Подонок в вашей голове. Избавьтесь от пожирателя вашего счастья!

– Разве это замечание не очевидно? Вы думаете, что для людей новость в том, что если чего-то хочешь, нужно постараться, чтобы получить это?

– Знаете, когда Вы говорите об этом так, это и правда звучит смешно, – сказал он, нервно посмеиваясь. – И даже глупо.

Самым ужасным подтекстом феномена «Секрета» была даже не бессмысленность его главной коммерческой идеи, а его разрушительная подоплека.

– Обратная сторона Вашей логики, – сказал я Витале, – заключается в обвинении жертвы. Ты не получаешь, чего хочешь.

– Речь не об обвинении, – парировал он. – Наши несознательные мысли создают нашу реальность, и многие из них далеки от позитива, они негативны. Они на самом деле провоцируют проблемы.

И что, это касается детей, больных раком? Жертв геноцида?

– Трудно поверить, – сказал я. – Вы говорите, что все люди, пострадавшие от землетрясения на Гаити, стали жертвами своих неосознанных мыслей.

– Никто из них не стал жертвой. Другими словами…

– Во время землетрясения вы становитесь жертвой, правда?

Неловкая пауза. Заикание. Потом он согласился:

– Да, во время землетрясения вы становитесь жертвой.

Вторая звезда «Секрета», с которой я работал, умудрилась довести абсурдность до серьезно опасного уровня. Джеймс Артур Рей был крепким мужчиной чуть старше 50. Его исключили из колледжа, и он был в разводе. Этот человек излучал вкрадчивость, избыточную самоуверенность и неискренность. Этот скользкий тип выглядел так, словно его лицо покрывал тонкий слой пота. Он обещал своим последователям, что поможет им достичь «гармоничного здоровья» во всех сферах жизни. Он заявлял, что с помощью своих техник он не только разбогател, но и научился больше не простужаться.

Но что-то в его голове было не так. В октябре 2009 года в «Пристанище духовных воинов» в Аризоне (участие стоило почти 10 тысяч долларов на человека) трое последователей Рэя погибли на церемонии очищения горячим паром, которую он проводил. Это была имитация ритуала коренных индейцев, которую Рэй называ «упражнением перерождения».

Когда эта история стала принимать государственные масштабы, продюсеры «Ночного контура» послали меня в Аризону разузнать подробности. Город Седона известен как «Ватикан эзотерики». Расположенный среди красных скал, он был центром духовного паломничества. Для туристов работали целые легионы самозваных целителей, мистиков, шаманов и экстрасенсов, они предлагали услуги «лечения души», «восстановления энергии» и «фотографии ауры». Торговый район в центре города был наполнен звуками китайских колокольчиков и низким гулом диджериду[25].

Для меня самым грустным во всем этом – даже в каком-то смысле грустнее, чем разговаривать с семьями погибших, – было то, что выжившие продолжали верить Рэю. Мы пришли домой к Брайану Ессаду, заурядному работнику компании, занимающейся организацией мероприятий. Он показал нам свой «стенд визуализации». Там была фотографии Алиссы Милано[26], на которой он хотел жениться. Еще он показывал нам книги и брошюры, собранные на семинарах Рэя. Затем мы увидели пачку неоплаченных счетов на его кухонном столе. Он мог бы оплатить эти счета, если бы не отдал эти деньги Рэю. «Просто сейчас у меня недостаточно денег, чтобы оплатить все эти счета. Поэтому я просто складываю их здесь, чтобы напоминать себе, что нужно притягивать деньги».

После четырехмесячного разбирательства полиция Аризоны обвинила Рэя в непреднамеренном убийстве. Этот человек когда-то рассказывал людям «секрет», согласно которому они должны относиться к Вселенной как к лампе Алладина. А теперь его вели перед камерами в наручниках, и выглядел он довольно жалко. Несмотря на то, что он написал книгу о «гармоничном здоровье», он сказал, что у него нет денег, чтобы заплатить залог. Что еще интереснее, полиция опубликовала документы, объясняющие, как Рэй поддерживал себя в прекрасной физической форме. Это был вовсе не Закон притяжения. Оказалось, что при обыске в номере Рэя нашли чемодан, полный биодобавок и стероидов.

