил еще и предать земле тело В. И. Ульянова-Ленина, но церемонию отложили — останки В. И. Ульянова-Ленина могут и потерпеть, а с останками бывшего Союза ССР надо было что-то срочно делать. «У нас ситуация нерегламентская», — пояснил происходящее Горбачев. Тактический расчет авторов заявления о роспуске Союза, озвученного президентом Казахстана Назарбаевым, строился на трех пунктах.

Во-первых, сразу привести съезд в состояние шока. На лице Горбачева была изображена мрачная решимость do or die, что и понятно: президент и удельные князья всерьез опасались, что съезд, в основном состоящий из людей, за последние две недели потерявших все, отважится на отчаянные шаги, и команда «10+1» решила нанести удар первой.

Во-вторых, дать понять, что все не так страшно и хорошее поведение вознаграждаемо. Депутатам посулили сохранение их статуса (т. е. синекуры и депутатский иммунитет) до 1994 года.

В-третьих, в решительный момент (утром 5 сентября) Горбачев пригрозил съезду уйти и оставить его наедине со взбаламученной страной. Намек был четко понят, и голосование пошло как по маслу. К 13.00 съезд сдал свои полномочия Госсовету и еще не сформированному новому Верховному Совету. А Горбачев пошел фотографироваться с МДГ, предварительно отклонив претензии собравшихся, желавших позаседать еще: «Вы же у нас в переходный период вступили! То было до новой эры, а теперь у нас новая эра».

А эра ознаменовалась и экспроприацией. В кабинет председателя Госбанка СССР на Неглинной в августе 1991 года пришел комиссар от демократических властей РСФСР и потребовал отдать ключи от хранилищ. Никаких ключей у Виктора Геращенко не было, был только ключ от сейфа с личными вещами, и его Виктор Владимирович комиссару не отдал, но из кабинета ушел и, видимо, меньше всего думал, что через год те же демократические власти попросят его вернуться в тот же самый кабинет на Неглинной: как-то не получалось без Геращенко.

Дальнейшее известно достаточно неплохо. 8 декабря 1991 года главы Белоруссии, России и Украины в Беловежской пуще констатировали, что СССР прекращает свое существование, объявили о невозможности образования ССГ и подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств (СНГ). Позднейшие сожаления Бориса Ельцина и Леонида Кравчука (озвученные в 1996 и 2007 годах соответственно) уже ничего не могли изменить.

И многим показалось, что начинается какая-то новая жизнь. Новые герои газет и телевизора выглядели не просто героями, а буквально новыми формами жизни.

Все, чем мы жили последние 20 лет и чем живем сейчас, закладывалось в 1991 году. И это не только ГКЧП и развал СССР. Интернет и ОС Linux были созданы именно тогда. Первые разборки США с Саддамом Хусейном («Буря в пустыне») начались именно тогда. Билл Клинтон заявил о себе как о претенденте на роль лидера США именно тогда. Региональные конфликты, которые расхлебываем до сих пор, начались или достигли пика как раз в 1991-м — Южная Осетия, Нагорный Карабах, Приднестровье, Чечня. Даже «вертикаль власти» и «тандемократия» — что такое институт вице-президентства, как не попытка создать властный тандем? — родом именно оттуда. Тогда же начался и распад Югославии. А также апартеида в ЮАР.

Тогда же на смену старой коммунистической номенклатуре пришли те, кому предстояло стать номенклатурой новой. Вне зависимости от их желаний.

Демократ-сталинист