Литературная Газета 6528 ( № 40 2015)

Для народного хозяйства не нужна и вредна фондовая биржа: в то, что она отражает какую-то хозяйственную реальность, не верят нынче даже доценты экономикса. Известный (некоторые говорят: великий) экономист Джон Кейнс когда-то иронизировал: покупка–продажа акций на фондовой бирже похожа на то, как если бы фермер, увидев облака на небе, решил: «А не выйти ли мне из бизнеса до вечера, а там видно будет».

И сколько можно повторять: не суверенные рейтинги нам нужны, а суверенный Центробанк. То, что мы имеем сейчас, – это валютный обменник, currency board, свойственный колониям и протекторатам. А дальше потребуется двухконтурное денежное обращение: для потребительских целей и для инвестиций. Инвестиционные деньги должно быть невозможно обналичить и пустить на потребление. Индустриализация и вообще развитие без этого не получатся. Ну и, естественно, монополия внешней торговли и полный госконтроль над трансграничным движением капитала. Это нам нужно, а не совершенствование в виртуальной экономике пшика.

Говорят, это невозможно, пока у власти нынешнее правительство и пока всем заправляют «равноудалённые» олигархи. К тому же ниточки от наших экономических заправил тянутся на Запад, и просто так нас мировые ростовщики и капитаны виртуальной экономики не отпустят. Всё это так, но верно и то, что мир накануне больших перемен. Возможно, обрушения всей этой выморочной жизни. Каким оно будет, обрушение, можно лишь гадать. Но ведь жизнь народа продолжится. И тогда надо иметь ясное видение, что именно нам надо. Пока же мы даже не начали думать о своей жизни, а всё жуём унылую жвачку из прописей Вашингтонского консенсуса – точно как Иудушка перебирал в голове несложный набор ходовых прописей.

Фотоглас № 40

Фотоглас № 40

Фотоглас

Фото: РИА «Новости»

Гендерный холокост

Гендерный холокост

Политика / Новейшая история / Взгляд

Ливри Анатолий

Этим молодым москвичкам в загсе было отказано в заключении однополого брака

Фото: РИА «Новости»

Теги: Евросоюз , политика , общество

Сразу хотел бы заявить, что осмелься я опубликовать эти заметки в моей стране, во Франции, власти Пятой республики имели бы право преследовать меня в уголовном порядке уже лишь за то, что в своих рассуждениях я не признаю онтологического равенства перед человеческой природой, с одной стороны, эротических отношений между мужчиной и женщиной, с другой – половой практики, не способной даровать новые жизни.

Ибо сексуальные отклонения, возведённые государством в норму, разъедают рамки социума, его внутреннюю структуру. Посему настойчивая, даже остервенелая во Франции, «нормализация» половых извращений приводит к постепенному установлению тиранического режима и всепроникающей коррупции (в изначальном смысле слова – растление). Индивидуум уже по существу не располагает семейной крепостью – последним убежищем, ещё как-то охранявшимся до недавних времён.

Ведь даже авторитарному режиму всё-таки нужна реальная, плодоносная человеческая база, без которой немыслима реализация пусть даже утопических национальных проектов. Всеобщий же «гендерный» гнёт – детище деспотов ХХ столетия, во многом превзошедших своих отцов, парижских революционеров и вандейских палачей, – напротив, не способен содействовать хотя бы примитивному планированию, поскольку представление о каком-либо конкретном будущем не требуется психически регрессирующим особям, этим рабам мгновения, прозябающим вне нации и истории. Поэтому педерастия с трибадизмом, подхваченные на грязной обочине общества и возведённые в статус госдоктрины, превращаются в коррупционные вирусы, способные довести не только отдельную страну, населённую высокоразвитым этносом, но и целые цивилизации до летального исхода.

Основным источником распространения подобного фанатизма является историческая безграмотность – всякая нация с отсечёнными корнями легко манипулируема. Например, в современной Франции – в её правительстве, университетах и редакциях – Владимира Путина часто пытаются приравнять к Гитлеру... лишь по причине принятия Российской Федерацией здорового закона, запрещающего агитацию среди детей деяний всяких «сексуальных левшей», как их назвал один литератор.