* * *

Эта история с находкой в номере отеля отлично иллюстрирует мое отношение к бизнесу самопомощи как к абсурдному и лицемерному занятию. Я довольно быстро понял, что это все не для меня. К счастью, при помощи моей жены я нашел кое-что гораздо более перспективное.

Апостол Павел, известный преследователь христиан, внезапно изменился по дороге в Дамаск. Никсон, убежденный антикоммунист, поразил весь мир, когда отправился путешествовать по Китаю. Неожиданное отречение от своих убеждений нередко случается среди людей. Мое произошло на полу пляжного домика в окрестностях Лонг-Айленда.

Август подходил к концу, и мы с Бьянкой отдыхали с друзьями в доме, переделанном из сарая. Мы снимали его у пожилой пары бывших преподавателей колледжа. Они своеобразно украсили дом старыми садовыми инструментами – серпами, топорами и вилами. Все это небезопасным образом висело на балках и занимало каждый сантиметр стен. В дополнение к этим батареям ножниц, молотков и пил была еще и бочка, наполненная деревянными граблями.

В один из дней я сидел возле бассейна, только что закончив читать очередную книгу о буддистской медитации. В моей голове мелькнуло: «Может быть, стоит попробовать?» Моя защита ослабла. Меня смягчили научные доказательства, а моя система оценки нормальности была деформирована многомесячным чтением буддистской литературы. Поэтому я подумал: «Черт с ним, давайте попробуем. Будь, что будет».

У моих компаньонов, очевидно, была высокая толерантность к китчу, раз они были не против жить в доме «И все-таки это сарай». Но я сомневался, смогут ли они спокойно отнестись к медитации, и проверять мне не хотелось. Поэтому я проскочил в спальню, чтобы попробовать.

Указания были очень простыми.

1. Сядьте удобно. Ноги скрещивать не обязательно. Можете сесть на стул, на подушку, на пол – это не важно. Но спина должна быть прямой.

2. Почувствуйте каждый вдох и выдох. Выберите точку: ноздри, грудь или живот. Сосредоточьтесь на этой точке и попробуйте почувствовать дыхание. Если Вам так легче, можно мысленно говорить «вдох» и «выдох».

3. Если внимание ускользает, просто простите себя и мягко возвращайтесь к дыханию. Не нужно полностью избавляться от мыслей, это практически невозможно.

Третий пункт был очень важен, если верить всем тем книгам, что я прочитал.

И правда, когда фокусируешься на дыхании, болтовня сразу прекращается, но это ненадолго. Вся штука в том, чтобы поймать свой разум, когда он снова куда-то бежит, и вернуться к дыханию. Так нужно делать много раз.

Я сидел на полу, прижавшись спиной к кровати и вытянув ноги вперед. Я поставил таймер на телефоне, чтобы спокойно забыться на 5 минут.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Кустарник. Какое красивое слово.

Если принимать во внимание теорию эволюции, почему нам нравится запах собственной грязи?

Эй, вернись к процессу.

Вдох.

Выдох.

Мне больно сидеть. Дай-ка подвинусь чуть-чуть.

Вдох.

Передачу о старой школе хип-хопа можно было бы назвать «Рэп ван Винкль»[27].

Теперь у меня чешется палец на левой ноге.

Интересно, где живут дикие песчанки?

Можно ли назвать меня авторитетным?

А на восьмое небо от счастья нельзя попасть?

Так это все и происходило, пока таймер не сработал. К тому моменту мне уже казалось, что прошла вечность.

