Солдатский долг. Воспоминания генерала вермахта о войне на западе и востоке Европы. 1939–1945

Оборонительные бои в 1942 и 1943 годах

В Севастополе полк посетил генерал-майор Шмундт[47], который по приказу Гитлера должен был изучить, как шла борьба за эту крепость, поэтому генерал фон Манштейн, командующий Крымской (11-й) армией, направил его к нам. Шмундт передал мне благодарность Гитлера за подвиги моих солдат, а также за прекрасное взаимодействие пехоты и артиллерии. Также он мне сказал, что Верховное командование очень довольно тем, что было сделано до сих пор.

По совету Шмундта Гитлер прослушал мое радиовыступление. Как я узнал позднее, по его окончании он неожиданно приказал присвоить генеральское звание совершенно незнакомому ему полковнику Хольтицу. Также он потребовал выполнить все мои пожелания. Вскоре после этого управление кадров запросило меня о моих предпочтениях, и я ответил, что не имею никаких пожеланий, кроме как сохранить за собой командование моим полком, но именно это не могло быть исполнено. Поскольку я был произведен в генералы без консультаций с управлением кадров, вокруг меня создалась несколько напряженная атмосфера. Мне дали понять, что я никак не могу немедленно получить под свое командование дивизию.

Я дал им знать, что не несу ответственности за это повышение, что я о нем не просил, на это мне ответили, что уже большое число генералов ожидает назначения на должность командира дивизии.

Я уехал в отпуск и после четырех дней, проведенных в кругу семьи, получил приказ немедленно отправиться в группу армий «Центр» и принять командование над одной из пехотных дивизий. Снова в дело вмешался лично Гитлер. Несколько дней отдыха и покоя после продолжительного периода внутреннего напряжения показали мне, что усталость и тяжелая ответственность прошлых месяцев все же наложили на меня свой отпечаток.

Целых шесть лет, из которых четыре пришлись на мирное время, я прожил со своим предназначавшимся для авиадесантных операций полком, проникся его духом, и между мной и личным составом полка возникли связи, пережившие тяжелые дни войны. И по сей день главной из моих обязанностей в качестве командира полка было поддерживать прямой контакт с моими солдатами, через свое личное участие и постоянное присутствие сплотить их в одно целое со мной и провести через все трудности и опасности сражений. Мои расширившиеся с назначением на должность командира дивизии обязанности, напротив, требовали от меня прежде всего достижения максимального взаимодействия между составлявшими ее различными родами оружия, чтобы добиться от них наибольшей поддержки, так необходимой пехотинцу на передовой. Но это не мешало мне искать и находить прямой контакт с командирами частей и подразделений, а также с простыми солдатами.

В выполнении новых обязанностей мне помогал богатый личный опыт, приобретенный в трудные моменты войны, в том числе под Севастополем, когда я увидел в деле массированную поддержку пехоты многочисленными артиллерийскими подразделениями.

Я должен был вступить в должность командира дивизии в качестве временно исполняющего обязанности, поскольку ее постоянный командир убыл в двухмесячный отпуск. Дивизия занимала позиции на реке Угре, юго-восточнее Вязьмы, на участке фронта, где бои шли ежедневно.

Сформирована дивизия была из уроженцев Бадена и Вюртемберга. К сожалению, сердечное заболевание, делавшее ее командира слишком раздражительным, не позволило ему обращаться с солдатами с необходимыми тактом и деликатностью. Поэтому я первым делом постарался завоевать доверие офицеров и рядовых и быстро преуспел в этом, поскольку они были готовы ответить доверием на доверие. Очень скоро я радовался в душе тому, насколько искренними были взаимоотношения между командирами и подчиненными, так что моя новая должность стала для меня источником большого удовлетворения. Эта прекрасная дивизия великолепно сражалась даже в трудные часы наступления русских и их временных успехов. Когда срок моего пребывания на посту ее командира истек, я покинул ее с большим сожалением.

Тем временем командование группы армий «Центр» сделало командованию армейского корпуса запрос относительно моих качеств. При прощании с командующим 4-й армией генерал-полковником Хейнрици я узнал, что должен прибыть в ставку фюрера в Винницу.

Вскоре после этого я вновь встретился со Шмундтом, которого не видел с Севастополя. Он подвел меня к большой карте и показал Сталинград и линию фронта, вытянувшуюся в северо-западном направлении, следуя на протяжении 500 километров вдоль русла Дона. Этот участок, если не считать нескольких немецких дивизий, получивших название «прутьев корсета», держали румыны, итальянцы и венгры. В тылу этой группы, помимо единственной немецкой танковой дивизии (здесь были 22-я и 14-я танковые дивизии немцев и 1-я румынская танковая дивизия. – Ред.), в которой, как сказал Шмундт, «все расшаталось», располагались незначительные немецкие резервы. Сталинградская битва шла с ожесточением с августа 1942 года[48]. Гитлер, в первую очередь по политическим соображениям – Сталинград считался для русского коммунизма столь же знаковым местом, каким для национал-социализма был Мюнхен, – вбил себе в голову, что должен взять этот город любой ценой.

В ходе этого сражения все немецкие дивизии, которые только можно было высвободить, и даже саперные батальоны были выведены из излучины Дона[49] и переброшены в Сталинград. Там, в кровопролитных боях в руинах городских кварталов, немецкие соединения медленно, но верно таяли. Удивительно быстрое крушение фронта наших союзников и окружение лучших немецких дивизий можно объяснить только легкомыслием, с которым был ослаблен фронт по Дону.

Когда Шмундт спросил меня, чувствую ли я в себе силы навести порядок в той танковой дивизии, о которой он упомянул, я несколько растерялся. Я обратил его внимание на то, что, служа в пехоте, я не имел возможности познакомиться с танковыми войсками. Он прислушался к моим доводам, и я был направлен в танковую школу в Вюнсдорфе, под Берлином.

Там я с утра до вечера тренировался в вождении танка, учился разбираться в материально-технической части, участвовал в тактических учениях, чтобы в максимально сжатые сроки приобрести основные технические и тактические знания. Предстоявшая мне миссия занимала мои мысли настолько, что у меня совсем не оставалось времени на размышления о прошлом. Также я прошел соответствующую стажировку в стрельбе из танка на полигоне, чтобы получить нужные навыки танкиста. Наконец, я отправился в Париж на запланированные во Франции крупные танковые маневры, но уже через три дня получил приказ прибыть в ставку Гитлера в Восточной Пруссии. Я рассказываю обо всех этих событиях с такими подробностями только для того, чтобы показать, какими краткосрочными были составлявшиеся тогда планы и насколько система управления кадрами была разлажена, лишена логики и стала тревожной для тех, кого она затрагивала.

Сталинград был окружен, все шло так, как следовало ожидать. 21 ноября[50] 1942 года русские перешли в наступление значительными силами пехоты и танков. Используя плацдармы на Дону, они прорвали фронт, удерживавшийся румынскими дивизиями, недостаточно вооруженными и, главное, слабо обученными. Обходным маневром в юго-восточном направлении русские сумели окружить с запада 6-ю армию, сражавшуюся в Сталинграде и вокруг него. Вторая ударная группировка русских начала наступление на юг с намерением перерезать железнодорожную линию Морозовск – Сталинград[51]. Очевидной целью этих действий было продвинуться до Ростова-на Дону и отрезать на востоке все германские силы, далеко углубившиеся в ходе своего наступления на Северном Кавказе[52]. По меньшей мере противник рассчитывал блокировать немецкие войска западнее Сталинграда и помешать им прийти на помощь окруженной 6-й армии (и соединениям других армий). Жестокие бои на реке Чир и провал попытки прорыва извне, со стороны Котельникова, кольца окружения и спасения 6-й армии вскоре показали правоту расчетов русских.