При этом французские «правдолюбы» запамятовали (а скорее всего и не знали, ведь невежество, в том числе и университетское, во Франции повальное!), что колыбелью германского национал-социализма стала в немалой степени педерастия. И штурмовики Эрнста Рёма, приведшие Национал-социалистическую немецкую рабочую партию к демократическому избранию, вовсе не чурались, как и сам будущий рейхсляйтер, содомии.

Публичное напоминание о ничтожности главенствующей доктрины опасно не только для карьеры, университетской в моём случае, но и для здоровья: немногие во Франции осмеливаются нарушать заговор молчания, вступившись не столько за достоинство российского президента, сколько за выживание евразийской культуры, всего индоевропейского человечества. А речь идёт именно об этом!

Какова же – хотя бы вкратце – генеалогия коррупции, которая привела к установлению в Пятой республике подлинной диктатуры безнравственности?

Уже в начале XXI века само слово famille, «ceмья» (в смысле семья традиционная, хотя я предпочёл бы термин «нормальная»), стало бранным, ассоциирующимся у парижских газетчиков и многих университетских служащих с понятием «нацизм». Между тем атака против человечества и его главных естественных ценностей во Франции началась куда ранее – после принятия закона 1975 года, разрешающего аборты.

То есть легализовалось дето­убийство в чреве матери: «правое» правительство не смогло противопоставить троцкистам, захватившим после мая 1968 года информационный рупор, подлинную власть демократии. Правда, официально закон подразумевал его исполнение лишь при наличии «бедственного положения» будущей матери – нюанс, о котором вскоре постарались позабыть. С тех пор аборт стал одним из основных «противозачаточных средств» Франции – за 40 лет было по сути убито более шести миллионов зарождавшихся детей. Что это, как не холокост, содеянный с одобрения и при финансово-идеологической поддержке различных французских правительств и их спонсоров, крупнейших американских фондов – оплотов «прав человека»?

Наступление на французскую семью на этом не прекратилось. Через год после разрешения абортов те же власти предержащие провели закон о «воссоединении семей». В соответствии с ним любой иностранный рабочий имел право пригласить к себе всех – сколько бы их ни было! – матерей своих детей, а пункт о необходимости материальной самодостаточности приезжающих выполнялся не более чем уже упомянутый артикул о «материальном бедствии» женщин, убивающих будущего ребёнка.

Появляясь на свет во Франции, дети иммигрантов являлись де- факто её гражданами, получавшими при достижении совершеннолетия паспорт презираемой ими страны. Как следствие, рождение иностранцами детей на французской земле становилось гарантией не только – по сравнению с их положением на родине – колоссального богатства, но и натурализации всей семьи, чей отец доселе беззастенчиво нарушал уголовный (конечно, никогда не применявшийся) запрет на полигамию. И вот уже не одно десятилетие и «правые», и «левые» правительства Франции, в упряжке с заокеанскими миллиардерами, щедро субсидируют медийную и образовательную пропаганду абортов среди коренного населения. Одновременно в обход секулярного принципа, через мэрии, впрыскиваются гигантские суммы французских налогоплательщиков в возведение сотен мечетей, где нередко проповедуют ближневосточные имамы, близкие ИГИЛу. А пособия по бедности дарят новым «французам» свободный досуг для углублённого изучения экстремистских форм ислама, категорически запрещающих «противозачаточные аборты».

Развал экономики, бегство национальной элиты за границу, повальная безграмотность населения, квазимолниеносное (в рамках истории) уничтожение религиозно-этнической структуры, царящие во Франции, а это, по существу, симптомы неминуемой гражданской войны, – таковы плоды легализации африканской и ближневосточной иммиграции и холокоста коренных жителей в чревах французских женщин.

Более того, за прошедшие 40 лет во Франции был искусственно выведен не только новый, я бы сказал, откровенно скотообразный, тип гражданина, но и доселе невиданный подвид политика. Реальной властью он не располагает: страна как член Евросоюза послушно принимает законы, спускаемые из Страсбургского парламента. Ко всему, собственной валюты во Франции нет; её государственные границы – виртуальные; а последняя победа Франции как военной державы, если считать с эпохи наполеоновских баталий, – это частичное изгнание из Мали нескольких сотен талибов.

Такого рода французский политик не знаком с прошлым страны, даже презирает его: история нации Карла Мартелла и Святого Людовика начинается для него с... парижского путча 1789 года. Однако избранный «демократ», этот, если перефразировать Моммзена, имперский служащий франкоязычного земства, твёрдо усвоил рефлексы, привитые ему профессорами-журналистами. И он инстинктивно воспроизводит субсидируемый дискурс, прославляющий браки между извращенцами, на мизерном пространстве, оставленном ему гуру брюссельской секты. Способностей муниципальному функционеру не нужно, наоборот, талантливый управленец нижнего уровня столь же подозрителен, как «чрезмерно образованный преподаватель университета» (как мне пришлось услышать в свой адрес на защите докторской диссертации в университете Ниццы). Главное, что требуется от такого «политика», выражается просто: беззаветная верность гендерно-иммиграционному катехизису, без чего ему не пробраться в верхи Пятой республики. Именно поэтому любое правительство Франции (независимо от партийного ярлыка) смело можно характеризовать как сообщество «коррумпированных шизофреников» или догматическую ржавчину, которая разъедает остатки здравомыслия великого народа и исступлённо уничтожает его последний бастион – нормальную семью.

А вся эта «гендерная свистопляска», рекламируемая, естественно, за мзду университетскими подёнщиками и их политическими подельниками, постепенно отвратила коренных французов от необходимости самим рожать детей: пришельцы из Африки, получающие уже три десятилетия за сей доблестный труд «государственное жалование», – «такие же французы». При этом проведение этнических статистик карается во Франции Уголовным кодексом: парижские высокоморальные демократы в одеянии правозащитников, поучающие политиков Евразии (а то и разрывающие с ними, «движимые высокой моралью», договоры на поставку военных кораблей), просто устроили у себя очередной «террор», вроде того, что был подарен миру тем же парижским путчем 1789 года. И тем самым отняли у своих, французских же, учёных право анализировать симптомы почти неотвратимого рака общества. А раз коррупционеры запретили академическому миру Франции заниматься проблемой, следовательно… сей проблемы не существует! Именно так и повелевает деспотическое кредо коррупционеров, успешно угнетающих остатки народа самой крупной западноевропейской страны.

И как следствие, теперешний поток беженцев в Европу – пасынок гендерной коррупции, модной болезни, завезённой на «старый» континент десятилетия назад. Раз каждый может стать «французом», а «французские граждане» (читай – будущие потребители глобального рынка) рождаются большей частью от африканских мусульман, то отчего бы не впустить очередную волну будущих «французских граждан», призванных улучшить в стране дозволенную Уголовным кодексом статистику рождаемости?! «Наследник демократии» – тиранический человек – психически опасное для полиса животное, – не это ли главенствующая мысль и платоновского Государства, и аристотелевской лицейской педагогики?

Более того, каждый преподаватель университета, каждый исследователь, поэт, прозаик и философ, чтобы избежать пошлой цензуры, обязан стать хотя бы пассивным, но лучше активным пособником описанного выше геноцида. Ни один из ныне действующих профессоров Франции не осмелился публично заклеймить гендерную коррупцию, процветающую на Западе.

Ведь всякое отклонение от генеральной линии организаторов политкорректного холокоста европейцев молниеносно карается изначально идеологической – давно ставшей воистину религиозной – полицией, нагло отрицающей своё существование. Такого камикадзе-еретика просто уволят из французского университета, состряпав против него по очередному доносу доцентов-профессоров уголовное дело, и, смотришь, посадят в тюрьму.

Базель, Швейцария

Аппетиты финансовой саранчи

Аппетиты финансовой саранчиНе грозит ли нам новая, послечубайсовская волна приватизации, в том числе недр, в угоду иностранцам?

Политика / Новейшая история / Продолжение темы

Дашичев Вячеслав

Месторождение алмазов в Якутии – кимберлитовая трубка «Мир»

Фото: РИА «Новости»

Теги: Россия , Европа , США

Бывший госсекретарь США Мадлен Олбрайт как­-то бросила вскользь: «Несправедливо, что природные богатства Сибири принадлежат одной России». И выразила тем самым то, что на уме у многих представителей американской элиты. Они давно ищут, как подобраться к этим богатствам. Особое внимание – финансовому проникновению в нашу страну, используя её заинтересованность в иностранных инвестициях.

В связи с этим понятна важность выработки комплекса адекватных мер противодействия. Это не всегда учитывается в нашей повседневной практике. Скажем, Министерство природных ресурсов и экологии РФ внесло в правительство поправки к закону «О недрах». Предложено предоставлять право зарубежным компаниям гарантированно получать в разработку российские природные ресурсы федерального значения. Поправки призваны расширить приток иностранных инвестиций в добычу и переработку наших недр. Но Министерство юстиции внесло в проект оговорку: такое разрешение можно выдавать только в случае, если разработка месторождения не представляет угрозы для обороны и безопасности России. При её (опасности) наличии иностранцы лишаются права на получение разрешения на разработку.

Но речь должна идти не только об обороне и безопасности. Не менее важное значение имеет предотвращение скупки российских природных ресурсов и промышленных предприятий. К чему это может привести, говорит опыт американских инвестиций в Европе. Один из исследователей – бывший председатель Социал-демократической партии Германии и депутат бундестага Альфред Мехтерсхаймер, возглавлявший Фонд научных исследований «Наша страна – Германия», – обрушился в сентябре 2005 года в газете Welt am Sonntag на иностранных инвесторов, которые «не думают о людях, чьи рабочие места они уничтожают. Они остаются анонимными, не имеют лица, нападают как стая саранчи на предприятия, пожирают их и далее набрасываются на всё новые и новые». С тех пор термин «стратегия финансовой саранчи» стал синонимом действий американской финансовой олигархии в Германии и других станах.

По данным Мехретсхаймера, в 2006 году на поглощение иностранных фирм во всём мире была израсходована громадная сумма в 3,7 триллиона американских долларов. Для этого американцы имели все возможности: ведь центральный банк США бесконтрольно печатал сколько ему заблагорассудится «бумажных фантиков» – ничего не стоящих долларов, не обеспеченных, после ликвидации в 1972 году Бреттон-Вудской системы, золотым эквивалентом. Гигантские денежные накопления бросили на скупку зарубежных предприятий и иной собственности. При этом использовались коварные методы. Финансовые тузы намеренно предоставляли предприятиям завышенные кредиты, которые те вскоре оказывались не в состоянии вернуть, и терпели банкротство. Следом их поглощали иностранные кредиторы. Этот метод был применён не только к отдельным предприятиям, но и к целым странам. Яркий пример – Греция, оказавшаяся перед дефолтом в результате финансовых махинаций группы олигархических спекулянтов во главе с Соросом.

Ныне, в век глобализации, на смену предпринимательскому капитализму пришёл агрессивный финансовый капитал. Американские денежные воротилы поняли, какие колоссальные экономические и политические выгоды в конкурентной борьбе можно извлечь от скупки зарубежной собственности, подрыва экономики отдельных государств или резервной валюты, господствующей в других странах или в региональных экономических группировках, например в еврозоне. Особую привлекательность для них представляет ныне Россия.

Очень интересные данные о том, какие последствия имели действия финансовой саранчи в Германии, привёл уже упомянутый Мехтерсхаймер в справочниках по германской экономике «Международные концерны скупают предприятия Германии. Бессилие политики и потребителей?». Он подробно описал применённую американским и английским финансовым капиталом тактику скупки предприятий и крупных экономических конгломератов Германии, выявил её масштабы. Только в Германии в собственность этих, в основном американских, финансовых воротил перешло к 2007 году пять тысяч немецких предприятий.

Даже такой экономический гигант, как концерн «Маннесман», не устоял под натиском британской фирмы «Водафон». Теперь на немецком рынке мобильных информационных технологий 60% сбыта принадлежат английскому капиталу. Он сильно потеснил немецкую фирму «Телеком». Концерн «Маннесман» был разбит на 30 самостоятельных предприятий, ставших лёгкой добычей для иностранных конкурентов. Как не вспомнить разрушение энергетической системы России А. Чубайсом путём расчленения РАО ЕЭС на множество частей!

До 2006 года закон ФРГ запрещал зарубежным инвесторам вкладывать капитал в частные телевизионные компании Германии. Этот запрет был преодолён, когда немецкий телевизионный концерн Кирха оказался не в состоянии вернуть кредит американскому медиамагнату Забану. Тот воспользовался случаем и завладел концерном, скупив значительную часть частного телевидения Германии и получив возможность оказывать воздействие на немецких граждан в духе «американских ценностей».

На угрозы России со стороны «финансовой саранчи» обратил внимание Юрий Болдырев в статье «Не надо давать себя стричь…», опубликованной в «ЛГ» (№ 22, 3 июня 2015), а также другие авторы. Но, к сожалению, важность противодействия этой угрозе у нас недооценивается. Об этом говорят подходы к инвестиционной политике.

В своё время российское правительство наложило табу на использование Стабилизационного фонда для инвестиций в собственную экономику. Это заставило российских предпринимателей обращаться за кредитами на Запад, что, по сути, отвечало американским планам ослабления российской экономики и овладения её стратегическими отраслями. К 2009 году частный сектор России задолжал зарубежным кредиторам 450 млрд. долларов. Не лучше ли было кредитовать наши предприятия из собственных громадных накоплений от продажи газа и нефти? Или из Резервного фонда, составлявшего на 1 мая 2015 года 3 триллиона 950 миллиардов рублей? Вместо этого российские финансовые средства потекли в США на покупку сомнительных ценных бумаг. На поддержку Федеральной резервной системы, т.е. центрального банка США, из России, как заявлял академик Дмитрий Львов, ежегодно гнали около 100 млрд. долларов. И там эти деньги эффективно работали. Поразительный факт: с начала «ельцинского лихолетья» и до 2009 года из России, в основном в офшоры, вывезено 2 трлн. долларов. Эта сумма превосходит материальные потери нашей страны во время Великой Отечественной войны («АиФ», № 35, 2009). Многие годы благоприятной для нас конъюнктуры на газ и нефть и уникальных возможностей для собственных инвестиций в целях экономического прорыва России были бездарно упущены.

Российская экономика остаётся уязвимой для воздействия прожорливой финансовой саранчи. Только дай ей волю, и она поглотит тысячи наших предприятий, особенно стратегического назначения. Она готова скупать и громадные массивы земельных угодий. Было бы наивно ожидать, что американские инвестиции потекут в высокотехнологичные отрасли. Для них куда выгоднее вкладывать деньги в наши сырьевые отрасли.

Вывод прост: нельзя допустить новой, послечубайсовской, волны приватизации, в том числе наших недр, в угоду иностранцам. Скупка ими природных ресурсов может иметь самые тяжёлые последствия.

Надо разумно ограничить действия финансовой саранчи в России, не допуская перехода в её собственность того, что принадлежит народу. Это не означает отказа от иностранных инвестиций и импорта передовых технологий. Но всё должно проводиться к взаимной выгоде и без ущерба для нашей страны.

Кто на игле?

Кто на игле?

Политика / Новейшая история / Реплика

Шатурин Сергей

Теги: Россия , политика , экономика

В разговорах о политике и экономике, выступлениях и статьях аналитиков и политологов, в радио- и телеэфире что ни день слышишь, что мы (страна, государство, люди) подсели на ту или иную иглу (газовую, нефтяную, сырьевую и проч.) и с неё надо, конечно же, поскорее соскочить. Ладно бы только «высокие сферы» политики и экономики. Но и в быту постоянно узнаёшь, что кто-то подсел на зелёный чай или фитнес, а кто-то на детективы. Одна знакомая недавно сказала: «Представляешь, весной просто подсела на оперу»… Мы настолько привыкли к этим выражениям, постоянно используем их, где надо и где не надо, что даже не замечаем подспудного негатива, который несёт в себе идиома. А ведь если разобраться, смысл её оскорбителен для всех нас.

Откуда ноги растут у сочетания этих слов? Оно берёт начало в среде наркоманов и наркоторговцев, от людей из самых низших слоёв преступного наркобизнеса. От тех людей, которые получают дозу героина в грязной подворотне или на дискотеке из рук тех, кто нагло наживается на продаже яда, смертельной отравы. Ведь подсесть на иглу – значит стать наркозависимым человеком. И тут никакой романтики, а лишь видимость свободы и раскрепощённости, если вспомнить хотя бы героя Джона Траволты из «Криминального чтива», который самозабвенно вкалывал в себя шприц с зельем дурмана и забвения. Соскочить с иглы – освободиться от пагубной привычки. Но известно, что это удаётся далеко не всем.

Конечно, образность, точность сравнений можно лишь приветствовать. Но, думаю, не во всех случаях. Меня лично удивляет, как с лёгкостью необыкновенной мы жонглируем этими фразами из наркоманского обихода, говоря о серьёзных вещах и о наших будничных привычках. Когда слышу разглагольствования политика, журналиста, любого участника ток-шоу о «России на игле», чувствую себя униженным. Да и не только это выражение упрочилось в эфире и жизни. Никто не стесняется использовать другие слова и выражения из криминального или воровского лексикона. А ведь русский язык даёт много возможностей выразить свои мысли и эмоции. 

Не хотите ли ложку касторки?

Не хотите ли ложку касторки?

Литература / Литература / Писатель у диктофона

Ермакова Анастасия

Теги: литературный процесс , критика , история

«ЛГ» беседует с историком, писателем, автором недавно вышедшей в издательстве «Молодая гвардия» в серии «ЖЗЛ» книги «Радищев» Ольгой ЕЛИСЕЕВОЙ

«ЛГ»-досье

Ольга Игоревна Елисеева, историк и писатель. Кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Московского гуманитарного университета.

Родилась в 1967 году в Москве. Окончила в 1991-м Московский государственный историко-архивный институт (Российский государственный гуманитарный университет), затем аспирантуру Института российской истории Российской академии наук.

Автор 17 исторических монографий, среди них несколько о Екатерине Великой, около 300 статей по истории России и Европы второй половины XVIII – первой четверти XIX в., более двух десятков исторических и историко-фантастических романов.

Награждена золотой медалью «ЖЗЛ» в 2010 и 2013 гг., серебряной медалью княгини Екатерины Романовны Дашковой «За служение Свободе и Просвещению» Московским гуманитарным институтом имени Е.Р. Дашковой и Национальным комитетом кавалеров Русских императорских орденов 2008 г.

Лауреат литературных премий «Чаша Клио», «Чаша Бастиона», «Бронзовый Рос­кон», «Большая Филигрань», «Меч Экскалибур», «Странник», «Карамзинский крест», «Хронограф».

– Ольга Игоревна, вы давно занимаетесь историей России, и, наверное, многие личности вызывали у вас интерес. Почему выбрали героем своей книги именно Александра Николаевича Радищева?

– Я специалист по екатерининскому времени, что же удивительного, что «первый русский революционер» вызвал у меня интерес? Были Потёмкин, сама Екатерина II, Дашкова. Даст бог, будет и ещё что-то. С именем Радищева связан один из самых жгучих для современности вопросов: а стоит ли звать Русь к топору? И если вы зовёте, то готовы ли принять ответственность за миллионы жизней соотечественников, когда Русь всё-таки откликнется и возьмётся за топор?

Казалось бы, и революция, и Гражданская война давно в прошлом. Но раны не зажили. И не заживут, пока именами убийц собственного народа продолжают называться города, пока их памятники возвышаются на площадях, пока в книгах их продолжают славить новые поколения авторов.

Радищев призывал к «экспорту революции» из Парижа в Петербург. Надеялся на восстание в момент вой­ны России со Швецией. Пусть читатели сами задумаются над вопросом, что такое хорошо и что такое плохо.

Мы и сейчас находимся в трудном положении. И сегодня есть люди, которым кажется любопытным спровоцировать социальные конфликты и посмотреть, что получится. Горы трупов. Задержка развития. Разделяя определённую идеологию (в данном случае революционную), будьте любезны честно признать, что согласны на гражданскую войну, вас не останавливает гибель людей ни в прошлом нашей страны, ни в будущем. Радищева не останавливала.

Есть точка зрения, что современные носители революционной идеологии не виноваты в тех жертвах, которые когда-то понесла наша страна. Ведь они ещё не родились, когда осуществлялись «массовидный террор» (выражение В.И. Ленина), расказачивание, коллективизация, большой террор и т.д. Конечно, не родились. Но, разделяя взгляды своих кумиров, такие люди как бы заранее расписываются в готовности подарить нам подобное же будущее.

– Есть расхожее мнение о том, что автор должен любить своего героя. В вашем же случае, судя по книге, как раз наоборот: Радищев вызывает у вас разнообразные чувства, но уж точно не любовь. Вы не боитесь обвинений в чрезмерной субъективности?

– С моим багажом опубликованного поздновато бояться обвинений. Надо делать своё дело. Часто под объективностью понимают такой подход, когда и нашим, и вашим. В Апокалипсисе сказано: «О! Если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл… то извергну тебя из уст моих». Слегка тёплый – как остывший, но подогретый ужин – способ изложения и называют «объективным», он не встречает обвинений. Но и не вызывает ответной реакции читателей. Зачем же говорить с пустотой? Зачем писать книги, которые даже самому автору нужны только для того, чтобы продвинуться с одной научно-административной ступени на другую?