Когда я открыл глаза, мое отношение к медитации было уже совсем другим. Не то, чтоб она мне понравилась, но я признал ее. Это не просто способ убить время для хиппи наряду с игрой во фрисби или изготовлением бус. Ты раз за разом пытаешься догнать уходящий поезд своего сознания. Остановить бесконтрольную машину мыслей было не проще, чем удержать в руках живую рыбу. Нужно было прижать к стенке собственный ум и возвращать внимание к дыханию. Эта внутренняя борьба шла простоянно и требовала большой выдержки. Крутое испытание.

Я начал делать это каждый день. Я просыпался утром пораньше и проводил десять минут на полу в гостиной, опершись спиной на диван. В путешествиях медитировал на полу в номере отеля.

Но это не значит, что получалось лучше. Я почти сразу начинал чувствовать зуд от макушки до копчика. Затем усталость сползала на лоб тяжелым жирным онемением. А когда зуд и усталость становились сильнее, я оказывался со всех сторон окружен мысленным потоком. Сосредоточиваться на дыхании, чтобы хоть на минуту остановить его, было все равно, что пытаться метлой выгнать разбежавшихся по полу тараканов. Можно было быстро всех убрать, но через секунду они возвращались обратно. Я понимал, что надо просто простить себя, но это было невероятно трудно. Каждый раз, когда я терялся в мыслях, я шел по кругу совести. То, что лезло в голову, было дешевым и банальным. Неужели я действительно думал об этом все время? Об обеде? О том, пора ли стричься? О своем гневе на то, что награду присудили фильму «Танцующий с волками», а не «Славные парни»?

Когда же я не был поглощен случайным бредом, я все время думал о том, сколько времени прошло, и ждал, когда же уже зазвенит таймер. Происходящее напоминало серию «Симпсонов», в которой показывали запись самой продолжительной икоты. Между иканиями женщина говорила: «Убейте меня». К концу десятой минуты я зачастую уже скрежетал зубами. Один из наших котов, Стив, страдал от страшной болезни десен. Когда ему было больно, он с воем пытался убежать от самого себя. Я точно так же в один момент вскакивал на ноги из сидячего положения, будто мог убежать от суеты собственного разума.

Статуэтки круглолицего умировторенного Будды всегда стояли перед салонами спа. Его изображение сияло на футболках, которые продавали в моем спортзале. Слово «дзэн» стало синонимом слова «расслабленность». Но это все было показным. Буддистская медитация – чертовски трудное дело. Но, несмотря на свою сложность, она давала мне кое-что очень важное: действенный метод выключения «обезьяньего ума», хоть и на короткое время. С маленьким шимпанзе можно было играть – отвлекать его чем-то блестящим, чтобы он сидел спокойно. В отличие от Толле, у которого не было для меня по-настоящему хорошего совета, медитация давала защиту, временное спасение от холодных щупальцев зацикленности. Может быть, это звучит жалко, но это было самым лучшим (и, в общем-то, единственным) решением, которое у меня было.

* * *

Довольно быстро мои усилия стали помогать «не на подушке», как говорят буддисты, то есть не только во время медитации. У меня получалось с помощью дыхания втаскивать себя в настоящий момент – в очередях на паспортный контроль в аэропортах, в ожидании лифта, в такси, где угодно. Это оказалось очень приятным занятием. Жизнь стала слегка похожа на постоянное возвращение в знакомую комнату, но с передвинутой мебелью. И у меня гораздо лучше получалось прощать себя в реальной жизни, чем во время медитации. Каждый момент был шансом сделать еще один дубль. Миллион вторых попыток.

Медитация серьезно поменяла мое отношение к скуке, которую я всю жизнь старался избегать. Джеймс Бойлан, мой научный руководитель в колледже (позже он сделал операцию по смене пола, взял имя Дженни, написал бестселлер и появился в передаче Опры) советовал мне всегда брать с собой что-нибудь почитать. Вообще-то это был единственный совет от него. Раньше я исправно ему следовал, внимательно подготавливаясь, чтобы ни одна минута не проходила без отвлекающего занятия. Я копался в телефоне на светофорах, брал распечатанные тексты с работы, чтобы читать их в очереди к врачу, смотрел видеоролики, сидя в такси.

