Подлетыши

Собравшиеся притихли, понимая, что и Лаптев заодно с Дегтяревым; вон и завуч о чем-то призадумался, недовольный.

— Надо сделать так, — требовал Илья, — чтобы матери, отцы ребят и мы с вами поняли, наконец: каждый прогул — чрезвычайное происшествие, которое не только здесь, в училище, но и там, где потом будут работать наши выпускники, горько скажется. Иначе все наши хлопоты, старания пойдут насмарку, будут пустой канителью. — Илья глянул на Галину Андреевну, та с одобрением, с улыбкой кивнула ему.

— Нет покоя ни в будни, ни в праздники… — пожаловался кто-то.

— Для нас самым лучшим праздником будет, — веско произнес директор, — если мы научим ребят уважать труд, воспитаем у них гордость за свою специальность.

— Спохватились… — усмехнулся Парков.

— Я думаю, Илья Степанович, — обратился директор к замполиту, — навестив семьи прогульщиков, товарищи мастера и классные руководители зайдут к вам с отчетом…

Вскоре Дегтярев снова заявил о себе.

На первый концерт художественной самодеятельности ребят собралось — полный актовый зал. Перед сценой, на привычное место, сел мастер Ергин, возле него столяр Коновалов. Ергин фыркнул и отодвинулся, Коновалов подсел к нему ближе.

— Ну что, сосед, пришел послушать в оба уха? — подковырнул столяр мастера. А жаловался ведь замполиту, что Ергин всегда на него первый нападает… — Давай послушай, как Петро будет со сцены стихи читать. Парень-то от скуки на все руки удался! Давно ли он в училище, а знают его и уважают у нас все. Так-то вот надо влиять на наследничков, сосед… — Коновалов оглянулся. — А где же твой племяш Порошкин, что-то нигде не видно? Или без способностей оказался?.. Таланты, сосед, по списку не раздаются. Так что кому бублик, а кому дырка от бублика…

Ергин досадливо вертел на коленях кепку-восьмиклинку.

— Ничего. Мы потерпим лютое сочувствие, — и еще на два стула пересел от Коновалова.

Кроме них да замполита с воспитательницей в зале не было мастеров и преподавателей. Даже директор почему-то не явился. Илью это не удивило: и раньше мастера и преподаватели не густо, поневоле, посещали ребячьи мероприятия. Уж сколько раз Дегтярев доказывал на собраниях: то, что интересно ребятам, должно быть нужным и воспитателям, — все зря.

И теперь вот подростки оказались, что называется, в одиночестве. Илья послал одного из ребят за директором. Тот пришел. Илья заявил ему: пока не займут места в зале все воспитатели и сам директор, вечер не начнется. Сказал это Дегтярев сдержанно и повернулся к Галине Андреевне, которая волновалась: что-то будет. Иван Семенович постоял в нерешительности, глядя в пол, потом кивнул головой, наверно, подтвердив самому себе неожиданно налетевшую мысль, и быстро вышел из зала.

— Давно бы надо так! — поддержала Илью Галина Андреевна. — А если никто не придет?..

— Тогда распустим ребят, — внешне спокойно ответил Илья и ворохнул свой ежик.

Воспитательница тоже поправила тяжелый свиток темно-русых волос на затылке и зарделась от переживаний.

Надо сказать, что хоть и медленно, неуверенно входил Дегтярев в должность, Галина Андреевна не уставала ждать от него чего-то необычного, каких-то смелых, неожиданных поступков и с живостью энергичной молодой женщины отстаивала его перед мастерами, стараясь раскрыть им все то, на ее взгляд, хорошее, что было в характере замполита. Сама она, за что бы ни бралась, все делала весело, с душой, словно самое главное в её жизни — это, например, выявить среди мальчишек никого не пропустив, гитаристов, танцоров, певцов чтецов, а все остальное — это обыденное, второстепенное… Первый концерт она тоже устраивала самозабвенно. И, конечно, ей обидно будет за ребят, за себя если воспитатели так и не сочтут нужным явиться в зал.

Наконец один за другим пришли мастера и преподаватели. Потянулись на задний ряд стульев, там для них места не нашлось, неохотно вернулись ближе к сцене. Завуч и старший мастер сели у двери. Директор явился последним, окинул хозяйским взглядом многолюдный зал и, без привычной улыбки на лице, сказал замполиту:

— Теперь можно начинать.

— Нет еще мастера Паркова. — Илья глянул на наручные часы.

Директор — к старшему мастеру, тот сердито сорвался со стула, исчез за дверью. Чуть ли не за рукав привел Паркова.

Вечер получился удачным. Ребята, конечно же, воодушевленные присутствием воспитателей, показали себя прямо-таки отменными артистами.

