Призраки зла

Она изумленно подняла глаза;

— Да почти у всех. В нашем кругу оно было не большей редкостью, чем табак.

— И у вас?

— Конечно. Я тоже его один раз попробовала. Но я не давала его Барри. Мне бы не хватило ума такое придумать.

— А кому бы хватило, как вы думаете?

Люэлла пожала плечами.

— Десятку людей. Но сейчас уже ничего не выяснишь.

Малтрэверс наклонился над столом, гася окурок.

— Итак, все сомкнули ряды, свидетели ложно показали, что он был наркоманом… и никто не рассказал то, что вы рассказываете мне сейчас? Разве у него не было друзей, которые поняли, что случилось, и пошли бы в полицию?

— Во-первых, у Барри не было никаких друзей, — сказала Люэлла. — Его многие знали, многие ненавидели, многие боялись, но никто не любил, кроме, может быть, его семьи.

— А семья?

— Его мать приходила на дознание, — ответила Люэлла. — Жуткая женщина, которая все время перебивала свидетелей. Коронер чуть ее не вышвырнул. Она утверждала, что Барри никогда не принимал наркотики. Она, конечно, была права, но вынуждена была признать, что они общались очень мало, и ее показаниям не придали значения. Откровенно говоря, мне кажется, что коронер сам хотел поверить, что Барри принимал ЛСД. Он сделал несколько стандартных ядовитых замечаний на тему о падении нравственности. Нам это не понравилось, но его слова согласовывались с нашей версией.

— Но вы же говорили, что это была ложь?

— Не совсем. У Барри были наркотики, и он предлагал их другим. Они также были инструментом воздействия на человеческие слабости. Наркотики — для придурков, — говорил Барри. А уж кем-кем, но придурком он не был.

— Значит, — Малтрэверс колебался, — вы хотите сказать, что это было убийство?

— Либо убийство, либо шутка с плохим концом.

Малтрэверс откинулся на своем стуле, задумчиво глядя на Люэллу. По виду она не была впечатлительной фантазеркой или лгуньей. Она просто рассказывала возможную версию убийства так хладнокровно, как если бы зачитывала вслух кулинарный рецепт.

— Давайте вернемся немного назад. Вы говорите, перед дознанием стало известно, что в крови Барри обнаружили ЛСД. От кого? Полиция бы не стала разглашать подобные сведения.

— Уже точно не помню, от кого я это услышала, — заметила Люэлла. — Все вокруг обсуждали его смерть, и это откуда-то всплыло.

— Но тогда об ЛСД знал только тот, кто дал его Кершоу, — возразил Малтрэверс. — И распространял эти сведения. Становится похоже на заговор.

— Возможно, но я так не думаю, если вы подразумеваете, что убийство Барри и сокрытие истины были спланированы группой людей. Я уверена, что в противном случае что-нибудь бы об этом услышала.

— Но как только возникла версия об ЛСД, все ее поддержали и стали распространять — либо давая ложные показания, либо замалчивая правду, — возразил он. — Это и есть заговор.

— Можно это и так назвать, — признала Люэлла. — Но он был стихийным. Это было соглашение по умолчанию.

— Свидетели, не сговариваясь, лгали на дознании? Рискуя быть привлеченными за дачу ложных показаний, если правда выйдет наружу? — спросив Малтрэверс скептично. — Ну, Люэлла, это уж чересчур.

— А я до сих пор уверена, что все было именно так, и многие бы со мной согласились, — сказала Люэлла значительно. — И вы бы поверили в это, если бы знати Барри. Его не просто не любили, он вызывал отвращение. Сейчас я объясню. Когда он объявил о вечеринке, все явились, но никто из знакомых не пришел на его похороны. На церемонии в Голдергринском крематории присутствовала только его семья. В тот день я была на вечеринке в Бейзуотер, и гости веселились там, как на Новый год. Мы хором вслух отсчитывали секунды до начала кремации. Потом мы чокались, хохотали и напились, как никогда.

Малтрэверс и Тэсс молча осмысливали услышанное. Вызвать такую ненависть — гадкое и редкостное достижение.

— А на вечеринке у Барри кто-нибудь принимал наркотики? — спросил Малтрэверс.

— Пара-тройка гостей курили марихуану, но это не считается. Это была не та вечеринка. Она шла по принципу: приходи, когда хочешь, уходи, когда хочешь, но обязательно покажись Барри, иначе, если он заметит, что тебя не было, это его оскорбит. А оскорблять Барри было непринято.

— А в тот день Дженни Хилтон была в Бейзуотер?

Люэлла отрицательно покачала головой.