Теперь я стал замечать эти пролетающие моменты жизни. Стоя на светофоре или ожидая начала съемок, я мог сосредоточиться на дыхании или просто оглядеться по сторонам. Как только я начинал эту игру, я сразу понимал, что часто просто ходил во сне, а мой разум толкал меня вперед или назад. По большей части я смотрел на мир через призму своих суматошных мыслей. Получался барьер между мной и реальностью. Мою жизнь пронизывало «стремление быть где-нибудь еще», как это назвал один из буддистских авторов.

Суммарный эффект от медитации вместе с проживанием каждого момента был невероятным. Я словно встал на якорь стабильности и спокойствия. Это был способ закалить себя в этом суматошном мире, обрести чувство защищенности. Вечером в субботу за минуту до начала эфира «Мировых новостей» я успокаивался, глубоко дыша и разглядывая комнату. Я смотрел на бегающих ассистентов, на светильники на потолке и нащупывал ногами реальность, чтобы потом отойти от нее, крича в камеру перед миллионами людьми по другую сторону экрана.

Все это было замечательно, но оказалось, что это не самое важное.

* * *

Ноу-хау буддизма заключается в простой технике осознанности. Если коротко, осознанность – это способность понимать, что происходит в твоей голове – злость, зависть, грусть, боль в порезанном пальце, что угодно – но не поддаваться этому. Согласно Будде, у нас есть три обычных реакции на все, что мы переживаем. Мы либо хотим этого, либо не хотим, либо игнорируем. Печенье: хочу. Комары: не хочу. Инструкция по безопасности в самолете: игнорирую. Осознанность – это четвертый вариант, способ отстраненно увидеть свой разум изнутри. Звучало красиво, но казалось мне совершенно невозможным.

Во время медитации самой лучшей возможностью тренировать осознанность были физические неудобства вроде зуда или боли. Вместо того, чтобы почесаться или поменять положение тела, нужно было просто сидеть и продолжать испытывать дискомфорт. Учителя называют это «отмечать», то есть просто приклеивать ярлык – например чешется или затекло. Для меня это было нереально. Зуд в районе бедра становился маленькой дверью в царство Аида. Я скрипел зубами и начинал сомневаться в важных жизненных решениях. Я просто не мог оставаться отстраненным, и меня это страшно – нервировало.

Главная идея была в том, что если научишься справляться с вещами вроде зуда, то в конце концов будешь контролировать свои мысли и эмоции. Это «отмечание» – «О, это просто приступ жалости» или «О, я зациклен на работе» – должно было убрать из потока сознания большую часть эмоциональной энергии.

Легко понять, что осознанность – понятие относительное. Например, во время ужина с Бьянкой мне могли позвонить и сказать, что нужно сделать репортаж о повышении цен на бензин, а для этого непременно выйти в прямой эфир на рассвете с автозаправки в Нью-Джерси. Первой моей мыслью было: «Я зол». Потом я принимал эту мысль, и на самом деле начинал злиться. Я выговаривал человеку, который дал мне это задание, целую кучу ненужных слов. В конце концов, я все равно делал этот репортаж, но при этом чувствовал себя виноватым за свою сварливость. Осознанность должна была прервать эту цепочку машинальных, бессмысленных действий.

Когда я задумался о том, как работает вся эта система якобы спонтанных психологических реакций, я понял, как сильно меня подталкивало – даже скорее потряхивало – мое эго. Я слишком много, как это назвал один автор, «плыл по течению на волнах неосознанных привычных импульсов». Это и привело меня к проблемам, связанным с войной, нарокотиками и паникой. Это же заставляло меня есть, когда я не голоден, или срываться на Бьянку из-за неприятностей на работе. Осознанность же позволяла избавиться от слепой машинальности.