Закончился концерт. В коридорах училища слышались громкие голоса, смех подростков, а в зале молча, ощущая неловкость, сидели мастера и преподаватели. Директор, смущенно улыбаясь, сказал:

— Не будь Ильи Степановича на месте замполита, я бы так и просидел в прокуренном кабинете… Давайте, товарищи, поздравим Дегтярева… Кажется, он нашел себя, пришелся к нашему двору.

Глава седьмая

Ребята хлынули в мастерскую. А Дегтяреву показалось, что налетел вихрь — нашумел, накуролесил и сгинул, когда мастер Ергин позвонил колокольчиком.

— Ну, наследнички, — перед началом занятий сказал Елизар Мокеич, — принимайте новенького…

— Не рано ли он явился к нам, — кто-то хихикнул. — Учебному году конца не видно.

— Где он? Подать сюда! — Ребята почувствовали в тоне мастера добродушие, значит, можно минутку-другую и повеселиться.

— Да вот он, новенький, перед вами, — Ергин протянул руку в сторону Дегтярева, одетого по-рабочему.

— Разыгрываете нас, — не поверили подростки. — Наверно, металлолом собирать снарядились.

— Да, я и есть тот самый новичок, — сказал Илья. — Правда, опоздал на целых два месяца, но все-таки не думаю тянуться в хвосте. Я ведь не с пустыми руками пришел к вам: умею плотничать и столярничать.

— Верно говорит, — Мороков выкрикнул от дальнего верстака. — Мать научила. Вы бы знали, парни, какая у него мать! Тетя Надя от скуки на все руки — она плотник, столяр и художник…

— Так где мой верстак? — Дегтярев перебил односельчанина, а то еще пустится рассказывать, как «тетя Надя терем строит».

— Помогайте новенькому, наследнички, — улыбнулся Ергин, — покажитесь перед ним умелыми, знающими. Садитесь, Илья Степанович, за третий верстак у окна.

— Чур, я буду шефом!

— А я наставником!..

— Все, наследнички, — построжал мастер. В это время его виски показались Дегтяреву броско седыми. — Конец шуткам-прибауткам. Ставьте ушки на макушки, слушайте и запоминайте.

Мастер повесил на классную доску щит с электрической цепью — амперметром, выключателем и лампочкой. Монтаж Ергин сделал — любо посмотреть и рассказывал увлекательно, наверно, сам еще не успел остыть от занимательной работы.

Едва он сказал «А теперь приступайте…», как сразу заклацали плоскогубцы, закрутился в руках ребят провод, застучали молотки.

Игорь Мороков, кромсая ножницами консервную банку для скоб, подбежал к Дегтяреву, глянул, чем тот занимается, и недовольно хмыкнул:

— На фига коробку-то ставишь? Ты чем слушал мастера? Ох уж эти мне новички, ничего-то они не петрят. Давай мел, помогу разметку отбить… Опять меня обгонят, — Мороков ревниво оглядывался на ребят. — Вон как рвут когти, опередят… И земляка своего не оставишь, ну, хоть разорвись…

Ергин отнял у паренька шнур и спровадил от Дегтярева.

— Вот так он всегда, — заметил с укором, но и уважительно. — То одному помогать бежит, то другому, а у самого дело стоит. Видно, для Морокова придумана поговорка: доброта хуже воровства.

Мастер ходил между верстаками в белесо-синей куртке, в таких же выцветших штанах, в кирзовых сапогах; из нагрудного кармашка куртки торчали карандаш и металлическая линейка.

— Отменные кусачки у тебя, Иван, — похваливал, — без зазубринки, так и отсекают проволоку… Сегодня жду от тебя, Ваня, хоро-ошей работы!

Ергин разговаривал с подростками с юморком. Если у паренька шло дело споро, хвалил:

— Молодец, видишь в куске железа искорку-изюминку.

Постоит, полюбуется пареньком, окрылит добрым словом. Ну а если у кого что не ладилось, Ергин охотно показывал, как надо делать.

— Что, Владимир, не выходит у тебя малахитовая чаша? А ты изловчись, не так, а вот этак согни кольцо, да терпеливо, с добрым настроением… — И так заразительно брался за инструмент, что у незадачливого подростка начинали как-то особенно глаза светиться, его руки тянулись отобрать инструмент у мастера и самим чудеса творить.

Дегтярев воочию убеждался, что для Ергина быть в громе перестука молотков, в пересвисте напильников, возиться с подростками — сплошное развлечение. Если видел мастер одну и ту же неполадку у многих, — взлетал на помост, звенел бронзовым заливистым колокольчиком.

— Стоп, наследнички!.. Давайте-ка разберемся…

Илье не корпеть бы над схемой, а только лишь наблюдать за мастером — он всегда в движении, так и горит огнем ребят!

— Стоп, наследнички! — Мастер опять на помосте. — Игорь, принеси-ка мне свой монтаж.

— Я не сделал… — затоптался смущенный Мороков.