— Нет, я в этом уверена, потому что на следующий день я ее встретила и рассказывала, что там было. Думаю, она была за городом на съемках. — Она вопросительно подняла тщательно выщипанную бровь. — Вы ведь не думаете, что она причастна к убийству?

— Вы же сами сказали, что любой мог дать ему ЛСД, — напомнил Малтрэверс. — Включая Дженни Хилтон.

— Дженни никогда бы этого не сделала, — настаивала Люэлла.

— Я же говорю вам, они не были связаны, насколько мне известно. Они друг друга едва знали.

— В таком случае, если она была совершенно посторонней, почему ее привлекли в качестве свидетельницы на дознании? И почему она солгала?

Люэлла сомкнула губы и взглянула на Тэсс.

— Ничего не упустит, а?

— Да, согласилась Тэсс. — И что ты на это ответишь, Люэлла?

— Не знаю. Вы правы, там было много людей, знавших Барри гораздо ближе. Я никогда не могла понять, почему ее заслушивали.

— А может быть, она знала, кто это сделал и сама вызвалась, чтобы отвести от кого-нибудь подозрения? — предположил Малтрэверс.

— Эта теория не хуже других, — согласилась Люэлла. — Вы собираетесь ее об этом спросить?

Не отвечая, Малтрэверс разглядывал литографию на стене. Когда он выяснил, что Дженни исчезла вскоре после дознания, его профессиональная антенна настроилась на определенный угол приема, но ему пришло в голову только то, что она была огорчена смертью друга. Теперь это оказалось очевидной неправдой. Когда Флит Стрит бросилась на ее розыски, по крайней мере, в двух репортажах упоминался Кершоу, но они не содержали никакой существенной информации. В одной из заметок говорилось, что Дженни Хилтон попала на вечеринку случайно. Но сейчас ему было рассказано о заговоре молчания при дознании — в защиту не только убийцы, но и свидетелей, которые лгали в знак ненависти к этому негодяю.

— Мне надо все обдумать, — сказал он. — Вопрос, не причастен ли ваш собеседник к убийству — не традиционный для интервью. Его просто так невзначай не задашь. А мне сказано, что она поставила ряд условий, например, не касаться вопросов ее личной жизни. Любопытно…

— А это действительно имеет значение? — вступила в разговор Тэсс. — Если Люэлла права и Барри действительно убили, похоже, что он это заслужил. Даже если Дженни Хилтон была каким-то образом причастна к преступлению, этой темы никто не касался уже двадцать лет. Какое тебе до этого дело?

— Никакого, — признался Малтрэверс, — но это безумно любопытно.

IV

По станции Тотнэм Корт Роуд разносилась мелодия «Боди энд Соул», которую кто-то наигрывал на тенор-саксофоне. На платформе Центральной линии, ведущей на запад Лондона, она была еле слышна. На стене напротив платформы висел красочный плакат, с которого с вызовом улыбалась публике минимально одетая брюнетка в позе, выражающей неистощимую сексуальную энергию, перманентную доступность и фантастический энтузиазм. Подпись гласила: Что носить зимой. Практически каждый мужчина разглядывал этот плакат и читал эти слова в ожидании поезда, но никто не задумывался, какой товар рекламируется. Световое табло над въездом в туннель показывало «Илинг Бродуэй — 2 мин.» и «Вест Рислип — 5 мин.» Туристы с беспокойством изучали схемы метро, чтобы удостовериться, что правильно определили направление и поезд не унесет их в какой-нибудь не известный им Онгар или Эппинг вместо нужных Бонд Стрит или Ланкастер Гейт. Для большинства же проезд по этому маршруту был привычным атрибутом рабочего дня. Одни читали газеты, другие разговаривали, и голоса возносились под своды крыши сплошным гулом. Большинство просто пребывало в ожидании.

Издали, из темной глубины туннеля послышалось приглушенное громыхание, и отклеившийся уголок плаката с брюнеткой заколебался в такт толчкам воздушного потока от приближающегося поезда. На индикаторе замигало «Очередной поезд». И громыхание, и сквозняк усилились. Оброненный кем-то дешевый журнальчик стремительно понесло между рельсами. Громыхание переросло в рев, в черной глотке туннеля показались огни, затем бетонная полость заполнилась сокрушающим железным грохотом, и его чрево стало, вагон за вагоном, изрыгать поезд.