Это не просто дешевый трюк. Осознанность – врожденная, природная черта. Она, можно сказать, делает нас людьми. Мы – homo sapiens sapiens, «человек разумный и понимающий свой разум». Человеческий мозг обладает способностью, о которой не говорят в школе (по крайней мере, не на западе). Мы можем гораздо больше, чем просто думать, мы можем понимать вещи, без суждения, без эго. Я, конечно, не хочу принижать способность мыслить, но бесконтрольные мысли совершенно точно могут сыграть злую шутку.

Например: можно осознавать чувство голода, но дальше нужно подумать о том, где взять еды, и может ли там быть свинина. Или можно осознать давление на мочевой пузырь, когда хочется в туалет, но придется подумать о частоте мочеиспускания, когда приходит старость и время проверить простату. Здесь все понятно – есть разница между ощущениями и ментальным верчением, которое появляется как реакция на данные стимулы.

Когда я впервые столкнулся с понятием осознанности, мы с Бьянкой раз за разом пересматривали уморительное видео, в котором ярко выраженный гей по имени Рэндел рассказывает о животном под названием медоед. «Смотрите, сколько там пчел, – говорит Рэндел нахальным голосом, в то время как на экране медоед не замечает, что его жалят сотни злых насекомых. – Вы думаете, медоеду есть до них дело? Да ему просто плевать». Осознание, как мне подумалось, действует так же, как медоед. Ему плевать. Оно просто смотрит на мысли, которые приходят в голову, будь это импульсивное желание придушить коллегу или съесть две пачки печенья перед сном, и не вызывает ни ответных реакций, ни ненависти к самому себе.

У буддистов есть прекрасная аналогия. Представьте, что ваш разум – это водопад: вода – это просто течение мыслей и эмоций, а осознанность – это безопасное пространство позади водопада. Еще одна красивая теория, но проще сказать, чем сделать.

* * *

Было много моментов, в которых мне очень нужна была осознанность. Например, еда. После отказа от наркотиков еда стала для меня источником гормона радости. А когда я встретил Бьянку, все стало еще хуже, потому что я был счастлив и привязался к дому. Она готовила огромные порции пасты, угощала печеньем прямо из духовки. Я поглощал тарелку за тарелкой. Я заставлял себя быть умеренным, но в какой-то момент терял над собой контроль. Я кормил не желудок, а центр удовольствия в мозгу. Хуже всего было с десертом. В детстве родители никогда не давали мне сладкого, и это привело к зависимости на всю оставшуюся жизнь (кстати, то же самое случилось с телевизором). Я уничтожал горы печенья, вонзая зубы в вязкую сладость. Особенно опасны были аэропорты. Тетя Энни[28], эта соблазнительница, заманивала меня пачками печенья с корицей. Когда у меня начал расти живот, я стал беспокоиться об этом так же, как о своей редеющей прическе. К сожалению, не помогало ни тщеславие, ни осознанность. В моем стиле было сразу после медитации наброситься на чипсы, потом некоторое время помучиться совестью и пойти вздремнуть.

Но по-настоящему осознанность понадобилась мне после звонка Эми Энтелис, старшего вице-президента по развитию персонала. Эми отвечала за подбор и продвижение ведущих и корреспондентов. Она дозвонилась до меня, когда я ехал в аэропорт. Это было в начале сентября 2009 года, через месяц после того, как я стал практиковал медитацию. У нее были важные новости. Она сказала, что ABC News вот-вот объявит о том, что Чарли Гибсон решил заступить на место ведущего «Мировых новостей». Руководство сразу же решило, что Диана Сойер оставит передачу «Доброе утро, Америка», чтобы заместить Чарли.

Через секунду я понял, что это значит. Это была лавина, сравнимая по силе с тем, что произошло после смерти Питера Дженнингса. Начиналась длинная цепная реакция. Уход Дианы из утренней передачи, скорее всего, означал, что начальство решило полностью переделать состав ведущих передачи «Доброе утро, Америка», что в свою очередь вызовет изменения во всех подразделениях. Начиналась глобальная перестановка ключевых кадров. Я с тревогой подумал, не пройдет ли это мимо меня. Я вел «Мировые новости» в воскресенье, и мне это нравилось. Но если появлялись новые места, куда я мог попасть, конечно, я этого хотел.

