Подлетыши

— Муравей — положительный тип, — почти хором отвечали ребята, — стрекоза — отрицательный. И говорить тут больше не о чем. Нас не переубедишь.

— Убийцы вы вместе с муравьем! — возмутился Дегтярев.

— Не поняли! — опешили ребята.

— Ответ муравья: «Так пойди же попляши», — пояснил Дегтярев, — обрекал стрекозу морозной зимой на верную гибель.

— Ну а теперь кто что скажет? — допытывалась Галина Андреевна, держа в обеих руках кружку с чаем и поглядывая на Паркова. Тот не вмешивался в разговор, только внимательно слушал, видно, не понимал, к чему клонит Дегтярев.

— За красивые глазки, что ли, муравей должен кормить стрекозу?! — шумели ребята.

— Ну а ты, Петя?..

— Если, конечно, на современный лад повернуть басню, — с иронией заявил Гомозов, — тогда муравей обязан пустить на зимовку стрекозиху и перевоспитывать ее долгими вечерами, чтоб она будущим летом зарабатывала свой хлеб в поте лица…

— Но разве стрекоза не работала? — заступался Дегтярев. — Лето красное все пела… Слушали ее люди, птицы, звери, да и сам муравей, в час отдыха, в кругу детишек своих, наверняка внимал веселой певунье стрекозе. А настала пора расплачиваться за удовольствие — он в кусты. И неизвестно еще, сколько бы он наработал в безмолвном, мрачном лесу. Ведь недаром сказано нам песня строить и жить помогает.

— А ты, Сергей?.. — улыбнулась Галина Андреевна.

— Не по-людски поступил муравей, — хмуро высказался Порошкин. — Ведь мы кормим, обуваем, одеваем певцов, музыкантов, гордимся ими, уважаем их и любим. И птиц за их чудесное пение по-всякому оберегаем. По-моему, муравей тупица… Вкалывает он, не разгибая спины, и вокруг себя ничего-то хорошего не видит. Спрашивается, ради чего? Вот так же я сказал в школе, и мне литераторша залепила двойку…

— Ну и дела! — озадаченно воскликнул Гомозов. — Всю жизнь мне внушали: муравей — хороший, стрекоза — плохая. Но сейчас, наследнички, послушал кое-кого из вас, и муравей мне представляется этаким ушлым, нелюдимым дачником, который держит на цепи злую собаку, к соседям в гости не ходит, к себе соседей не приглашает. Если что кому-то и даст, так за деньги, да еще и обсчитает… А стрекоза, соглашаюсь, разве виновата в том, что только лишь может петь и другим смежным специальностям не обучена?..

— Мир держится на муравьях, — твердо сказал мастер Парков.

— Да на фига нам сдался мир — мрачный, без песен и стрекоз, — запальчиво возразил мастеру Порошкин.

— Ну а если все-таки, — неожиданно повернул замполит, — Крылов видел в стрекозе только никому не нужную лентяйку, тогда как быть?..

Почти до утра ребята не могли угомониться.

…Сиги клевали с ленцой, но ловились всю ночь. Утром, едва поднялось солнце, в палатках стало тепло, и рыбаки крепко уснули. Мимо их табора проносились с натужным гулом моторные лодки; стая белобрюхих куликов бегала, свистела возле закидушек; надсадно трезвонили колокольчики.

Первым проснулся Сергей. Вылез из душной палатки на ветерок, сощурился от ослепительных барашек и весело закричал:

— Есть ли кто живой на этом побоище?..

Пока ребята, заспанные, один за другим выбирались из палаток, Сергей разжег костер, потом ушел вверх по течению Осиновой речки и там застучал топором. Ребята, проверив и наживив крючки, тоже потянулись на заманчивый стук топора. Порошкин мастерил плот из сухого тальника и плавней. Задумал он переплыть на другую сторону речки, где берег крутой, глубина и нависшие над водой кусты, — там наверняка затаилась крупная рыба.