Начальник Генштаба сухопутных войск Цейтцлер попросил управление кадров прислать к нему трех офицеров, чтобы направить их в группу армий «Дон» для выполнения задач крайней срочности. Именно этим объясняется мой вызов из танковой школы в Париже. В конце концов меня направили в распоряжение фельдмаршала фон Манштейна, при котором я пробыл некоторое время. Каждый день я отправлялся в оперативный отдел штаба и с обостренным интересом следил за развитием событий на фронте. Вечера я проводил в штабе фельдмаршала, куда регулярно поступала информация о ходе боев, целью которых был прорыв кольца окружения вокруг Сталинграда. Также я стал свидетелем ответа Гитлера на предложение Манштейна, чтобы 6-я армия оставила город и прорывалась на юго-запад, где генерал-полковник Гот должен был ей помочь имевшимися у него крупными танковыми соединениями. Я видел и понимал негодование командующего группой армий «Дон», когда Гитлер ответил отказом на это единственно разумное из возможных предложение, под предлогом, что это было бы «катастрофическое решение».

Через несколько дней после того случая я вместе с моим адъютантом был послан в штаб 17-го армейского корпуса с приказом быть готовым принять на себя командование им. Манштейн считал, что русские войска скоро оставят зону окружения под Сталинградом, чтобы возобновить наступление в западном направлении.

Ужасная русская зима со снежными буранами осложняла жизнь армии и затрудняла командование. По пути я имел возможность посетить командные пункты наших румынских и итальянских союзников. Повсюду я находил одинаковые панические настроения. Боевой дух солдат был в отвратительном состоянии, и на лице каждого можно было ясно прочитать поселившиеся в их душах страх и отчаяние. Итальянцы являли собой самое жалкое зрелище; их полностью парализовал один лишь здешний суровый климат. В тылу, где один слух сменялся другим, даже в немецких частях видны были отсутствие уверенности и веры в себя. Административные службы гражданского управления пребывали в полнейшем хаосе. Я был очень счастлив, когда, после долгой и тягостной поездки, все-таки добрался до места назначения.

Штаб 17-го армейского корпуса несколькими днями ранее расположился в месте бреши в румынском фронте севернее Морозовска. Три сильно потрепанные немецкие дивизии и остатки беспорядочно бежавших румынских войск заняли заново созданную линию фронта по Чиру. Тем самым был на время остановлен наступательный порыв русских, которые устремились в южном и юго-западном направлении. Попытка нанести контрудар силами уже упоминавшихся мною 22-й немецкой танковой дивизии (а также 14-й танковой. – Ред.) и 1-й румынской танковой дивизии провалилась, и они были разгромлены (а разбитая 14-я танковая дивизия была отброшена к Сталинграду, где и прекратила существование позже в окружении). Эти дивизии допустили технические и тактические ошибки. Немецкая дивизия была оснащена чешскими танками, половина которых не сдвинулась с места в результате «общей атаки» мышей, перегрызших провода за то время, что машины были укрыты в вырытых в земле ямах. На вооружении румынской дивизии стояли немецкие танки, но ее личный состав получил самую поверхностную подготовку. Румынские механики-водители в большинстве своем даже не умели завести плохо знакомые им машины. Немецкий генерал, разумеется, не мог нести ответственность за такой порядок вещей, тем не менее Гитлер снял его с должности и отдал под суд. Меня назначили командовать этими двумя дивизиями, приказав бросить их на участок, где было особо важно помешать прорыву русских.

После короткой паузы русская армия возобновила наступление и нанесла удар по участку фронта, удерживаемому 17-м армейским корпусом. Она совершила прорыв на левом фланге и – вскоре повернув на юг – осуществила свой первоначальный план, начав наступление на Морозовск. Одновременно русские продолжали развивать наступление на широком фронте северо-западнее, против стоявших на Дону итальянских дивизий, обратив их в беспорядочное бегство. Немецкие и румынские соединения 17-го армейского корпуса были окружены с трех сторон, что создало крайне критическую ситуацию. Штаб 17-го корпуса под ударами передовых русских танковых подразделений был эвакуирован к югу и оказался неспособным руководить действиями своих дивизий.

Я как раз находился на фронте моих румынских дивизий, когда узнал, что, в результате действий противника, командование корпуса утратило контроль над входящими в него частями. Я сразу же, как только смог, собрал старших офицеров и объявил им, что, ввиду серьезности положения, считаю своим долгом принять на себя командование корпусом вплоть до того момента, когда выведу его из окруженного сектора. А наше положение ухудшалось с каждым часом. В тылу у нас непрерывным потоком русские танки шли на юг, в направлении аэродрома у Морозовска, являвшегося главной базой снабжения Сталинграда[53]. В тот момент я даже не знал, остается ли этот городок еще в наших руках. Не знал я также и того, атакован ли участок фронта южнее нашего и держится ли он еще.

Прежде чем начать задуманный бросок в южном направлении, я приказал нашим дивизиям произвести несколько ограниченных атак с целью ввести противника в заблуждение. Также я попросил генерала, командующего румынской дивизией, человека пожилого и получившего военное образование французского образца, принять на себя общее руководство операциями. Мне в тот момент казалось крайне важным любыми способами удержать румын рядом с нами, поскольку успех нашего плана в значительной степени зависел от доброй воли и послушания румынских генералов. К тому же мне приходилось считаться с некоторой обидчивостью командиров немецких дивизий, имевших более высокие звания, чем я. Поэтому я сказал моим немецким товарищам, что в ближайшие дни я лично приеду отдать им приказы. В следующие три дня все необходимые меры были приняты без возражений. У меня не было штаба и имелись очень немногочисленные средства управления, взятые мною из моей танковой дивизии.

На следующий день после Рождества[54] прибыл офицер румынского штаба, чтобы объявить мне, что, по приказу его генерала, румынские дивизии этой ночью выступают на юг одни. Он сказал, что они получили приказ возвращаться в Румынию.

Русская пропаганда отлично поработала. Накануне с русских самолетов на румынские позиции были сброшены листовки, в которых говорилось, будто германское правительство отдало венграм новую порцию румынской территории, после чего Румыния объявила войну Венгрии, и теперь ей нужны ее дивизии для защиты своей страны. Этот вопрос был очень щекотливым для румын, и те всегда испытывали недоверие к германскому правительству.

Часы, последовавшие за этим объявлением, довели драматическое напряжение до наивысшей точки, поскольку уход с нашего участка хотя бы одного полка неизбежно вызвал бы гибель всего корпуса. На помощь мне пришел случай. Раненый командир одного из румынских полков пытался на своей машине уехать на юг один. Вследствие ошибки он был обстрелян немецким часовым остановившейся в тылу немецкой транспортной колонны с боеприпасами, продовольствием и горючим. Полковник немедленно решил возвращаться. Он сообщил мне, что мы окружены и с юга. Ему показалось, что русские снова повернули на восток. Я знал, что его сведения не могут быть правдой. Невозможно, чтобы единственная дорога на юг, дававшая мне хоть какие-то шансы вывести корпус, была перерезана крупными силами русских. Всего за час до этого один молодой офицер-доброволец провел из Морозовска три грузовика с горючим. Я не стал спорить с румынским полковником, наоборот, попросил его как можно скорее доложить обо всем его генералу, добавив ставшую мне известной информацию из другого источника, о том, что кольцо окружения вокруг нас окончательно замкнулось. Я выждал минут двадцать, чтобы новость об этой катастрофе оказала свое воздействие, после чего направился к румынскому генералу. Я взволнованно убеждал его, ради нашего боевого братства, подумать об общей цели, не терять голову и остаться с нами всего на несколько дней, до того момента, когда мы прорвемся из окружения.

Немного поколебавшись, он протянул мне руку и пообещал отменить свой приказ о выступлении, продолжить воевать бок о бок с нами и вывести из окружения все шесть дивизий. Отправляясь к нему, я надел высшую румынскую награду, врученную мне незадолго перед тем, когда я командовал румынскими войсками. Это произвело ожидаемый психологический эффект.

Я же, с чувством облегчения в душе, вернулся к своим дивизиям, чтобы с командиром каждой из них выработать план операций на завтра. Требовалось произвести полную перегруппировку, несколько остававшихся еще на ходу танков надо было перебросить с запада кольца на юг.

Утром следующего дня русские крупными силами атаковали румын, что было психологически правильно. Те оборонялись храбро и отважно и ценой тяжелых потерь отразили натиск наступающих. Это позволило нам, расположив на флангах танки, назавтра перейти в атаку и вывести из кольца все наши дивизии, даже с ранеными.

Наш штаб со всей возможной быстротой добрался до Морозовска и расположил нас на новой линии, чтобы укрепить фронт.

Командующий румынскими войсками, задействованными к юго-западу от Сталинграда, был заменен командовавшим 17-м армейским корпусом генералом Холлидтом, результатом чего стало то, что в столь напряженной ситуации место командующего корпусом оказалось вакантным. Когда стало известно, что мы вырвались из окружения, меня назначили командиром этого корпуса.

Всего полгода назад я командовал под Севастополем полком. Потом недолгое время командовал пехотной дивизией. После этого, сделав все возможное, чтобы познакомиться с танковыми войсками, я оказался командиром корпуса, состоявшего из потрепанных в боях дивизий. А нам противостоял противник, которому его победа под Сталинградом придала уверенности и создала чувство превосходства.

Русские генералы многому научились и в крупных операциях полностью удерживали в своих руках инициативу. Непростительные и невероятные ошибки в планах Гитлера[55] приносили свои страшные и пагубные плоды. Они не учитывали ни реальной численности, ни силы наших войск и – главное – показывали полное незнание возможностей армий наших союзников.

Да позволено мне будет сказать здесь несколько слов о наших союзниках. Все они – румыны, итальянцы и венгры – были в значительной степени неспособны переносить тяжесть боев с русскими и климат этой страны. За исключением нескольких румынских и итальянских дивизий, которые рядом с нами сражались в России с самого начала и хорошо проявили себя в сражениях, бо́льшая часть союзных армий состояла из соединений, не имевших никакого боевого опыта.

Первоначально, например, венгров вообще не собирались отправлять на фронт. Их задачей была охрана тыловых путей сообщения и снабжения от нападений партизан. Когда летом 1942 года германское командование предприняло наступление на Сталинград и Кавказ, необходимо было найти силы для прикрытия левого фланга немецких войск, наступавших вдоль Дона. Наших войск оказалось недостаточно, поэтому пришлось обратиться к союзникам. Очевидно, командование полагало, что у противника будет достаточно забот под Сталинградом и на Кавказе, и у него не окажется достаточных сил, чтобы создать угрозу нашему растянувшемуся левому флангу.

Венгерские дивизии имели совершенно недостаточное вооружение, особенно противотанковое. Офицерский корпус получил хорошую тактическую подготовку, в которой чувствовались методы старой австро-венгерской императорской армии. Зато солдаты были ненадежны, что, впрочем, все увидели в конце войны, в ходе битвы за Венгрию[56].

Итальянцы имели современное вооружение[57], но их боевой дух не выдерживал относительно сильных ударов. Южный темперамент моментально бросал их из воинственной энергичности в полную растерянность и панику. Тактика итальянского командования напоминала тактику наших командующих начала века. Концентрация живой силы на поле боя, напоминавшая Средние века, являлась причиной невероятных по масштабу людских потерь. Добавим еще, что природный гонор итальянцев делал для германского командования невозможным оказывать мало-мальски существенное влияние на управление и формирование войск этих союзников.

В течение лета 1942 года, по настоянию Гитлера, румыны спешно сформировали большое количество дивизий, получивших немецкое вооружение, в частности, пулеметы и средства борьбы с танками. Едва сформированные, эти новые дивизии, имевшие все недостатки только что созданных соединений, в конце лета прибыли на Дон. Подготовка офицеров в Румынии велась по французскому образцу, командиры были догматиками, медлительными и нерасторопными. Командиры и их вновь сформированные штабы еще не успели сработаться. При этом румынские штабы жили какой-то своей отдельной жизнью и не имели личных контактов с офицерами и солдатами на фронте. Все это объясняет, почему во время сталинградской катастрофы румынские штабы показали свою полную неспособность и быстро исчезли из района боев. Офицеры и солдаты боевых подразделений, напротив, были совсем не плохи и неприхотливы. При лучшей подготовке и лучшем командовании они, несомненно, могли бы хорошо проявить себя на русском фронте. Несколько полков, из них много артиллерийских, проявили исключительную доблесть и сражались рядом с нашими солдатами, оставаясь верными боевому братству. Но, несмотря на все вышеизложенное, было бы несправедливо возлагать всю вину за катастрофу под Сталинградом только на наших союзников. Они воевали настолько хорошо, насколько могли в силу своего национального характера и имевшейся подготовки. Это была вина германского Верховного командования, которое в своих планах не учло слабости наших союзников в организации, боевой выучке и вооружении.

Фельдмаршал фон Манштейн и командующий 6-й армией Паулюс выполняли полученные ими приказы вплоть до полного разгрома и гибели армии. Следствием этого стали людские потери, которые немецкий народ уже не мог восполнить. Все, в ком сохранялась еще хоть совсем крохотная способность к критическому мышлению, очень четко, с глубокой тревогой, видели ошибки, лежавшие в основе существующих политических и военных концепций, и отдавали себе отчет в том, что диктаторские замашки Верховного командования даже с чисто технической военной точки зрения должны были неминуемо привести к катастрофе.

Каждый, вплоть до младших офицеров, даже рядовых солдат, начал понимать очевидное: эту войну нельзя дальше вести такими методами.