Вскоре после новости о Гибсоне и Сойер ситуация накалилась еще больше. Мы узнали о еще двух людях, перемещавшихся по структруре новостей. Это были Джон Стоссел, соведущий программы «20/20» и Мартин Бэшер, один из трех ведущих Ночного контура. Последнее меня особенно заинтересовало. Уже несколько лет я откровенно метил на позицию ведущего «Ночного контура». Эта должность казалась мне идеальной, я мог бы заниматься этим до самой пенсии. Мне, конечно, нравилось читать короткие отрывки для «Мировых новостей» и «Доброе утро, Америка» – особенно когда новости были горячими – но это было похоже на японские хокку: от 90 до 120 секунд на повтор всех событий дня. В «Ночном контуре» сюжеты занимали от 4 до 8 минут, а на хороший репортаж могли дать все полчаса.

Но мне нравилась даже не длина сюжетов, а их разнообразие. Эта передача соответствовала моим интересам. С равной долей вероятности выпуск мог быть посвящен скандальному расследованию, интервью со знаменитостью или программе похудения для собак. Продюсеры передачи позволяли все, начиная от рассказов о том, как легко купить ребенка-раба на Гаити, заканчивая поисками древесных кенгуру в Папуа Новой Гвинее. Ночной контур позволял мне увидеть мир, спорить с экзорцистами в Конго, охотиться на секс-туристов в Камбодже, плавать с акулами в Австралии. После всех этих репортажей я думал, что завоевал место в этой передаче.

Но проблема заключалась в том, что был и другой солидный кандидат. Билл Вейр, ведущий «Доброе утро, Америка» по выходным. Билл пришел на АВС в 2004 году из местного отделения в Лос-Анжелесе, где он вел спортивные новости. Он вышел из старой школы и иногда был очень хорош. Несмотря на отсутствие репутации, Билл очень быстро приобрел славу хорошего журналиста, и ему доверяли рассказывать горячие новости не реже, чем увлекательные истории.

Моим любимым примером такой увлекательной истории было интервью, которое Билл брал у Дона Лафонтейна, человека, который озвучивал все трейлеры к фильмам. У Лафонтейна был очень густой голос, и когда он произносил свои коронные фразы («В другом мире…»), казалось, что у него есть третье яичко. Вместо обычного интервью в студии они пошли на прогулку по Лос-Анжелесу, и Лафонтейн рассказывал истории своей жизни через беспроводной микрофон. Лучшую сцену этого интервью сняли на открытой террасе какого-то кафе, пока Билл беззаботно разглядывал меню.

Лафонтейн: «Самый опасный убийца в мире. Его имени не знает никто, даже он сам. Этим летом любовь… станет смертью».

Вейр: «Я думаю заказать омлет».

Лафонтейн: «Я думаю заказать салат».

Вейр: «А не рано есть салат?»

Лафонтейн (крупным планом перед сменой кадра): «Никогда не рано… есть салат».

Начальство осторожно предложило мне подумать о том, чтобы занять место Билла в «Доброе утро, Америка» по выходным, если он перейдет в «Ночной контур». Сначала я отмел этот вариант, потому что это горизонтальное перемещение. Потом же согласился, что это даст мне в 4 раза больше эфирного времени: два часа по выходным вместо получаса в субботу. Кроме того, это дало бы мне шанс лучше показать свои возможности. Плюс ко всему, утром было самое важное время для новостей. К тому же аудитория «Доброе утро, Америка» была более молодой, это нужно было рекламодателям, поэтому передача приносила доход на всю службу новостей.

Я сказал, что согласен на этот вариант, но предпочел бы «Ночной контур». Я поставил себя в шаткое положение претендента сразу на две позиции, ни одна из которых не была гарантирована. Я продолжал рисовать худшие картины. Умственный империализм:

Никакого повышения → облысение → потеря любых карьерных перспектив → трущобы в Миннесоте.