Вдруг через этот шум прорезался отчаянный вопль, и какой-то мужчина, залитый человеческой кровью, отпрыгнул в сторону. У женщины, стоявшей рядом, началась рвота. В центре платформы возникла паника, пассажиры, находящиеся поодаль, вытягивали шеи в том направлении, откуда доносились крики ужаса, вырывающиеся у тех, кто стоял ближе и видел, как стальные колеса перерезают человеческое тело. В замешательстве люди беспомощно оглядывались. Работник скорой помощи, возвращающийся с дежурства, пытался привести в чувство женщину, упавшую в обморок. Кто-то бросился в службу метрополитена. Машинист вылез из кабины и с криком стал протискиваться через толпу. Некоторые обладатели сезонок сразу же покинули место происшествия, невозмутимо обдумывая по дороге альтернативные маршруты наземного транспорта.

Через две минуты на центральном эскалаторе показались двое полицейских, которые, расталкивая пассажиров, спускались, провожаемые любопытными взглядами. Одна женщина в толпе взглянула на них совершенно равнодушно и потерялась в сутолоке у выхода верхнего вестибюля. Она прошла через турникеты и далее по коридору, выложенному зеленым кафелем, вышла на Оксфорд Стрит, на момент остановилась у газетного киоска напротив «Макдональдса». Проигнорировав рекламные листки курсов английского языка, которые раздавала девушка на углу, она направилась к Марбл Арк, а затем свернула на Сохо Сквер, в центре которой одиноко ютилась псевдотюдоровская беседка. Срезав путь на Дин Стрит, мимо рекламных агентств, кинокомпаний, Китайского агентства новостей она дошла до Гроучо-клуба. Девушка-администратор, разговаривающая по телефону, с улыбкой кивнула ей, как старой знакомой, когда она, войдя через вращающиеся двери, расписывалась в книге посетителей. В баре ее поприветствовало несколько человек. Один мужчина спросил, что она будет пить, она хотела водку с лайм-джюс, в «Гроучо» это автоматически означало двойную порцию.

Когда она села на коричневый кожаный диванчик у стены, кто-то указал ей на коричневое пятнышко на юбке. Взглянув на него, она передвинула складки так, чтобы его не было видно, и пояснила, что ела спагетти с соусом в «Веккиа», а официанты там всегда — ненормальные. — Отстирается, — равнодушно сказала она. И никто не заметил, что грязь еще не засохла.

Чейнуок, выходящий на прямой, как стрела, отрезок Темзы между мостами Челси Бридж и Баттерси Бридж — приятный район. В домах времен королевы Анны квартиры с видом на Бэттерси Парк стоят дорого. На Чейн Роу, Плесе, Мьюз и Гарденз живут те, кому эта роскошь недоступна, а Чейн Стрит, где недвижимость оценивается в сумму около миллиона, среди этих престижных улиц — просто бедная родственница. Две ее стороны образуют террасы, каждая из двенадцати домов эпохи короля Эдуарда, скорее функциональных, чем элегантных. Дома — очень похожие, каждый с тремя ступеньками перед входом, над которым висит декоративный фонарь из стекла, и перилами в форме копьев. Малтрэверс приехал сюда автобусом; для тех, кто живет в этом районе, такой вид транспорта не существует, он и сам им воспользовался только потому, что не имел на примете ни одной подходящей парковки в радиусе нескольких миль от нужного ему места. Обнаружив, что пришел слишком рано, он спустился к реке и прошелся по набережной, прежде, чем свернуть на Флад Стрит, считающуюся третьестепенной лондонской достопримечательностью из-за того, что здесь когда-то жила Маргарет Тэтчер.

Предвкушая встречу с Дженни Хилтон, он все еще чувствовал забавное волнение, к которому теперь примешивались новые обстоятельства. Таинственная затворница могла быть причастна к убийству как лжесвидетельница …или более того? Эта мысль, вовсе не такая абсурдная, чтобы ее можно было просто отбросить, вновь возникла в его голове. Он специально замедлил шаг, обдумывая, как подступиться к этой загадке. Вначале это будет запланированное интервью, в ходе которого ему, может быть, удастся создать непринужденную атмосферу, чтобы перевести его в приватный разговор. Может быть, она согласится позавтракать с ним. Журналисты встречаются с множеством людей в разных обстоятельствах и рано овладевают искусством повести игру в том направлении, которое вызовет доверие собеседника. В данном случае в распоряжении Малтрэверса имелись две темы для наведения мостов — карьера Тэсс и его писательское творчество, и он приготовился их использовать. Может быть, это, не совсем честно, но честность — не самая необходимая добродетель при расследовании запутанных обстоятельств уникальной сенсации.

Выйдя на Чейн Стрит, он поймал себя на том, что мысленно проверяет, хорошо ли выглядит, и это проявление юношеского тщеславия вызвало у него раздражение. Но когда он оказался у входа в дом, волнение молодости окончательно возобладало в нем над здравым смыслом. Он напомнил себе, что во взрослом возрасте имел длительную связь с фотомоделью, владевшей фантазией многих мужчин, а сейчас связан с Тэсс, не менее блистательной фигурой шоу-бизнеса. Слава и красота заслоняли в них обыкновенных женщин, подобных миллионам других. Их невозможно было представить себе без грима по утрам, невозможно …Невозможно все свести к внешней привлекательности, к сексу. Для него важнее — тепло, взаимопонимание… Но, господи! Как же она была очаровательна… Когда дверь распахнулась и перед ним предстала улыбающаяся Дженни Хилтон, логика на время покинула его.

— Гус Малтрэверс? Хелло. Входите.

На ней были просторные черные брюки, туфли без каблука, белая свободная блузка с логограммой дизайнера на нагрудном кармане; крупные драгоценные серьги имели форму парусов, длинные волосы были собраны в конский хвост; грим был так тонок, что едва угадывался, ногти блистали серебром.

— Разбиты чудесной болезнью, болезнью жемчугов, — произнес он, здороваясь за руку. — Какую чушь я несу, — сказал он себе.

— Что, простите? — не поняла она и рассмеялась. — А, ногти. Никто так поэтично о них не отзывался. Не подсказывайте… Честертон?[5] «Лепанто»?

Малтрэверс почувствовал себя как человек, который, оказавшись перед Тадж-Махалом, осознает, что он действительно такой невероятный, каким выглядит на картинках. Дженни говорила на его языке. — Лет сто назад, — продолжал Малтрэверс, — у меня была девушка, которая красила ногти таким же лаком, и я всегда цитировал ей эти строки.

— Боже, какой он, наверное, уже старомодный! — снова улыбнулась она. — Кофе ждет нас в гостиной. Вы очень пунктуальны.

— После двадцатилетнего ожидания этой встречи могу я придти вовремя!

— Не льстите, — остерегла она, когда вела его через просторный холл в гостиную. — Я давно перестала поддаваться на журналистские трюки.

Гостиная мало изменилась с тех пор, как был построен этот дом. Деревянная рейка для навески картин вдоль стен, черный мраморный камин с псевдоклассическими колоннами… Вместо того, чтобы избавиться от этих старомодных элементов, Дженни Хилтон использовала их как обрамление к тщательно подобранным современным вещам: крашеному бюро от Монпелье, столовому гарнитуру Мебль Франсез, дивану от Уильяма Маклина. Шторы из ткани от Мюриэл Шорт с живым орнаментом из алых цветов и бледно-кремовые обои в полоску в стиле эпохи Регентства. Эта комната принадлежала женщине, обладающей вкусом и деньгами, позволяющими его проявить. Малтрэверс все это отметил в уме (описание штор обычно придает интервью глубину) и, твердо наступив на свои чувства и, переключившись на тон профессиональной отстраненности, стал наблюдать, как Дженни Хилтон наливает кофе из прозаического кофейника с ситечком.

— Я хотела достать парадный сервиз, но он чересчур элегантный, — сказала она, наполняя простую белую чашку. В ее голосе послышалась насмешка.

— И слишком хорош для докучливых журналистов? — осведомился он.

— Ох, — она как будто удивилась, — мы оскорблены? Репортеры обычно народ толстокожий. Сахару? Или вам хватит собственного меда?

— Две ложечки, пожалуйста, — ответил Малтрэверс. — И сливки. — Он смотрел, как Дженни размешивает сахар в его чашке. Он ожидал, что она будет начеку, но не знал, как она будет обороняться; очевидно, ее антагонизм будет выражаться в множественных иголочных уколах, и ему придется как-то с этим справляться.

— Мне сказали, что вы обозначили основные правила для интервью, — начал он, принимая из ее рук чашку. — Позвольте мне открыть карты. Существует много журналистов, действующих на меня не менее тошнотворно, чем на вас. Но я поступаю иначе. Вы сказали, что будете говорить со мной, и вот я здесь. Вы оцените мою прямоту, когда прочитаете интервью в газете, сейчас же я предлагаю вам выйти из-за баррикад и тем самым облепить мне жизнь.

Она скривила губы. — Подготовленная речь?

— Нет, инстинктивный ответ на пару выпадов. Я не обидчивый, но сейчас чувствую себя как в бою.

— Да, вероятно, и я об этом сожалею. Сегодня утром я очень нервничала. Извинения приняты?

— Конечно, это вполне понятно.

— Хотите выйти из дома и войти снова?

Малтрэверс ухмыльнулся. — Не стоит заходить столь далеко. — Простите, вы ведь Дженни Хилтон, не правда ли? Можно с вами поговорить?

Она засветилась широкой улыбкой. — Хотите получить автограф?

— Пожалуйста, напишите «С любовью к Гусу».

— Я никогда не пишу «с любовью», но могу написать «с наилучшими пожеланиями».

— А поцелуй? Я и правда хочу, чтобы вы меня поцеловали.

— Не торопите события. — Она протянула руку в знак примирения. — Ну ладно, я не нервничала, я до смерти боялась. Я так давно ничем таким не занимаюсь.

— Вы не пропадете.

Малтрэверс достал карманный магнитофон и поместил его в центре стола, разделяющего их. — Давайте договоримся. Если какой-нибудь из моих вопросов покажется вам неудобным, скажите мне, чтобы я выключил магнитофон, и мы поговорим просто так, не для протокола.

Она недоверчиво покачала головой.

— Вы не шутите? Как это вам удавалось сохранить место на Флит Стрит?

— Вы, видимо, сталкивались только с худшими из моих коллег. Не все прошибают лбами двери и разносят ложь.

Дженни устроилась на кресле поудобнее. — Докажите!

Получив преимущество в дебюте, Малтрэверс перешел к собственно интервью, начав его с вопросов, на которые и сам знал ответы, но они заставили Дженни Хилтон разговориться, и он почувствовал, как сходит ее напряженность. Она объективно и критично отозвалась о своей работе и проявила тонкость в оценке шестидесятых годов и знаменитостей тех лет. Он получил больше ценного материала, чем поместилось бы в интервью. Некоторые могут говорить часами, а потом, прослушивая их, едва отыщешь пару строк, которые можно воспроизвести дословно. Другие словно созданы для того, чтобы их слова записывались.

То циничная, то трогательная, очень ясная речь Дженни делала ее лучшей представительницей последних. Только когда вопрос коснулся ее внезапного исчезновения, она стала уклончивой.

Малтрэверс осторожно подступал к этой теме, но она в конце концов покачала головой.

— Выключите его. Это не имеет значения.

— Извините, — он нажал на стоп. — Я нисколько не отступаю от своего обещания, но, согласитесь, это же интересно. Немногие просто так отказываются от карьеры.

— Может быть, вы и правы, но мотивы — сугубо личные. — О'кей? Я готова говорить о некоторых последующих событиях моей жизни, и вы можете спросить меня о торговле мехами или о загрязнении Северного моря. Но пусть конец моей карьеры останется за скобками.

— Хорошо. — Очевидно разочарованный, он вновь включил магнитофон. Инстинктивно он почувствовал, что на этой стадии упоминать Барри Кершоу не стоит. — Я обнаружил ваш след в Калифорнии и Уэлсе. Чем вы там занимались?

Ответ не обнаружил интересных деталей. Имея сбережения, Дженни Хилтон замкнуто жила, воспитывая своего сына, — о том, кто отец ребенка, она распространяться не собиралась, — и немножко писала, но так ничего и не опубликовала. Когда мальчику пришло время идти в школу, она переехала в Великобританию. Сейчас ее сын учится в Эксетерском университете на первом курсе медицинского факультета, а она вернулась в Лондон.

— А как насчет возвращения на сцену? — спросил он. — Для этого пришла пора.

— Это… звучит привлекательно. — Она давно собиралась использовать интервью, чтобы напомнить о себе и посмотреть, каким будет резонанс. О пении речь, конечно, не идет. — Но я не отказалась бы от работы в театре, если бы предложили интересную роль.

— Надо мне попробовать написать ее специально для вас, — сказал Малтрэверс. — Ну что ж, это все, что мне нужно. Если обнаружу, что чего-то не хватает, я вам позвоню.

Он улыбнулся ей, выключая магнитофон и убрал его в карман. — Спасибо, получилось неплохо, не правда ли?

— Да, бывало и хуже. Нет, не то, это я снова на вас нападаю. Сформулируем так: удаление нескольких зубов прошло совершенно безболезненно.

— Я рад, — заключил он. — Теперь настало время для личной просьбы. Я действительно был вашим фэном, я это сказал не для того, чтобы завоевать ваше расположение, и я бы с удовольствием пригласил вас на завтрак, чтобы мы могли просто поговорить. Без подвоха. Все, что говорится с этого момента, никуда не пойдет.

— Что ж, я могла бы притвориться, что я занята, но…