До сих пор немецкий солдат подчинялся своему командованию и его планам. Он полагался на своих начальников, верил в них и в свое превосходство над противником. Когда в Сталинграде военная удача изменила нам, эта вера у большого числа солдат и офицеров всех званий и родов войск рухнула. Психологический шок мог бы, как мы видим на примере наших союзников, привести к полному разложению армии. Но здесь можно констатировать, что вызывающий такой ужас прусско-германский «милитаризм» не стоял на глиняных ногах слепого повиновения, воспитанного систематической муштрой на плацу. Система, основанная на страхе, непременно рухнула бы в критические сталинградские дни и не пережила бы следующие трудные военные годы. Наоборот, сознательное добровольное подчинение, врожденное качество немцев, глубоко укоренившееся у них чувство долга и чести, равно как узы боевого братства, соединявшие офицеров и солдат духом взаимного доверия и солидарности, устояли в тяжелом испытании. Несмотря на тяжелые поражения, германская армия сохраняла сплоченность вплоть до боев за Тиргартен и рейхсканцелярию.

В военной истории начавшееся отступление из России должно стоять в одном ряду с наиболее выдающимися операциями Второй мировой войны. «Твердость и постоянство, с которыми оно проводилось, приобрели очень большое значение, особенно если принять во внимание все возрастающую неопределенность, которая в конце концов не оставила свободы для проявления никакой другой военной добродетели, кроме самой простейшей – исполнения повседневного долга»[58]. Безусловное подчинение своим командирам для солдат, ежедневно прикрывавших собой родину, было примером бескорыстной жертвенности. Необходимо помнить об этом сегодня, когда появилось много тех, кто считает себя вправе критически оценивать повиновение военнослужащих старшим.

До тех пор пока немецкий народ, которому на родине легче было составить мнение о сложившейся ситуации, терпел власть «фюрера», для солдат на фронте не могло быть и речи об отказе от исполнения приказов. Направленные против решений Верховного главнокомандования действия одного человека, стоявшего на уровне командующего группой армий либо выше, уже в тот момент открыли бы путь к полной победе русским, которые приобрели опыт управления крупными силами и постоянно усиливали свой наступательный натиск.

Итак, я принял командование над 17-м армейским корпусом в его старом составе. В начале боев он включал пять дивизий, численность личного состава которых сильно уменьшилась. Полки сохранили лишь слабые ядра, и их пополняли срочно формируемыми ударными подразделениями. Тем не менее эти дивизии, чья артиллерия оставляла желать лучшего, проявили поразительную стойкость. Качество унтер-офицерских кадров сильно снизилось. Зато простой солдат, как всегда, был на высоте, особенно если принять во внимание суровую зиму, плохие дороги и, прежде всего, почти полную невозможность согреться на оборонительных позициях.

Прибытие из Франции новой реорганизованной танковой дивизии стало большим подспорьем и армии, и корпусу.

Отступление от Северского Донца в январе – феврале 1943 года было осуществлено в полном порядке, так что нам не пришлось испытать ни сильного давления противника, ни значительных трудностей. Наши потери в танках и автомобилях были незначительными. Снабжение продовольствием и боеприпасами налажено хорошо. Несмотря на тяжелое поражение под Сталинградом и отступление, проходившее часто в трудных условиях, можно сказать, что боевой дух войск был высок.

Когда сегодня нюрнбергские обвинители упрекают наших военных руководителей в совершении необоснованных, лишенных всякого смысла разрушений, во взрывах объектов, не имевших никакого военного значения, уничтожении деревень с целью затруднить продвижение противника, я, тщательно перебрав в памяти все события в районе действий моей дивизии (а с недавних пор и корпуса), в которых я принимал участие, должен сказать, что никогда не получал и не исполнял приказов подобного рода. Очень часто я до самого конца оставался вместе с моим арьергардом.

За Северским Донцом наш корпус в феврале 1943 года остановился на реке Миус, где мы заняли старые немецкие позиции. В течение многих месяцев мы оставались в обороне, и впервые за долгое время наши храбрые солдаты получили некоторую передышку. Однако и в это время было достаточно боев и сюрпризов. В конце февраля русские сумели прорвать наш левый фланг. Мы сумели закрыть образовавшиеся бреши на фронте, но нам сильно досаждали русские соединения, действовавшие в нашем тылу. Ежедневно нам сообщали о страшных акциях против рот хлебопеков, медицинских учреждений и т. д. Быстро собрав резервы, мы окружили эту крупную группировку противника. В конце концов русские, которым мы перерезали все пути снабжения, попытались снова прорвать наши позиции, но уже в обратную сторону. При этом русские полки, дравшиеся, вне всякого сомнения, доблестно, были рассеяны и пленены. Русское командование со всеми, кто при нем находился, попало к нам в руки. Их устроили на моем КП, прежде чем отправить в тыл.

Поскольку я сам был фронтовиком, меня в первую очередь интересовали бойцы и те, кто ими командовал. Хотя мне не нравятся те генералы, которые, ради завоевания популярности, считают своим долгом брать в руки винтовку, я тем не менее придерживаюсь мнения, что в критические минуты место генерала должно быть на передовой. Но если генералы должны проявлять личную храбрость, значит, в армии что-то идет не так, и высшее командование должно как можно скорее назначить более способных офицеров. А тем генералам, кому мешали возраст и изношенные нервы, было бы лучше добровольно уступить свое место новым людям, более пригодным как в физическом, так и в психологическом плане для того, чтобы полностью отдаваться исполнению своих обязанностей.

Как я понял потом, командование моим корпусом было делом относительно простым, штаб и средства управления работали великолепно. Начальник штаба был моим ровесником и имел ту же подготовку, что и я. Пехотой командовал трудолюбивый человек с хорошим чувством юмора. Он никогда не давал волю нервам и всегда склонялся к самому мужественному решению. Поскольку почти всю Первую мировую войну я провел, как пехотинец, на передовой, мой личный опыт позволял мне легко разбираться в ходе сражений, разворачивавшихся теперь на фронте. Мои сотрудники, которые на протяжении всей этой войны служили в высоких штабах, всегда поддерживали мои начинания и работали в одном направлении со мной. И сегодня я с теплом вспоминаю моего уважаемого начальника штаба полковника фон Таддена, который позднее пал смертью храбрых при обороне Кёнигсберга.

Несколько месяцев на фронте было затишье, и мы использовали эту передышку для того, чтобы укрепить нашу оборону. Противник отказался от попыток атаковать позиции нашего армейского корпуса на Миусе, восточнее Сталино. В это время заболел командир моторизованной дивизии «Великая Германия» – самой крупной фактически танковой дивизии, лучше других укомплектованной офицерами, солдатами и техникой.

Он был заменен командиром 11-й танковой дивизии, который, командуя ею, отличился во многих сражениях. А я занял его место на посту командира 11-й танковой дивизии.

Командиром 17-го армейского корпуса был назначен пожилой генерал, а мне пришлось проститься с моим штабом и моими дивизиями, ставшими мне такими дорогими. Я нанес прощальный протокольный визит в штаб-квартиру фельдмаршала фон Манштейна и там впервые в жизни имел случай увидеть Гитлера, который произвел на меня впечатление человека усталого и нервного.

Моя новая дивизия вскоре приняла участие в контрнаступлении на Харьков. В ее задачу входила зачистка сектора западнее Северского Донца. Я впервые командовал танковым соединением. Хотя противник значительно усилил противотанковую оборону, наша атака развивалась очень успешно, и скоро оборона была прорвана. Русские танки первой линии, вкопанные в землю, были полностью выведены из строя, что имело очень серьезное значение для противника, поскольку его позиции, выдвинутые далеко вперед, не позволяли осуществлять стабильную связь с резервами.

При правильном построении противотанковой обороны максимальную эффективность давала бы артиллерия танков, сохраняющих мобильность, являющуюся их главным преимуществом. Если бы вместо вкопанных в землю танков использовались обычные орудия, которые легче замаскировать, танки можно было бы отвести на 300–400 метров назад и разместить, например, в соседнем лесу, заранее оборудовав выезды из него; в этом случае наша дивизия ни за что не добилась бы такого легкого успеха[59].

После зачистки западного берега Северского Донца 11-ю танковую дивизию отвели к Харькову, где ее привели в порядок. Я занимался формированием и обучением резервов, когда получил приказ оставить мою дивизию и сменить генерала, командовавшего 48-м танковым корпусом.

Я энергично протестовал против этого приказа и просил командование армии отменить его. Я давно уже хотел получить наконец возможность лучше познакомиться с офицерами и солдатами и установить с ними человеческие отношения. Я едва успел стать командиром дивизии, и вот мне приходилось оставлять ее ряды. Но, как бы тяжело мне ни было, я был вынужден отказаться от своих надежд, поскольку приказ остался в силе. Однако мне разрешили сохранить мою дивизию. Почти ежедневно, насколько мне позволяли обязанности командира корпуса, я летал на самолете в мою дивизию, расположенную в 60 километрах от фронта. Так я мог оказывать некоторое влияние на подготовку ее личного состава. В этот период я очень сильно уставал. Здесь следует добавить, что Верховное командование было полностью поглощено подготовкой к последнему крупному наступлению, которое – как на то надеялся Гитлер – должно было вернуть нам стратегическую инициативу. В ходе своего зимнего наступления конца 1942 – начала 1943 года русские отвоевали севернее Белгорода и южнее Орла территорию в районе Курска в форме широкого лука, выгнутого на запад; там их наступление было остановлено. Германское командование планировало, нанеся с севера и с юга удары в направлении Курска, срезать этот выступ и уничтожить расположенные в нем крупные силы русских. Для данной операции, получившей кодовое название «Цитадель», были собраны все свободные пехотные и танковые дивизии. Гитлер возлагал большие надежды на новый тяжелый танк Pz VI «Тигр», который недавно был создан, – от этих танков уже в первых боях ждали чудес[60]. Группировкой, которая должна была наносить удар на Курск с севера, командовал фельдмаршал Модель, наступавшей на Курск с юга со стороны Белгорода – фельдмаршал Манштейн.

Я с самого начала очень настороженно относился к плану «Цитадели», потому что, вопреки оптимистическим расчетам ставки фюрера и командования групп армий «Юг» и «Центр», не верил в возможность успеха операции. Я был убежден в том, что обе группировки, образовывавшие клещи, предназначенные для окружения русских, недостаточно сильны, чтобы обеспечить успешное решение задачи. Я поделился своими сомнениями и скептицизмом с генерал-полковником Готом и фельдмаршалом фон Манштейном. Поскольку начало операции все время откладывалось, у меня появилась надежда на то, что ставка фюрера отказалась от ее проведения.

В то время я испытывал сильные боли в сердце из-за непривычки к континентальному климату и постоянного перенапряжения. Поэтому фон Манштейн отправил меня в отпуск в Германию, как только нашел мне замену.

Вопреки моим ожиданиям, во время моего отсутствия пришел приказ о начале «Цитадели». Мои опасения – увы! – полностью оправдались. На обоих направлениях «Цитадели» наступление забуксовало с самого начала. Нам не хватало резервов, которые позволили бы развить первые успехи. Следовало усилить ударные группировки, чтобы ускорить окружение русских. Кроме того, многочисленные приказы и их отмены, предшествовавшие началу операции, давно уже лишили ее эффекта внезапности. Русские, разгадав наши намерения, усилили как раз те места своей обороны, на которые намечались наши атаки. Противник очень скоро перешел в контрнаступление и вынудил нас отступать до Днепра.

Вскоре после этого я вернулся на фронт и снова принял командование 48-м танковым корпусом в излучине Днепра. Наши дивизии, измотанные и потрепанные, отражали атаки многочисленных советских дивизий. В конце концов противник осуществил новый прорыв дальше к северу, и пришлось заново осмыслить ситуацию.

Война против России шла уже больше двух лет, и мы потерпели тяжелое поражение под Сталинградом. Все, кто обладал достаточно ясным умом, отдавал себе отчет в том, какую страшную негативную селекцию эта война означала для нашего демографического потенциала.

В бою солдат все больше убеждался в том, что его храбрость и упорство ничего не дают, поскольку численное и техническое превосходство противника становилось все более подавляющим. Мы терпели одно поражение за другим, и ощущение нашей слабости усиливалось день ото дня. Бывший прежде сознательным бойцом, знающим свои высокие боевые качества, и считавший себя непобедимым, наш солдат стал человеком, потерявшим надежду, измотанным и покорным судьбе, человеком, от которого требовалась вся его воля, чтобы не впасть в отчаяние. В этот период война для нашего солдата совершенно изменилась. Теперь речь шла уже не о победоносном преследовании бегущих вражеских армий, а о необходимости проявлять упорство и дисциплину в трудных испытаниях, возникающих в процессе отступления. Но и тогда наш солдат оказался на высоте своего долга настолько, что отодвинул в тень свои былые победы. Так мы стали свидетелями начала великой эпохи в жизни немецкого солдата, рассматривая ее с чисто человеческой точки зрения.

Когда мы шли вперед, я очень часто обращал внимание моих офицеров на то, что побежденный противник не бежит в беспорядке, в чем нас уверяла пропаганда. Разбегающаяся армия не оставляет позади себя дороги в таком состоянии. В то время я неоднократно выражал свое восхищение русским солдатом. Теперь, когда мы оказались в аналогичном положении, я с удовлетворением смог констатировать, что наши солдаты демонстрировали те же человеческие качества, которыми мы восхищались в нашем противнике. Совсем иначе обстояли дела в тылу. Части, занимавшиеся снабжением, совершенно потеряли привычку сражаться и имели весьма отдаленное отношение к фронтовым частям. Они очень часто поддавались панике, и неудивительно, что в тех условиях их поведение серьезно осложняло снабжение армии продовольствием, боеприпасами и всем прочим необходимым. Все это еще ярче высвечивало разрыв между фронтом и тыловыми службами. Дивизии нашего корпуса своим геройским поведением добыли в оборонительных боях успех, высоко оцененный армией. Они полностью выполнили свою задачу, несмотря на ночную высадку в их тылу русских парашютистов, которые должны были подготовить и поддержать попытку прорыва русских. Но из-за прорыва фронта южнее Киева, где противнику удалось форсировать Днепр, корпусу пришлось продолжить отход на запад.

Я не принимал участия в боях того периода. Из-за личных разногласий с командованием я был вынужден сложить с себя обязанности командира корпуса. Фельдмаршал фон Манштейн дал мне поручение доложить ситуацию на фронте группы армий «Юг» в ставке фюрера. Там я обнаружил людей, словно погруженных в летаргию, которые ограничились тем, что зарегистрировали мой рапорт, не проявив никаких эмоций. В принципе, они уже все знали, но не располагали никакими средствами ни для того, чтобы исправить положение, ни для того, чтобы как-то отреагировать. Это в еще большей степени, чем мои фронтовые впечатления, показало мне, что война с Россией бесповоротно проиграна. Несчастный фюрер, бледный и опечаленный поражениями армии, в качестве ответа только пожал плечами. Что же случилось с тем самым германским Генеральным штабом, который справедливо гордился своими успехами за время существования прусско-германских вооруженных сил?!

После этого обзора периода, характеризующегося резкими переменами, которые ежедневно ставили перед командованием новые задачи и осложняли адаптацию к сложившимся обстоятельствам, тем не менее необходимую, о которой стоит поговорить, – я теперь перейду к частным вопросам, имевшим, как мне кажется, большую важность. Добавлю, что рассматривать я их стану с точки зрения фронта и фронтовиков.

Германский Генеральный штаб

К концу войны Генеральный штаб существовал уже около полутора веков. Созданный в период освободительной войны[61], он приобрел классическую форму при Мольтке-старшем в ходе войн 1864, 1866 и 1870–1871 годов. В первые годы Второй мировой войны его структура сохранялась в неизменном виде.

Как во время войны, так и в мирное время Генеральный штаб осуществлял управление армией во всех вопросах стратегии, тактики, организации, формирования и оснащения. Точно так же дело обстоит во всех современных армиях мира, чьи Генеральные штабы, в большей или меньшей степени, строятся по французской или немецкой модели.

После Первой мировой войны Германии позволили иметь лишь маленькую армию численностью в 100 тысяч человек, официально запретив сохранить большой Генеральный штаб. Эта мера несла в себе противоречие, поскольку армия без руководящего ею мозга столь же нежизнеспособна, как тело без головы. Поэтому совершенно естественно, что генерал фон Сект сохранил большой Генеральный штаб под вывеской «Войскового управления», подчиненного в то время министерству рейхсвера. Таким образом, он сумел обеспечить хотя бы моральным руководством ту маленькую армию, которую многочисленные ограничения сделали совершенно непригодной к наступательным действиям.

Короче говоря, в мирное время функции Генерального штаба заключались главным образом в максимальной подготовке армии и обеспечении ее боеготовности. Политическая ситуация должна была позволить ему разработку планов действий на все случаи возможной войны. В военное время он осуществлял общее руководство операциями. Для соединений разных родов войск, объединенных в группы армий, армии, армейские корпуса и дивизии, он являлся руководящим органом во всем, что касалось операций и тактики. Кроме того, он контролировал снабжение действующей армии боеприпасами, оружием, горюче-смазочными материалами, продовольствием и обмундированием. Также он занимался медицинской и ветеринарной службами, перемещением воинских частей и подкреплений по железным и автомобильным дорогам. На специальный отдел был возложен сбор разведданных о противнике, что имело важное значение при выработке решений Генерального штаба. Наконец, Генеральный штаб имел решающее влияние на военную промышленность для гармонизации ее работы с планируемыми операциями.

Руководил Генеральным штабом начальник. При монархии он получал от императора полномочия руководить операциями. В его распоряжении находился большой Генеральный штаб, состоявший из следующих отделов: управления, организационного, внешней разведки, снабжения, подготовки. Те же отделы существовали в штабах армий и ниже, до дивизионного уровня.

В мирное время кадры в Генеральный штаб набирали из среды строевых офицеров определенного возраста, требуемое старшинство которых фиксировалось ежегодно. После прохождения соответствующей подготовки они сдавали первый экзамен. В случае успеха они направлялись в Берлинскую военную школу, где, прежде всего, получали образование в области тактического и стратегического управления смешанными соединениями – от усиленного пехотного полка до армейского корпуса и армии. Благодаря изучению военной истории и вопросов стратегии молодые офицеры получали в аудиториях и на полевых сборах представление о принципах управления войсками. Таким образом, их мнение, их способность к принятию решений и командованию формировались и контролировались ежедневно. Только лучшие офицеры Генерального штаба могли стать профессорами военной школы. Большинство из них в Первую мировую войну воевали на фронте, то есть имели не только теоретическое представление о военной науке. Также слушатели приобретали знания в области снабжения войск и транспорта. Их военная подготовка дополнялась участием в маневрах, стажировками в авиации, в различных родах сухопутных войск, а также посещением военных заводов. Верховая езда, конный и лыжный спорт позволяли слушателям, занятым главным образом интеллектуальной деятельностью, поддерживать себя в хорошей физической форме.

Эта методика подготовки офицеров Генерального штаба, столь дискредитированная в наши дни, пожалуй, не была так плоха, как о ней говорят. Мне достаточно напомнить, что многочисленные иностранные офицеры, в том числе американские, проходили курс этой военной академии. По завершении обучения офицеры, признанные пригодными к штабной работе, получали назначения на различные должности в штабах. После новых отборочных испытаний их переводили в Генеральный штаб. Очевидно, что путь из строевых офицеров в генштабисты был намеренно затруднен многочисленными экзаменами и пробными стажировками, чтобы на работу в Генеральный штаб попадали самые лучшие.

От офицера Генерального штаба требовались здоровый, ясный ум, высокие тактические навыки, твердый и ровный характер, а также сердце, открытое нуждам рядового состава. В силу существующего порядка вещей в мирное время эти качества могли быть определены и оценены лишь предположительно. Здесь, как и везде, в полной мере достоинства и недостатки человека проявляются только на войне.

Излишне говорить, что Генеральный штаб также с удовлетворением воспринял создание Гитлером современной массовой армии, более адекватно отвечающей сложившейся военно-политической обстановке. Наша маленькая армия, лишенная авиации, танков и тяжелой артиллерии, заранее была обречена на уничтожение в столкновении с армией любой из соседних стран, которые все, кто в большей, кто в меньшей степени, были настроены враждебно к нам. Однако уже вскоре после прихода Гитлера к власти между ним и Генеральным штабом обнаружились разногласия относительно темпов перевооружения. Начальник Генерального штаба видел в резком раздувании численности армии, чего требовал Гитлер, серьезную угрозу ее внутренней сплоченности. Он просил более естественного, более растянутого во времени роста армии, но не сумел убедить в правильности своих взглядов Гитлера, поскольку они противоречили политическим планам фюрера. Быстрое увеличение и перевооружение армии, а также создание военно-воздушных сил потребовали от Генерального штаба увеличения численности служащих в нем офицеров. Война, обрушившаяся на молодую армию, и проделанные ею бреши в кадрах сделали необходимым назначение на штабные должности дополнительного количества офицеров. Естественным следствием этого стало ослабление системы, основанной на строгом отборе кандидатов и солидной подготовке, дававшейся наиболее способным офицерам. С другой стороны, офицеры Генерального штаба, чье присутствие было необходимым в стольких местах, лишь в совершенно исключительных случаях могли направляться на фронт в качестве командиров рот, батальонов и полков. Поэтому во время Второй мировой войны можно было видеть офицеров, занимающих ключевые посты в Генеральном штабе, штабах армий и корпусов, но имеющих практический опыт лишь командования взводом в мирное время. Естественным следствием такого порядка явилось то, что настроение в штабах, особенно в высоких, стало совершенно чуждым настроению на фронтах.

Гитлер всегда испытывал по отношению к Генеральному штабу настороженность, а позднее даже открытую враждебность. Его концепции отношений между командиром и начальником штаба как между начальником и подчиненным противоречило то, что на высоком уровне армейской иерархии начальники штабов подтверждали своей подписью решение, принятое командующим, чем брали на себя равную с ним ответственность. Такой дуализм в управлении войсками, полностью оправдавший себя в прошлых войнах, он считал одним из слабых и устаревших методов, унаследованных от прежних систем. Таким образом он показывал свое полное непонимание принципов управления современными армиями, которые совершенно не могли обойтись без начальника штаба, каковой, наряду с командиром, имеет полное представление относительно эффективности принятых решений, разрабатывавшихся возглавляемым им аппаратом. Правильно организованная совместная работа боевых генералов и отлично подготовленных штабистов всегда создавала самые благоприятные условия для достижения крупных военных успехов. Здесь я хотел бы привести классический пример Блюхера и Гнейзенау.

Постоянно исходившие от Генштаба в мирное время предупреждения относительно легкомысленно принимавшихся политических решений лишь усиливали враждебное отношение к нему со стороны Гитлера и его окружения. Начальник Генерального штаба генерал Бек даже предсказал, что действия Гитлера неизбежно развяжут новую мировую войну и при этом существует очень большая вероятность, что в случае, если война приобретет сколько-нибудь продолжительный характер, у Германии не хватит ни военных, ни экономических сил вести ее. Сейчас со всей очевидностью видна трагическая фатальность того факта, что вопреки этим суровым предупреждениям, исходившим от людей, в полной мере сознававших свою ответственность перед рейхом и народом, Гитлер, казалось бы, всякий раз оказывался правым как в мирное время, так и во время войны. Ни ремилитаризация Рейнской области, ни аншлюс Австрии, ни присоединение части чехословацкой территории не вызвали вооруженного столкновения, которого так опасался Генштаб. Победы, одержанные Гитлером в первые годы войны, их неожиданность и поразительная быстрота придавали еще больший вес его концепциям. Нет никаких сомнений, что это постоянное везение несколько поколебало обычную уверенность Генерального штаба. Если ранее планы в нем разрабатывались хладнокровно и логически, на основании анализа сил, пространства и времени, то сейчас, в свете первоначальных успехов, все это стало казаться ненужным. Не следовало ли признать, что такие нематериальные факторы, как сила, вера и идея, опрокинули все базовые принципы традиционной стратегии?

Гитлера же его бесспорные успехи окончательно убедили в собственной непогрешимости. Он не только уверовал в свою способность в одиночку оценивать военно-политическое положение рейха, но считал своим предназначением лично руководить военными действиями. Он все больше и больше сосредоточивал в своих руках принятие решений относительно крупных операций. Доходило до того, что он вмешивался в действия средних и даже мелких соединений и частей, нарушая тем самым старый принцип германской армии, требовавший, чтобы каждый командир был полным хозяином в принятии решений в рамках своей компетенции. Постоянно бездумно смешивая политические и военные факторы, пребывая в неведении относительно положения на различных участках фронта, не принимая в расчет состояние войск, фюрер нередко отдавал дурацкие приказы удерживать позиции, удержать которые было невозможным. Это приводило к потере самого дорогого из того, что у нас было, – людей. В качестве примеров упомяну лишь Сталинград, Крым, Триполитанию и Будапешт.

В таких условиях начальник Генерального штаба, прежде несший полную ответственность за ведение военных операций, опустился до уровня более или менее безответственного советника. Гитлер не замечал очевидного: того, что соотношение сил все больше меняется не в нашу пользу. Он не желал видеть, что после Тобрука[62] и Сталинграда военная удача отвернулась от нас. В его глазах последующие неудачи не были результатом его собственных ошибочных расчетов. Наоборот, он всегда возлагал вину за них на «бездарных» и «потерявших веру в победу» генералов и офицеров Генерального штаба. Поражения часто влекли за собой смещение с должности и даже предание суду наших лучших генералов и штабных офицеров.

Повышение в званиях у офицеров Генерального штаба шло значительно медленнее, чем у служивших в войсках, что ясно показывало неприязнь Гитлера к штабам и штабистам. Нередко бывало, что офицеры Генерального штаба, переведенные в войска за неспособность к штабной работе, продвигались в чинах намного быстрее, чем их товарищи, оставшиеся на прежнем месте. К концу войны штабные офицеры имели право на очередное звание и боевые награды только при условии, если они проявили себя как командиры боевых частей, что совсем не соответствовало их первоначальному предназначению. Постоянно усиливавшаяся чехарда в высших эшелонах вооруженных сил имела не менее катастрофические последствия, чем вынужденная неспособность Генерального штаба осуществлять управление войсками. Подозрительность к Генштабу и боязнь, что он сосредоточит слишком большую власть, побудили Гитлера создать систему раздельных служб по принципу «divide et impera»[63]. Поэтому военные органы управления часто оказывались вынужденными буквально бороться с другими организациями рейха.

В то время как начальник Генерального штаба остался ответственным за операции только на Восточном фронте, Верховное главнокомандование вермахта (ОКВ), чьи обязанности, в принципе, должны были заключаться в руководстве и координации деятельности трех видов вооруженных сил (сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил), отвечало за операции на Западе. Таким образом, полный контроль за военными действиями осуществлял сам Гитлер. Мне кажется излишним говорить, что подобная концентрация полномочий в руках одного человека превосходила бы физические и умственные силы даже Мольтке или Шлиффена.

Главное оперативное управление Генерального штаба больше не существовало. Его функции были разделены, вследствие чего возникло определенное соперничество между Верховным главнокомандованием вермахта (ОКВ) и главным командованием сухопутных сил (ОКХ). Руководствуясь оправданными, но односторонними интересами своего ведомства, оба они вели борьбу за каждую дивизию, я даже могу сказать: за каждый новый танк или пулемет, выходящий с завода.

Не будем забывать войска СС, образовывавшие особую армию, получавшую самые лучшие пополнения в живой силе и технике, тогда как старые дивизии, проявившие себя в деле, полностью изнашивались и обескровливались. В тактическом отношении ОКВ и ОКХ имели весьма ограниченное влияние на дивизии СС, которые, следует отдать им должное, сражались доблестно. В вопросах же пополнения и технического обеспечения они не имели к этим дивизиям никакого отношения. Следует упомянуть также многочисленные особые формирования, подчинявшиеся непосредственно Гитлеру, такие как Имперская служба труда, Организация Тодта, специальные диверсионные подразделения СС. Их подчиненность местным военным властям была неопределенной, они вели совершенно обособленную от армии (сухопутных сил) жизнь. Случалось, что позиции в тылу и дороги строились без всяких консультаций с ответственными за это военными службами.

Наконец, люфтваффе (военно-воздушные силы) часто преследовали в проводимых операциях цели, абсолютно отличные от целей сухопутных войск. Взаимодействие между ВВС и наземными войсками, требовавшееся в связи со сложившейся на фронте обстановкой, являлось скорее результатом добрых отношений и взаимопонимания между двумя командующими, чем выполнением приказа, спущенного из вышестоящей инстанции.

То же самое можно сказать и о взаимодействии армии с кригсмарине (ВМС). В данном случае я не имею в виду Норвежскую кампанию, где все было организовано достаточно хорошо. Все упиралось в нечеткость, характерную для приказов, исходящих от командования. Например, если бы командование действовало тверже, остатки 17-й армии могли быть эвакуированы из Крыма в румынскую Констанцу, что сохранило бы жизни или избавило бы от плена десятки тысяч немецких и румынских солдат[64].