Дэвид Уэстин любезно согласился принять меня, чтобы я рассказал, почему меня стоит повысить. В назначенное время я поднялся на Пятый этаж. После символического ожидания на диване за дверью кабинета, я был приглашен внутрь. Дэвид встретил меня широкой улыбкой и крепким рукопожатием.

Он внимательно выслушал мою речь, сперва о «Ночном контуре», потом о «Доброе утро, Америка». Мне показалось, что я хорошо звучал, но трудно было оценить самого себя. Как и все опытные руководители, Дэвид был мастером говорить много слов, не обозначая своего мнения. Я понимал, что не нужно слишком сильно наседать и лучше не распушать перья слишком откровенно. Кто угодно перестанет быть любезным под слишком сильным давлением.

Дело было сделано, остальное время мы разговаривали не о работе. Я расслабился. Мы немного подшучивали друг над другом, было приятно, и я ушел довольным. Это ощущение было со мной примерно 90 секунд. К своему кабинету я пришел совсем опечаленным. Вспомнив разговор, я понял, что Дэвид не сказал ничего конкретного и обнадеживающего. На самом деле, я ушел с легким ощущением, что он меня проигнорирует. Что еще хуже, я допускал, что Дэвид будет очень долго принимать решение.

Темнота сгущалась. Если я и в самом деле должен был прийти к осознанности, то это был самый подходящий момент. Я пытался медитировать на диване в своем кабинете, но это не помогало. Каждый раз, когда я пытался увидеть свои мысли, свой гнев, страх или что-то еще, все рассыпалось. Я не мог карабкаться вверх на чертов водопад. Разве «отмечать» – не то же самое, что думать? Что бы я ни пытался разглядеть, оно оставалось закрыто только мыслями о разглядывании. Что я вообще должен увидеть перед собой? А потом я перестал «медитировать», и злость тут же вернулась.

Я знал, что злюсь, но не знал, что с этим делать. Более того, разве у меня не было права чувствовать злость? В своем представлении я заслуживал повышения, но наиболее вероятно мог остаться ни с чем. Если бы я пережил этот момент, как бы это изменило мое будущее? Мои мысли не заключают в себе реальность, но это не значит, что они не связаны с реально существующими проблемами, которые надо решать.

Итак, я снова был на старте, задавал те же вопросы, что и при первом чтении Экхарта Толле. Я был полностью уверен, что моя постоянная обеспокоенность, привычка рассматривать проблему со всех сторон и искать правильный выход, давала мне преимущество. И в то же время я знал, что излишняя тревога сводит меня с ума, превращает в домашнего тирана и в каком-то смысле лишает возможности успешно развиваться в сложных рабочих условиях. Я устал от того, что мое счастье постоянно поглощают какие-то внешние факторы вроде шахматных перестановок ведущих Уэстина. И я не понимал, как мне может помочь медитация и может ли помочь в принципе.

Следующие несколько недель я был в панике. Я старался «отмечать» свои чувства, но не знал, насколько осознанно у меня это получаслоь. Более того, я чувствовал себя виноватым за свое плохое настроение. Я ведь теперь знаю, как с этим справляться, а результата все равно никакого нет. Я решил, что пора последовать совету моего нового друга Марка Эпштейна.

* * *

Это происходило в огромном зале в Шератон Тауэрс в центре Манхэттена, и я пожалел, что пришел, только перешагнув порог. Зал был полон пафоса и напоминал подпольное казино. Публика состояла в основном из женщин среднего возраста с висячими украшениями и хитроумно завязанными шарфами. Каждая из них могла оказаться преподавательницей йоги, которая в детстве заставила меня раздеться до трусов.

Я, конечно, видел вещи и похуже на семинарах по самопомощи, но здесь была совсем другая история. Я приехал на эту трехдневную конференцию буддизма не как скептичный журналист, а как обычный слушатель. Речь шла о моих собственных интересах, и эта мысль вызывала крохотный выброс рвоты внутри меня.

Что еще хуже, мне было стыдно перед новым другом, которого я затащил туда вместе с собой. Его звали Джейсоном, он был барабанщиком в одной из моих любимых групп, «Mates of State». Это был дуэт (а заодно семейная пара), исполняющий привязчивые песни о городской тоске. Я делал репортаж о них для воскресного выпуска «Мировых новостей». Главным образом я рассказывал о том, как они поехали на гастроли с двумя маленькими детьми и написали об этом блог «Турне с пеленками». После того, как сюжет вышел в эфир, мы с Бьянкой завязали близкую дружбу с Джейсоном и его женой Кори. Джейсон был одним из немногих людей, которых мне удалось обратить в буддизм. Что интересно, он выразил мнение, которое было логичным продолжением моей загадки риска-безопасности. Он волновался, что будучи слишком счастливым, он потеряет свою тоску и не сможет писать музыку. Так же сказал однажды мой друг, комедийный писатель – медитация могла сделать его менее «критичным» и, следовательно, менее смешным.

В этом зале Джейсон был белой вороной с его ростом 180 см, стильной челкой и умением носить узкие джинсы и выглядеть при этом хорошо. Я пребывал в легком шоке. Я несколько месяцев рассказывал Джейсону о Марке Эпштейне, и вот Марк сидел на сцене рядом с двумя другими буддистскими учителями, возглавляя это безумие.

Вступительное слово произносила женщина лет пятидесяти по имени Тара Брак. У нее были длинные каштановые волосы, приятные семитские черты лица и нежный, слегка приторный тембр голоса. Она говорила в напыщенной манере – нарочито плавно и медленно, как будто делала массаж рэйки[29] своим голосом. Она призывала нас любить самих себя, «приглашала» закрыть глаза и «довериться океану, бесконечности, загадке, знанию и любви», чтобы ощутить это и сказать: «Со мной все в порядке». Я не удержался и взглянул на Джейсона, который, я был уверен, ненавидел меня. Брак закончила свою речь стихотворением, потом выдержала эффектную паузу и добавила вполголоса: «Спасибо».

А потом поднялся Марк и спас вечер. «Что ж, я покажу вам немного другую точку зрения, – сказал он с ехидным выражением в глазах. – Она заключается в том, что со мной не все в порядке». Люди в зале рассмеялись, а по лицу Тары пробежала натянутая улыбка. Джейсон, который не в буддистском смысле был отстранен от происходящего, приподнялся в кресле.

«Люди приходят ко мне, думая, что они должны любить себя, и я всегда разрушаю их представление», – сказал он. Его речь не была ни принужденной, ни принуждающей. Идя наперекор Брак, он заявил, что мы должны обращать внимание на свою темную сторону. «Осознанность дает нам возможность заметить ненависть к самому себе, но не пытаться избавиться от нее, не заставлять себя любить». Простое понимание этого будет «удивительно облегчающим».

Идея принятия того, что не дает нам жить, показалась мне радикальной. Непросто взять и принять инстинкт, который заставляет нас нестись куда-то, покупать что-то, много есть или связываться с биодобавками. Но, как говорят буддисты, «Выйти наружу можно только через». Другое сравнение: когда на тебя идет большая волна, лучше всего просто нырнуть прямо в нее. Я мог подтвердить это после вовращения из Ирака, употребления наркотиков и потери контроля на телевидении. Когда ты подавляешь что-то, оно становится сильнее. Неприятие не приведет к безмятежности.

Речь Марка была ответом на тревоги Джейсона и моего друга-писателя по поводу того, что медитация может оставить их без почвы для творчества. Эпштейн же говорил, что осознанность приводит нас прямо к нашим страхам, действуя подобно радару Допплера. Мы видим микроклимат в своей голове и получаем прозрение, а не лишаемся его. Это заявление было полной противоположностью безрассудной надежде, о которой говорили проповедники. Это была сила негативного мышления.