— Вот и неси… Лентяй ты, каких и свет не видывал! — омрачился Елизар Мокеич. — Ты что тут набедокурил?.. Вот до чего додумался — молотком по шурупам.

— Листвянка суха, — оправдывался Игорь. — Никак не вкрутишь. Уже волдыри на ладошках…

— Скажешь, сил у тебя нет? — мастер топорщил пучки бровей. — «Пирамиду» на сцене строил — двоих хлопцев на себе держал. Скажешь, и терпения нет? А кто это сделал? — Ергин достал из шкафа новый блестящий угольник, бережно приподнял на ладони. — Да это же сотворили руки ювелира!.. Забери свою доску, Мороков, да переделай так, чтоб самому же и порадоваться…

«Трудные» мальчишки в классах, в клубе, в спортивном зале обычно чуждались Дегтярева, а тут, в мастерской, были с ним неожиданно приветливы, разговорчивы, напрашивались чем-нибудь помочь. То один подбежит — чумазый, шустрый, с испариной на лбу, — посмотрит, поправит проводок на щите Дегтярева, ткнет отверткой в шуруп: крепко ли ввинчен; глядь — и другой подскочил с подмогой. В перерывах затевался шумный спор вокруг монтажа замполита. Он видел: подростки еще мало знают и умеют, но как хочется им быть похожими на своего мастера!

Илья присутствовал на практике у Паркова. Тот вел занятия как-то скованно, сухо. Не находилось у него ободряющих реплик и шуток, столь целительно действующих на утомившихся подростков. И ребята казались замкнутыми, вялыми. У Ергина, напротив, — шумновато, хлопотно; мастер будто слишком разговорчив, непоседлив. Но прошло занятие — одно, другое, — а Дегтярев не заметил в ребятах усталости. Все время между ними не угасало соревнование. Среди ребят Илья забыл свой возраст, должность — увлекся работой, как мальчишка.

Мороков бегло глянул на монтаж Дегтярева и сморщил нос.

— На трояк намастерил, не больше. Ладно, не журись, земеля. Плохо начинать — не беда, так говорит наш Елизар Мокеич, беда — плохо кончить. У тебя, Илья Степанович, все впереди…

Утомленный, присмиревший Ергин и двое подростков с важными, неподкупными лицами, ходили по мастерской, принимая у группы что-то вроде зачета. Иной раз мастер хвалил: «Это, по-моему, хорошо сработано!», а ребята, остроглазые, находили в монтаже своего товарища огрехи, которые тут же устранялись. При торжественном молчании ввинчивали в патрон лампу. «Горит! Горит!» — хозяин монтажа прыгал чертиком, обнимал друзей. И мастер среди ликующей ребятни молодел лицом.

Схема Дегтярева «наследничкам» не понравилась — какая-то неуклюжая; сразу видно: сделана, что называется, с потом и кровью, а не с легкостью и сноровкой умельца. Да и лампа почему-то не загорелась. Переминались с ноги на ногу мальчишки-судьи, переглядывались, — не знали, что и делать, как оценить работу замполита. Ждали слово от Ергина. Подростки стеснились вокруг верстака Дегтярева, — шумели, спорили. Они мигом выкрутили и снова закрутили все винты на приборах, прощупали быстрыми руками провода — и лампа вспыхнула!

— Пятерка вам, Илья Степанович! — Мальчишки торжествовали: замполит дал им повод показать себя молодцами-знатоками. Лишь один Ергин оставался объективным.

— За что же нашему новичку «пять»? У него провод кривулинами проложен, изоляцию на концах зубами, что ли, зачищал. Видите, какая рваная…

Поставили Илье «три», да и то учитывая, что это его первый урок.

Бедолаги, которые почему-то не выполнили задания, тянулись за мастером, упрашивали:

— Подключите ток. Ну, пожалуйста… Может, все-таки лампочки и загорятся?

Они досадливо гремели инструментами, кое у кого даже навернулись на глаза слезы.

Ребята ушли на обед. Ергин опустился на стул, подпер сухой рукой впалую щеку. Сидел он в непривычно тихой мастерской и вполголоса что-то напевал.

На лице и в позе Ергина теперь видел Дегтярев усталость. В прошлый день была в группе теория — мастер вроде бы свободный, однако он ушел домой, лишь когда ребята легли спать. Присутствовал на уроке обществоведения; потом пожаловал к нему родитель одного подростка; едва успел приготовиться к практике — пригласили на совещание к директору. И так до позднего вечера мастер-наставник не знал покоя.

Ергин снял с себя рабочую одежду, долго мыл руки, сплошь усыпанные застаревшими ссадинами, ворохнул мокрой пятерней все еще удало вьющиеся волосы.