Короток осенний день. Солнце рикошетом пронеслось над мальчишками и, очутившись далеко на западе, летело во мглу горизонта. Навстречу течению Амура подул северный ветер, и вздыбились острые волны с белыми гривами. Дегтярев велел ребятам быстро перебираться через Осиновую речку к табору: того и гляди начнется дождь или снег. Последними с берега отчалили на плоту Гомозов и Порошкин. Плот они тянули толстой жилкой, да, видно, перестарались: на середине реки жилка лопнула. Плот подхватило ветром, понесло в Амур. Подростки на берегу заметались, — хватали спиннинги, бросали в сторону плота. Дегтярев тоже несколько раз метнул — мимо!

— Держитесь, мальчики! — кричала Галина Андреевна. — Не волнуйтесь, не торопитесь, — успокаивала Дегтярева, хотя сама не могла найти себе места, бежала наравне с плотом.

На плот надвигался мутный Амур, с горбатых волн срывались свистящим ветром хлопья пены. Стоит волнам подхватить двух бедолаг, и тогда уж ничто их не спасет.

Дегтярев на бегу поснимал с себя одежду, разулся, опередил плот, и — в воду. Его сразу обожгло. Он плыл вразмашку, бултыхал ногами, чтобы не закоченеть, не дать судороге свести руки, ноги. Держал в зубах конец жилки, боясь, как бы она не запуталась на катушке спиннинга, не кончилась; боялся, что не успеет к плоту — пронесет мимо. Наконец ухватился за шест, поданный Сергеем, одеревеневшими руками кое-как привязал жилку к палке, намертво затянул узел зубами и тогда махнул рукой в сторону берега. Крикнуть уже не мог. Плот, захлестываясь высокой волной, очень долго, как показалось Илье, волочился к берегу.

Галина Андреевна принялась растирать полотенцем спину, грудь Ильи. Ребята разожгли костер и усадили Илью греться, подали ему полную кружку горячего чаю.

— Что чай, — мастер Парков развязывал свой рюкзак. — На-ка тебе, Илья Степанович, огненной воды… Всегда беру на рыбалку или в тайгу — на крайний случай.

Илья выпил, что подал в кружке Парков, и не почувствовал ни вкуса, ни крепости — так озяб. Он оделся и, заикаясь, дрожа, попросил:

— Д-дайте то-топор… Греться буду… — Стал перерубать надвое мозглое бревно.

А в это время Сергей сидел на пеньке, смотрел, как хлопотала возле замполита Галина Андреевна, слышал ее взволнованный голос, видел ее блестящие глаза, обращенные на Дегтярева, и чувствовал себя будто бы чем-то несправедливо обделенным.

«Мог бы и мой отец, вместо замполита, на глазах Галины Андреевны броситься в холодную реку… Звал его на рыбалку, так отказался…»

Глава пятая

Проходит вечером Дегтярев мимо швейной мастерской и слышит жалкий голос:

— Тетеньки… Вы про пожар, наверно, знаете?.. — Кто-то в коротком училищном пальто заступил дорогу двум девушкам. — Наша деревня дотла сгорела. Сидим мы под открытым небом. Лопать нечего, одежда пропала… Мамка мне говорит: «Кати, сынок, в город, там люди добрые…»

У просителя дрогнул голос, он даже захныкал, вытирая перчаткой нос. Фигура в пальто, особенно грубоватый говор показались Илье знакомыми.

«Да ведь это Игорь Мороков, — удивился Илья. — Ну да, он. С ума спятил парень — вздумал попрошайничать».

Мороков что-то получил от девушек и — к мужчине в полушубке, бормоча про пожар, трусил рядом с ним.

— …Мамка на себе волосы рвет… Нас шестеро…

— Хватит ныть, малый, — на ходу бросил мужчина. — Сельсовет поможет.

— У-у-у, прохиндей! — грозил кулаком в спину мужчине Игорь. — Хиляй в стратосферу.

Тут он увидел перед собой замполита и остолбенел. Потом как дернул в кусты… Илья — за ним.

— Стой, шельмец! Стой, говорю!.. — догнал, схватил за шиворот.

— Голубичная сгорела, да?! — Дегтярев тряс подростка. — Ты что на всю деревню беду накликаешь… Сколько выклянчил? Ну-ка дай сюда.

Мороков молчал. Илья вывернул у него карман. В снег полетели медяки, несколько смятых рублей.

— Да что ты, Илья Степанович, — басил Игорь. — Я ведь не курканул. Попросил — дали. Знаешь, как стыдно было. Отпусти, — бубнил малый. — Люди ведь смотрят.

Илья шел быстро. Мороков не отставал, продолжая оправдываться:

— Воровать нельзя, отбирать нельзя, просить тоже не смей…

Илья оглянулся на подростка.

— Такой здоровый лоб и ходишь с протянутой рукой. Играешь на чувствах добрых людей — да как ловко! Сразу-то я не узнал тебя. Думаю, откуда такая побирушка?.. Сегодня же все в училище узнают о твоем вымогательстве и на меня будут пальцем тыкать: земля замполита ходит по улице с протянутой рукой. Как ж мне теперь работать? Как нам с тобой жить в одном училище, отвечай!

— А мне дак, ты думаешь, не муторно про тебя слушать…

— Что это слушать? — Илья замедлил шаг, ждал с нетерпением, что скажет Игорь.

— Мастера-то над тобой угорают: замполит, говорят, наглухо связался с ребятишками, — баскетбол, волейбол с ними гоняет, а с мастерами и преподавателями не умеет контачить, в электротехнике ни в зуб ногой, только лишь знает притомлять культурными забавами. Вот что трекают про тебя, Илюха. Ну а мне-то каково о своем земляке внимать, сам подумай… А еще Петька Гомозов про тебя показывает… — подросток сочувственно глянул в лицо Дегтярева. — Я уж ему грозил лупцовкой — ничего не помогает. Я отвернусь, Гомоз — за свое…

— Ну и каким же он меня представляет? — не без смутного предчувствия чего-то неприятного спросил Илья.

— Как танцуешь ты с Галиной Андреевной, как под ручку с ней ходишь…

— Не было такого, — возмутился Илья.

— Гомоз может и напридумывать, — уныло продолжал Мороков.

— Навязался ты на мою шею, — осек его Илья.

— Кто это навязался! — обиженно воскликнул Мороков. — Кто первый поступил в училище — я или ты? Да если б я знал, что ты будешь у нас начальником, меня преследовать, я бы учесал в леспромхоз сучья обрубать. — Мороков помолчал, гулко топая ботинками по мерзлому асфальту, потом с сожалением, грустно: — Испортился ты, Илья Степанович, как бывшему другу, тебе говорю, — свихнулся. Не тот стал. В Голубичной мировым парнем был. Все ребятишки тебя уважали. Видим, бывало, что ты на рыбалку или за кедровыми орехами собираешься, — мы за тобой чешем. Теперь никак не пойму, какой ты есть?

— Зачем тебе злыдни? — усмехнулся Дегтярев. — Джинсы купить надумал или «дипломат»?

— Домой хочу, денег на самолет нету.

Подросток и верно казался Илье горемыкой-погорельцем. Опустив голову, он выбивал каблуком ботинка ямку в утрамбованном снегу.

— А чем тебе плохо в училище? Кажется, обут, одет и друзей много, хорошей специальности учишься…

— Разве ты не знаешь про мои достижения? — Мороков едва тянул ноги. — По электротехнике сплошные двойки, о черчении тошно вспоминать… Никак не задерживаются в башке синусоиды, формулы. Пробовал вслед за учителем шепотом повторять — учитель заметил, велел встать: «Ты что, — напал на меня, — дразнишься?» Не получится из меня электрик. Лучше домой…

— В деревне-то долго ли просидишь на хлебах матери и отчима?

— Знаю, не задержусь. Встретит хотя бы тетя Надя, твоя мать, и скажет: «Я, женщина, терем строю, а ты, здоровый парень, на шею матери прикатил!» В леспромхоз пойду сучкорубом. Норму я всегда выгоню, еще с процентами.

«Вот и меня дом матери влечет куда-то в светлое, высокое», — подумал Илья. Ему вдруг стало грустно оттого, что Мороков собрался в деревню. Улетит он и унесет собою что-то родное Илье с детства. Шагая с Мороковым, он думал о том, как ему порой бывает трудно общаться с мастерами и преподавателями. То он их не понимает, то они его не признают. Работа замполита напряженная, вся на нервах. Илье хотелось об этом рассказать подростку, услышать сочувствие.

— Всем трудно, — проговорил. — Легко и прекрасно бывает только в детстве. Потом жизнь приходит к нам новая, неожиданная, о которой ни от родителей, ни в школе ничего не узнаем. Тебе, Игорь, трудно перешагнуть из отрочества в юность, а мне из юности в зрелые годы. И в отчем доме уже не спасешься. Самим надо выгребать против течения. — Илья взял за плечи односельчанина. — Слабая учеба на первых порах — не конец света, такие-то, брат, проводки, — вспомнил поговорку Ергина. — Хочешь, я тебе дам помощника? Говорят Сергей Порошкин силен в электротехнике…

— Отпусти меня, Илья Степанович, домой, — взмолился Мороков. — Ну зачем я и тебя буду позорить и группу тянуть назад. И Мокеича жалко. Такой добрый дед, никогда не ругается — наши пакости в себе переживает.

Илья уговорил подростка уж как-нибудь потерпеть доучиться хотя бы до Нового года. И добавил:

— Ну а там видно будет. Если до крайности прижмет, я тебе дам денег на билет.

Глава шестая

Остановится директор в коридоре, заглянет в мастерскую, — вокруг него сразу затабунятся мальчишки, самый закоренелый молчун разговорится с ним.

Умел Иван Семенович Лаптев разговаривать со всеми ребятами одинаково увлеченно, будто не было для него ни отличников, ни отстающих и хулиганистых. Бывает, затянет мастер подростка к директору и, выведенный из терпения, шумит, нервничает… А директор встанет из-за стола — высокий, слегка вьющиеся темные волосы, светло-карие широко открытые глаза праздничный костюм — и веет от него покоем.

Илью тоже Лаптев сразу расположил себе. Мало того, что они виделись по нескольку раз днем, и вечером частенько уходили домой вместе.

…Когда ребята уже легли спать, Илья в своем кабинете негромко наигрывал на аккордеоне. Заходит к нему Иван Семенович, садится рядом на стул. Хотел, наверное, послушать грустную музыку. Илья перестал играть и шутливо спросил:

— Товарищ директор, почему вы никогда не делаете мне замечаний, не указываете на ошибки, не наставляете начинающего замполита на верный путь? Или вживание в училище вы отпустили мне бесконечно долгие сроки?

Илье казалось, что каждый мастер и педагог нашел себя; никто никого не заслоняет, не повторяет. Один он, Дегтярев, путается у всех в ногах, не знает, с чего начинать, за что браться. Все — ну, может, за исключением Паркова — стараются как-то воспитывать ребят, норой делают это не совсем педагогично, зато смело, уверенно, не то что Илья — на каждом шагу оглядывается, сомневаясь в себе.

Директор выслушал Илью, спросил, не возражает ли он, если его собеседник закурит. Пристально глядя на горящую спичку, ответил:

— Чрезмерной опекой можно ведь приучить новичка жить лишь по указке, быть безликим. Лучше я вам вот что скажу: преподаватель эстетики благодарен вам. Чем это вы помогаете ему?.. С ребятами легко находите общий язык. Разве мало на первых порах? — Иван Семенович помолчал, затем попросил: — А теперь сыграйте, пожалуйста, что-нибудь из Чайковского или Рахманинова.

Илья играл минут пятнадцать.