Доводя беспорядок до высшей точки, Гитлер стал назначать «уполномоченных генералов», которые по собственному разумению, без консультаций со штабами контролировали производство и поставки предметов снабжения, за которые отвечали: запасных частей, грузовиков и тому подобных вещей.

В общем, приходится признать горькую истину: во время Второй мировой войны военные управление и планирование все больше уводились из компетенции Генерального штаба или, точнее говоря, стали для него невозможными. Лишив Генеральный штаб ответственности за руководство операциями, разделив его надвое и распределив его организующие функции между множеством служб, подчиненных непосредственно высшему руководству рейха, Генштаб довели до полного упадка. Результатом этого стала бессмысленная гибель сотен тысяч немецких солдат, открывшая путь к крушению рейха.

Читатель наверняка ждет от меня ответа на вопрос, почему немецкий Генеральный штаб участвовал в этом беге к пропасти, не предпринимая серьезных попыток остановить его. Здесь мы затрагиваем вопрос, столь часто обсуждаемый со времени окончания войны: 20 июля 1944 года. Это увело бы нас слишком далеко в детали истории движения Сопротивления и событий 20 июля, в которых приняла активное участие часть работников Генерального штаба.

Каким бы ни было мнение каждого об этом деле, одно очевидно: Гитлер являлся главой государства, избранным немецким народом и признанным зарубежными странами. Национал-социализм сумел перестроить интеллектуальную политическую и экономическую жизнь в соответствии со своими установками. До тех пор пока везение сопутствовало нам в войне и сохранялась надежда на ее успешное завершение, трудно было решиться на убийство Гитлера и полное изменение внутренней и внешней политики. Следствием этого стали бы серьезные внутренние беспорядки и непредсказуемые последствия на внешнеполитической арене. В 1942–1943 годах, когда чаша весов начала склоняться на сторону наших противников, момент для свержения режима казался более благоприятным. В этот момент массы немецкого народа должны были догадаться, что с Гитлером войну до победного конца довести невозможно. При этом в военном отношении мы были еще достаточно сильны, чтобы начать переговоры с нашими противниками на равных. Этот шанс был упущен.

Как бы то ни было, 20 июля 1944 года слишком опоздало. Устранив в этот момент Гитлера, мы могли бы избежать многочисленных ненужных жертв и многие наши города не были бы разрушены. Однако изменить ход войны уже было невозможно. В тот момент союзники уже пришли к соглашению о необходимости добиваться безоговорочной капитуляции и полной военной оккупации территории Германии.

Судьбе было угодно, чтобы мы до дна выпили чашу страданий вместе с Гитлером. Невозможно предположить, как бы развивались события, если…

Однако к чести германского Генерального штаба следует сказать, что, за редкими исключениями, он пополнялся лучшими представителями офицерского корпуса. Несмотря на чинимые помехи в его деятельности, несмотря на изъятие из его ведения части полномочий по руководству и организации вооруженных сил, несмотря на моральные травмы, которые пришлось пережить некоторым его сотрудникам, Генштаб постоянно старался, насколько это возможно, приспособить фантастические приказы Гитлера к реальным условиям. Доклады Генерального штаба о действительном положении на фронте, состоянии войск и силах противника зачастую были оперативными и объективными. В тяжелые кризисные моменты Генштаб не жалел сил на то, чтобы убедить Гитлера – иногда ему это удавалось – отвести войска с позиций, которые невозможно было удержать, что спасло многих немецких солдат от верной смерти. Но, делая это, Генштаб вместо благодарности Гитлера получал его ненависть. Неоднократно разумные инициативы, принятые без санкции Гитлера, стоили их авторам немедленного снятия с должности и даже отдания под военный суд. Но если офицеры германского Генштаба шли на риск, то делали они это ради доверенных им жизней солдат. Вплоть до горького финала они, как и их товарищи на фронте, старались исполнять свой долг, оставаясь верными девизу германского Генерального штаба: Быть, а не казаться.

Партийные офицеры-пропагандисты

Создание должности офицера национал-социалистической пропаганды стало запоздалой и гротескной попыткой политизации армии. Инициатива эта была принята в ту пору, когда наше поражение давно уже стало неизбежным. В то время, когда Россия повышала роль командира за счет сокращения власти комиссара и стремилась преобразовать коммунистическую Красную армию в русскую национальную армию, Гитлер счел необходимым внедрить в армию политически преданных ему офицеров, что подрывало ее единство изнутри. Эта инициатива показывает полное незнание Гитлером менталитета немецкого солдата и фронтовых реалий[65].

Немецкий солдат, который на протяжении веков противостоял численно превосходящим противникам (далеко не всегда. – Ред.), за последние годы войны стал глухим к красивым фразам, вроде «веры в окончательную победу» или тех, что уверяли его, будто только национал-социалистическая идеология способна принести ему спасение. Если он продолжал выполнять свой долг, то только потому, что осознавал: его миссия необходима родине. Его непосредственные начальники – капитан, майор и полковник – люди, чьи судьбы были неразрывно связаны с его собственной, – служили ему образцом морали и примером настоящего воина. Все остальное было «показухой», как точно выражались фронтовики. Каждое уцелевшее орудие, каждый сохранившийся снаряд стоили в тысячу раз больше, чем все красивые теории.

Партийные руководители больше не ездили на фронт. У них находились «гораздо более важные задачи» в тылу. Офицера на передовой не спрашивали, носит ли он партийный значок, когда одевается в штатский костюм, и не осуждали за отсутствие такового. Перед лицом врага, когда значение имеет только личность человека, этот значок не имел никакой ценности. Однако, поскольку приказы приходилось выполнять хотя бы на бумаге, офицеров на должности национал-социалистических наставников приходилось назначать, порой против воли назначаемых. Время от времени они получали пропагандистские материалы для распределения их в подразделениях, но это практически ничего не меняло. Учитывая тогдашнюю ситуацию, на фронте не было времени организовывать идеологические конференции по национал-социалистической идеологии. Все были больше озабочены сохранением своей жизни.

Если смотреть на вещи под таким углом, то наказания, назначенные бывшим офицерам-пропагандистам комиссиями по денацификации, кажутся особенно унизительными.

Применение танков

Танк появился во время Первой мировой войны. Первоначально он предназначался исключительно для прорыва застывших фронтов позиционной войны, для того, чтобы открывать путь пехоте, наступая непосредственно перед ней. Таким образом, вначале он был вспомогательным оружием пехоты. Ограниченные задачи, ставившиеся перед танками, имели чисто тактический, а не оперативный характер.

Самостоятельное использование танковых частей – отдельно от пехоты – вывело на первый план вопросы связи и снабжения, главным образом горючим. До тех пор пока командиры этих частей не могли получать приказы командования во время передвижения, возможности использования танков оставались ограниченными, а боевые задачи им ставились заранее. Когда же каждый танк был оборудован рацией, он смог напрямую получать приказы и докладывать о развитии ситуации. Благодаря своей мобильности танковые части могли выходить за пределы первоначально поставленных задач, корректируя их в зависимости от складывающейся обстановки. Кроме того, для закрепления завоеванной ими территории и уничтожения очагов сопротивления стало необходимым координирование их действий с действиями мотопехоты. На саперов ложилась задача устранения препятствий, обезвреживание минных полей, строительство мостов и т. д.