Глава восьмая

Пришел Сергей в училище и с первых дней невольно потянулся к мастеру Ергину. Ергин тоже приметил Сергея, который не смеялся над его излюбленными словечками, как другие ребята, даже сердился на Петю Гомозова, если тот имитировал разговор Ергина. «Мальчишка видит во мне что-то особенное, а не ради моих побасенок льнет ко мне», — думал Елизар Мокеич. Всех ребят он называл «наследничками», а «племяш» был у, него лишь один Порошкин, хотя тот никакой ему не родственник, да к тому же и не в его группе.

Иной раз, когда выпадало время, Сергей забегал в мастерскую Ергина и с интересом наблюдал, как мастер готовился к уроку: фуражка-восьмиклинка на затылке, худощавое лицо сосредоточенное; сухие, цепкие руки владели напильником будто безо всяких усилий, а только лишь придерживали, чтоб не улетел тот перышком. И напильник, цзыкая, весело напевая, порхал над белым огнем заготовок, словно дразнил, заигрывал с разгоряченным металлом, звал его в полет.

Да, работал мастер споро и заманчиво. Он как бы забавлялся, и никакими уговорами не отвести его от верстака.

— Здорово, плямяш! — обычно приветствовал Сергея Ергин. — Видишь, вытачиваю зубильце. Завтра будет о чем наследничкам сравнить свои поделки.

Как-то раз помогает Порошкин мастеру нарезать резьбу на болтах и говорит, что дома заклинило электрическую плиту. Не нагревалась одна конфорка, Сергей полез глянуть, в чем дело, — подергал провода, поджал винты, включил ток — в плите что-то треснуло и вспыхнуло. Теперь отказали все конфорки. Отца нет, в командировку уехал, сидит Сергей на сухом панке.

— Да ты уже успел чему-то научиться! — Ергин не то хитренько, не то осуждающе смотрел на подростка. — Не каждый-то устроит короткое замыкание.

Вечером мастер взял провод, инструмент и отправился с Порошкиным к нему домой.

Приходит и видит: в комнате акварельные, карандашные рисунки. Особенно привлек внимание Елизара Мокеича портрет молодой женщины.

— Мама, — сказал Сергей. — На фотографии она совсем не такая, какой я ее помню, вот и нарисовал…

Елизар Мокеич копался в плите, о том о сем разговаривал с пареньком, а сам в открытую дверь поглядывал на рисунки.

Отремонтировали плиту, вскипятили чай, и тогда мастер спросил:

— То, что на стенах, наверное, не все твое художество?.. Ну, показывай, плямяш, не стесняйся, не скупись, я ведь тебе печку наладил.

Сергей принес из другой комнаты панорамные картины баталий, амурские пейзажи.

— Вот, оказывается, какой ты умелец! Давай унесем замполиту. Он-то уж разберется, что у тебя такое выходит. — Ергин бережно сворачивал картины в рулоны.

— Стоит ли занимать людей причудами детства? — заметил Сергей. — Теперь не рисую. Лень да и некогда.

— Тем более надо показать Илье Степановичу, — настаивал мастер. — А вдруг ты зарываешь в себе талант?! И Вадим Павлович, мастер твой, удивится.

— Как же! — услышав о Паркове, холодно возразил Сергей. — Да мы, хоть выше себя прыгни, наш мастер и глазом не моргнет. Мелюзга мы для него. Чижи, одним словом…

Ергин выпил две кружки чая, экономно прикусывая сахар-рафинад, и собрался уходить. Но, выслушав, что Сергей говорит о своем мастере, налил третью кружку.

— И ты сядь, не топчись, — велел пареньку. — Чижи вы, говоришь, для Вадима Павловича, да? А кого он старается ремеслу научить? Да все свежее, прямо со стройки, кому показывает? Вам. Сам работал-мотался в командировках и в техникуме заочно учился. Хочет Вадим Павлович, чтоб и вы легких путей-дорог в жизни не искали, потому, может, он с вами крут и неулыбчив. Он-то знает: если в юности не научитесь по-настоящему трудиться — пропадете наверняка. Вот какие, племяш, гнутые проводки получаются.

Утром ребята увидели в фойе учебного корпуса персональную выставку картин Сергея Порошкина. Тут — на целых два ватмана — первый сплав дикой рекой на плотах и баржах переселенцев из Восточной Сибири, одна из станций Байкало-Амурской магистрали и многое другое. Прозвенел звонок на занятия, но подростки никак не могли оторваться от необычной выставки. Сергей не показывался на глаза ребятам. Зато Елизар Мокеич толкался среди них, с удовольствием выслушивал похвалу, на критику серчал. Высказал свое мнение и мастер Парков:

— Все это хорошо в художественной школе, а тут главное — электротехника. Посмотрю я сегодня, как Порошкин ответит на уроках.

…После обеда Коновалов завел в столярку своего подопечного Петю Гомозова и мрачновато сказал: