ЗК-5

5

139…

112…

6

Случайные дорожные встречи Салтыков додумывал уже в гостинице.

Машину он бросил у ворот гаража, украшенного эмалированной табличкой: «Осторожно открывается нечеловеком». Иметь дело с нечеловеком не хотелось, зато бритый поэт Рябов (Рябокобылко) ему понравился. Вот есть же у человека сразу и Света, и Юля, и Маринка, и все, наверное, любят его, всем нравится — творческий человек, губы не гуталином красит. Жалко, талант не передается половым путем. И полковник Овцын остался в памяти. И Николай Рогов-Кудимов запомнился. Интересный народ перекочевывает в сторону АлтЦИКа. Наконец, кабинет, предложенный Салтыкову, тоже оказался неплох. Просторный и открыт в сторону набережной. Птицы лепечут, внутренность леса постепенно темнеет. Совсем как у Ивана Сергеевича.

Думая так, Салтыков провел ладонью по темному резному стеклу трех книжных шкафов, но заглядывать в таинственные глубины не стал, был уверен, что его предварительный заказ выполнен. Письменный стол тоже понравился — с множеством удобных ящиков, с последней переносной моделью Интеля, с удобной клавиатурой. А всю северную глухую стену кабинета занимала «плазма». Напротив — два кресла, диван, несколько в стороне, ближе к окнам, замшелый камень. Торчал тут, наверное, с доисторических времен, гостиницу так прямо над ним и построили, даже муравьев не спугнули.

«Как хороши как свежи были розы».

Розы на набережной, правда, смотрелись необыкновенно.

Густые колючие кусты — и почти все цветут. Такое роскошное цветение тут, наверное, тоже связывают с Великой реформой культуры. «Лишь за гранью сновиденья воскресает все на миг». Попутчики заразили Салтыкова стихами, но он справился, и как раз в этот момент легкий сиреневый туман за окном сдернуло, высветились сразу деревья, и река серебряно высветилась, каждый бурун плясал, как большие рыбы. «С вами говорит автоответчик предлагаем оплатить счет за телефон ноль руб ноль коп». Хорошо, что предлагает, а не советует. А в верхнем ящике стола лежал толстенный рабочий экземпляр «Истории России в художественно-исторических образах», и тут же правила для гостей. «Запрещается применять электрошокер против беременных женщин, даже если они вооружены или нападают группой».

Ладно, это посмотрим позже.

Овсяников… Овсяников… На пресс-конференции в Барнауле Овсяников демонстративно не смотрел в сторону Салтыкова, был уверен, что все равно Закон об охране прошлого не пройдет. Серая охотничья куртка с зеленым воротником, стакан в руке (онкилоны и выпестыши восторженно выдыхали: с квасом). Пресс-конференция проводилась прямо на сцене, на которой всего час назад отыграли «Аудиторскую проверку».

«Что у вас в планах?» — спросил журналист Овсяникова.

Овсяников потянулся к стакану: «„Подвиг вредителя“». Православно забанил. И добавил, оценив температуру зала: «Думаю, конечно, и о другом. За „Истопника“ возьмусь, пожалуй».

«Даже боюсь подумать, о чем это».

«Не притворяйтесь, — наслаждался Овсяников восхищенным шелестом зала; он знал, что его любят. — Уверен, вы догадались. Я же говорю об этом вашем Пушкине. Его истопник — вовсе не мифологическая фигура. Михельсон, Чика, Гринев, Пугачев, Машенька, Швабрин, Хлопуша, комендант крепости — это все фигуры исторические, выдуманные. А кто над ними стоит? Кто дисциплинирует это безудержное броуновское движение? Императрица? — уловил он подсказку из зала. — Ржунимагу! Откуда на Алтае страсть к коронованным особам? — И объяснил, не стал тянуть, поднял руку, требуя внимания. — Истопник из Зимнего дворца! Императрицы приходят и уходят, Машеньки выходят замуж и становятся старухами, Швабриных и Пугачевых вешают, Хлопушам и Чикам рвут ноздри, обывателей сажают в участок, только истопников ничем не убьешь, они движут судьбами. — Овсяников благодушно откинулся в роскошном кресле, вынесенном на сцену специально для него. — Разве не истопник свел Машеньку Миронову с царствующей особой? Вот вам и ответ на интерес народа к теме демократического социализма».

И добавил негромко:

«В травах, в словах и камнях…»

«Это вы о чем?» — крикнул кто-то из местных журналистов.

«А вы, конечно, забыли? — Овсяников обвел зал яростным взглядом. — Впрочем, вы не могли забыть, вы просто не знали. — Он вдруг заговорил каким-то особенным, не своим голосом, медленно переводя взгляд с одного журналиста на другого. — „А ты посмотри, садик у меня теперь какой! Сам каждое деревцо сажал. И фрукты есть, и ягоды, и всякие медицинские травы“. — Скорее всего, слова Овсяникова были обращены исключительно к Салтыкову, которого он, конечно, увидел в зале. — „Уж как вы там ни хитрите, господа молодые, а все-таки старик Парацельсий святую правду изрек: in herbis, verbis et lapidibus…“»

«В травах, в словах и камнях…»

Слив защщитан. Барнаульскую пресс-конференцию Овсяникова подробно обсуждали в «Известиях АлтЦИК». Писали о выпученных глазах литературного чиновника Салтыкова (прозвище — Кистеперый), по колено, а то и выше увязшего в прошлом. Вы, сказал Овсяников, одержимы угасанием. Вы сделались печальными. Вот едет человек в Зону культуры, перевел Овсяников взгляд с Салтыкова на онкилонов и выпестышей, а в голове непонятно что. Не тронь его, так и будет сидеть в говне, в классической деревенской стайке. Еще писали о торжествующем смехе Овсяникова, которого и до этого не могли остановить ни Гоголь, ни Чехов, ни Достоевский, а сейчас провалится пресловутый Закон, его и Пушкин не остановит. Тургенев уж точно не остановит, хотя год объявлен Тургеневским. Писали о драке в барнаульском Центре футурологии. «Искусство есть то, что мы считаем искусством». Поборники классики выглядели там совершенными нечеловеками, уж слишком скрипуче работали их мозги. После оглушительного успеха «Фаланстера» и «Аудиторской проверки» Овсяников чувствовал себя способным на все. Подняться на Джомолунгму? А мы и этот проект обдумаем. Снять фильм из жизни пресноводных рыб — автобиографический? Никаких проблем. Он жестко, даже жестоко обрушился на «Персональный список покушений на Искусство России», печатавшийся частями все в тех же «Известиях ЦИК». Флудерасты, фотожопы! Тот факт, что у нас есть чиновники от искусства, сказал Овсяников, вовсе не означает, что у нас есть два Искусства.

Однажды Салтыкову пришлось провести целую неделю рядом с Овсяниковым.

Красный чай, кимча, пянь-су, суп из морепродуктов, кальмары и устрицы. Северная Корея. Нераспаханное поле культуры. Но прямо в аэропорту у российских гостей отобрали водку и фотоаппараты и увезли в хорошо изолированный отель. «Вы устали, — вежливо объяснил маленький корейский чиновник, принимавший делегацию. — А завтра вас ждет очень насыщенная программа».

«Хоть водку верните!» — потребовал Овсяников, но ему отказали.

Утром в машине с тонированными стеклами знаменитых российских гостей отвезли на старую мясохладобойню. За цинковой стойкой при всех режимах (но для народа) стоял, закатав рукава, улыбчивый старичок Ким с широким, блестящим, как у палача, топором в руках. Овсяников и Салтыков решили, что он рассказывает им о правильном питании, о том, как правильно расчленить свиную тушу, но переводчик внес ясность. Речь шла о волшебной силе идей чучхе. Они заливают мир солнечным светом. Они пронизывают немыслимые пространства. Жизнь, освященная идеями чучхе, возвышает.

«Зато смерть все уравнивает!» — хмуро заметил Овсяников.

«Вы сейчас рассуждаете как ревизионист».

«Тогда хоть водку верните».

Нет, не вернули, и на другой день повезли на ткацкую фабрику. Там маленькая улыбчивая старушка Ким, простодушно, как паучок, ткала божественные бесконечные полотна — при всех режимах (но для народа).

«Матерь Божья! — озлобился Овсяников. — А где корейская молодежь? Где призывный изгиб бедра, сладкие азиатские речи?»

Прозвучало капризно, поэтому, наверное, Матерь Божья даже пальцем для Овсяникова не пошевелила. А может, ее влияние в Стране Утренней Свежести было ограничено. Улыбчивую старушку Ким стенания Овсяникова нисколько не смутили. Она всякое слышала. И полет авиационных бомб, и кряканье американских мин, и стоны умирающих. Все ее близкие давно были убиты и закопаны в землю.

«Видите, — сказал Овсяников, — смерть всех уравнивает».

Но улыбчивая старушка только покачала головой. Юппи! Идеи чучхе, вот что нас всех уравнивает.

«Тогда хоть водку верните».

Но призыв и на сей раз не нашел никакого отклика.

Зато ранним утром российских гостей повезли в школу. Народный учитель улыбчивый старичок Ким при всех режимах (но для народа) трудился здесь много лет. «Волшебные идеи чучхе чудесно преображают, — с порога заявил он. — Мы живем долго».

«Поэтому у вас так много кладбищ?»

«Принявший идеи чучхе бессмертен».

Овсяников злился, но старичок был убежден: «Учение великого вождя товарища Ким Ир Сена, вечного президента, радует весь мир своей глубиной и свежестью. Учение чучхе, оно как Солнце».

«Но вечер наступает, и Солнце уходит за горизонт», — не сдавался Овсяников.

«Уходит, но возвращается. Даже если мы не видим Солнца, оно никуда не исчезает, оно в мире, оно заполняет мир светом и теплом».

7

Какая ваша любимая буква?

— Ы!

— А почему Ы?

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы…

8

А вот и дочь — она деловито улыбнулась Салтыкову с экрана «плазмы».

На левом голом плече тату — несколько строк, рассмотреть их Салтыков не сумел, но, вспомнив циркулярного поэта, поинтересовался: «Чьи?».

Дочь деловито ответила: «Тебе не понравится».

И отвернулась к огромному зеркалу, в котором отражалась комната с таким же огромным диваном, креслами, зеркальным шкафом. Одни встречают утро на алтайской вершине, другие изучают мир в столичных зеркалах. Все-таки зря мы пианино продали, подумал Салтыков, рассматривая дочь, она бы сейчас ставила на него синтезатор. Одновременно, боковым зрением, он видел нежные розы за окном своего кабинета и поблескивающую воду реки.

«Папа, мне кумач нужен».

«Какой еще кумач?»

«Ну, красная бумажная ткань. Пионерские галстуки из нее кроят».

«В чем проблема? Не понимаю. Ты же в Москве. Позвони Собянину».

«С ума сошел! — она засмеялась и выгнула красивое бедро перед зеркалом. — С тебя толку… Маму попрошу… — Она вытянулась, как пионерка, перед зеркалом. — Узкая юбка-карандаш с завышенной талией, а? Как тебе? И черные лодочки с открытыми пальчиками…»

Он спросил:

«Зачем тебе кумач?»

«Пока не знаю. Может, и не понадобится».

И повернула красивую головку влево, потом вправо.