— Если вы уж так сильно настаиваете на замечаниях, — смущенно продолжил директор, — так у меня кое-что на сей счет приготовлено для вас… Ребята, члены редколлегии стенной газеты тридцать пятой группы, приносили к вам на просмотр заметки?.. Ну вот, и вы при них, невзирая на авторов этих заметок, тут же внесли поправки да еще что-то хлесткое сказали насчет ошибок. Была заметка и мастера группы…

Дегтярев схватился за свой ежик, будто хотел оттрепать себя за недомыслие. У него привычка: ворошить ежик в минуты злости на себя. Ведь заметку мастера, в которой оказалось особенно много ошибок, он бы мог исправить или переписать заново не в присутствии подростков. И не узнали бы они, что их мастер не в ладах с грамматикой. Кто же как не замполит должен всячески поднимать в глазах учащихся авторитет воспитателя, а он что наделал!

— Ну, не беда, — ободряюще улыбнулся Иван Семенович. — Сыграйте еще что-нибудь, да пойдем домой, — глянул на свои часы. — Время-то как бежит — скоро полночь!

Илье казалось, что директор, предоставив ему выплывать самому на глубокое русло, не протянет весло, если он, молодой замполит, начнет тонуть. Но вскоре Дегтяреву пришлось изменить свое мнение о Лаптеве.

Как-то незаметно в училище стали привыкать к прогулам ребят: не пришли на занятия двое-трое из группы — ни мастера, ни преподаватели не били тревогу. Хотя на собраниях и совещаниях неустанно говорили, как надо поднять дисциплину. Мальчишки, в недавнем прошлом не утомлявшие себя учебой в школе, и здесь, в училище, держались той же линии. И неизвестно, сколько бы мирились воспитатели с прогулами, если б Дегтярев накануне одного из праздничных дней не заглянул в класс черчения — заглянул и ахнул. Из двадцати пяти человек группы Паркова за столами посиживало всего-навсего двенадцать. Илья кинулся в другие группы, и там оказалось не лучше. Тогда Илья — к завучу. Тот, как о неизбежном зле, хмуро сказал:

— Перед праздником и взрослые расхолаживаются, где уж нам удержать подростков…

Илья забежал к директору, хотя, правду сказать, не ожидал от него действенных мер.

— Закрывайте училище! — с порога потребовал Дегтярев. — Лучше закрыть, чем растить отъявленных прогульщиков…

Иван Семенович терпеливо выслушал Илью и сам отправился по мастерским и классам. А после обеда он велел мастерам и преподавателям, старшему мастеру и завучу срочно собраться у замполита. Дождался тишины и обратился к Дегтяреву:

— Так что вы хотели сказать, Илья Степанович?

Илья смутился. Он вовсе не думал вести совещание, надеялся на директора. Мастера и преподаватели с недовольством ждали, что произнесет замполит: совсем задергали их перед праздником. Директор, присевший к столу, ворошил бумаги — интересно ему было, с чего начнет замполит. Илья понял: не отвертеться — настал час показать себя. Он с запалом начал говорить о прогулах.

— Да нет причины паниковать, — каким-то беззаботно легким тоном заметил старший мастер, — после праздника все наладится.

— Если здесь, в училище, — не отвлекаясь на реплику, продолжал Илья, — ребята привыкнут к тому, что можно безнаказанно, по настроению приходить на занятия, тогда где и когда они осознают, что прогулы — подлость, вредительство…

— Так уж и вредительство, — опять чья-то реплика. — Не слишком громко ли…

— Равнодушие к делу, прогулы — великая беда, особенно на производстве. — Дегтярева оказалось непросто сбить с толку. Говорил он жестко, напористо. — И эту беду порождаем мы — воспитатели и мастера. Я бы вам сейчас, Вадим Павлович, закатил выговор…

— Строгий выговор, — вмешался директор. А слыл ведь добряком, покладистым…

— С завтрашнего дня, — заявил Илья, — я буду ходить по домам прогульщиков. И вы пойдете со мной, товарищ Парков, — не оставлял в покое мастера Илья. — Из дома в дом пойдем…

— Так я и разбежался, — хмыкнул Парков. — Может, еще прикажете в коляске привозить чижей в училище и отвозить на квартиры?

— Если не нравится вам попутчиком замполит, то со мной пойдете? — спросил директор.