«Или красный педикюр, а? И маленький шейный платочек, под леопарда? Ну, папа! Я сперва думала — белая летящая юбка чуть ниже колен и топ-корсет в стиле пин-ап черный в белый горох, а? И черные босоножки на двух лямочках, это заводит. И долой клатч! Никаких клатчей! Сколько можно! Я придумала, папа. Упадешь, что я придумала! Вместо клатча — книжку! Он точно в обморок упадет. — Салтыков с немым сожалением увидел валяющееся на полу первое чудесное издание „Котика Летаева“. — Ты его не знаешь. Он в космос летает, как ты на свои совещания. Я вас познакомлю. Такой эстет, что его сложностью нужно брать и интересностью деталей».

Ряд волшебных изменений… Ну да, он это уже слышал в дороге.

С рукавов — молнии, как гроздья… кашемировое пальто песочного цвета… белый шарф оттеняет смуглое лицо… И сладкий апофеоз: гуськом маршируют доминирующие самцы…

9

— Ну, Салтыков.

Он обернулся и увидел орихалковые дреды.

Это цвет у косичек был такой — чудесный, орихалковый.

А потом глаза — непоправимо голубые, и чудесные загнутые вверх реснички, восторженно взлетающие даже перед бывшим мужем. Мерцанова всегда была как тургеневский пейзаж, вот только девушкой тургеневской никогда не бывала, скорее, явлением природы. «Все учишься? — засмеялась она, радуясь произведенному впечатлению. — Зачем? Ты же давно все знаешь».

Даже Овсяников иногда Мерцанову ненавидел.

«Барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное». Но Овсяникову всегда и всего было мало, даже ненависти. Перед спектаклем он объявлял: «Играть только собственными голосами. Как произносите, так и должно звучать». Вот актрисы и ломали голоса, только у Мерцановой не всегда получалось произнести по-народному «чево» (играли Островского) в нужной тональности. Зато олбанским Мерцанова овладела с первой же репетиции. «Фрики! Флудеры!» — хохотала в глаза партнерам. «Косил косой косой косой косарь с косой!». Главный партнер (Карандышев — по Островскому) в этом словесном разнотравье терялся. В итоге вместо сближения (как, впрочем, и у Островского) между Карандышевым и Ларисой (Мерцанова) росли и множились многия обиды.

«Косил косой косой косой косарь с косой»

Карандышев был вне себя: «Зачем вы меня попрекаете?».

Похоже, он был не прочь объясниться, но Лариса слушать ничего не желала. «Жель ебрило!» И все! Достаточно с Карандышева. Ему и осталось переспрашивать жалобно: «Чево?» В пьесе Островского Лариса терпеливо призывала будущего мужа к состраданию: «Вы же видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской». А Карандышев с надрывом: «Сдесь становитца воз прещено». И обещал туманно: «Ты у меня заблестишь так, что и не видывали».

Но Лариса ему не верила. Твердила: «Я слишком дорога€ для вас».

Во всех смыслах дорога€, не купишь! Ебрило хренов. Карандышев в итоге таскался за Мерцановой по сцене, как тень, пытался прятаться за кулисой. Повышенная температура, худоба, выпученные глаза, весь вздрагивал, как лягушка под напряжением в двести двадцать. «Подайте мне воонту фаянсовую кису!» — «Это не киса, а бюст Буденного». — «Афигеть, дайте две!» Поистине, у великого ИЛа глаза, как у сов.

В конце концов (и у Островского, и у Овсяникова) Карандышев отчаивался.

С криком: «Зачотная пелотка! Не доставайся же никому!» — он направлял на Ларису большой театральный пистолет. Реквизитор за кулисами со всей силой лупил молотком по специальной гильзе. Раздавался выстрел. Лариса падала. «Юппи!» — взрывался зал. Прикинь, я купил слона! «Юппи!» Онкилоны и выпестыши рыдали.

Но вот случилась осечка. В прямом смысле.

Понятно, Мерцанова, успевшая уже упасть, тут же вскочила.

От неожиданности и у нее глаза в этот момент действительно были как у ИЛа. «Здрям!» Но Карандышев уже загорелся: «Йобз! Не доставайся же никому!».

И поднял пистолет.

А у реквизитора опять осечка.

Трясущимися руками, ненавидяще разглядывая Ларису, Карандышев медленно перезарядил непослушное оружие и подступил вплотную. А у реквизитора осечка. Ржунимагу.

«Так умри же!»

Многие хотели бы получить такой видос в HD-качестве.

Кто-то из онкилоновв зале не выдержал: «Гранатой ее глуши!».

Первый спектакль Салтыков не видел, рассказали. А вот на втором получил удовольствие по полной. Понятно, подобные эффекты, как на том злополучном прогоне, искусственно воспроизвести невозможно, но Овсяников намекал, намекал. Перед гонгом гонял реквизитора по театру с криком: «Убью, сволочь!». А тот прикрывал голову большими руками и оправдывался: «Не я же гильзы делаю. Кетайцы какие-то». — «А ты профессионал или красавчег? — орал Овсяников. — Народу рядом сколько! У суфлера рукопись под рукой, вдарил бы ею по фонарю, или монтировщик бы доской по полу врезал, в конце концов, осветитель мог лампочку разбить, убью, сволочь!»

Наконец успокоились.

Спектакль идет. Онкилоны вздыхают.

Дошло и до главного: «Не доставайся же ты никому!».

Карандышев пистолет вскинул, а у реквизитора вновь осечка.

Онкилоны ржут, выпестыши в обмороке, суфлер лупит тяжелой рукописью по фонарю, монты — бьют ломиками по железу, осветитель колотит лампочки. Грохот, шум, вспышки, визг осколков. Ну, ваще! Ацкий отжиг. И божественная Мерцанова — как заря на фоне худосочного фрика Карандышева. Он перезаряжает пистолет, руки трясутся. А ему из зала: «Гранатой ее глуши!».

10

Афтарпешыисчо

11

Увидеть днем падающую звезду — к смерти родственника-неудачника.

В старом доме новые окна прорубить — тоже к смерти родственника-неудачника, если он не умер после первой приметы. А птица в дом влетит, пока выгонишь — сам загнешься, плохой знак. Или вот, мыши одежду грызут — думаете, это к чему? Да, да, не ошиблись, родственник влип. И подушку на стол не клади, это уж совсем к близкой смерти того же родственника. И разбилось зеркало — яснее ясного. Опять же, не наглей, не перебегай дорогу перед похоронной процессией, перед премьерой волос не стриги, не напевай на пустой желудок, не режь булку хлеба сразу с двух сторон — все-все отразится на бедных родственниках-неудачниках, а когда последний из них помрет, придет твоя очередь. Вот что все пять лет брака внушала Салтыкову его бывшая божественная жена (Мерцанова), и спасался он только тем, что она часто уезжала на гастроли. Вряд ли прямо уж всех родственников-неудачников Салтыков потерял за те годы, но, вбивая в него приметы, постоянно напоминая о том, что будет, что случится, чем сердце успокоится, сама Мерцанова никогда ни о чем таком страшном не задумывалась и уж подушки разбрасывала по всей квартире. Зато в разъездах была неразлучна с Овсяниковым. Учитель и любимая ученица. В Пхеньяне «Sambuka». В Дублине — «Cream».

Когда «плазма» растаяла (не хотела, наверное, целоваться с бывшим мужем на глазах дочери), Мерцанова, наконец, обняла: «Что сегодня у нас? Секс? Веселые посиделки?». Про дочь не спросила, видимо, слышала весь разговор. Вкус дочери тоже вполне ее удовлетворил: вместо клатча Андрей Белый? Почему бы и нет? Издание прекрасное.

«Неужели один приехал?»

«А с кем же мне сюда ехать?»