Все больны, всем лечиться

– Тогда я не понимаю, почему сейчас ты думаешь иначе.

– Знаешь, где сажают на цепь собак? У мест, где хранят что-то ценное.

– И что?

– Там действительно свобода. Они охраняют её от нас, потому что не хотят, чтобы мы получили её за просто так. Короче. Я хочу сбежать. Сегодня же. Ты со мной?

Я вытаращился на него. Прочистил горло.

– Какие гарантии? – спросил тихо.

– Никаких.

Я подумал. Старик сказал, отсюда не выбраться с руками. А если Дикий прав? Если всё дело в веришь-не веришь?

– Я с тобой.

– Хорошо. Моя палата по соседству с твоей. Я постучу в стену, когда надо будет идти.

– А другие не услышат?

– Нет. Ни у тебя, ни у меня соседей нет. Действовать надо будет быстро.

– Слушай, а почему ты раньше не сбежал?

Дикий на мгновение замер. В его взгляде образовалась какая-то сиротливая пустота – как будто он вспомнил, что дома не выключил утюг.

– Я боялся, что меня заметут, – наконец выжал он из себя.

– А сейчас не боишься?

– Сейчас не боюсь.

И не стал пояснять, предпочтя уйти в другой конец залы. Последнее, что я услышал от него – «жди сигнала».

Какую роль в этом заведении исполняли сестрички, я так и не понял. Когда минуло три или четыре часа (мне показалось – сто), зала наводнилась беленькими девочками с кукольными лицами. Они хватали «больных» под руки и уводили в коридоры через арки; меня тоже подхватили и увели, и тоже через арку, и через минуту я оказался в палате, в которой очнулся, а сестричка, уходя, закрыла за собой дверь.

Не на ключ, отметил я про себя. Да и вообще не плотно – язычок даже не щёлкнул.

Вот и славно, хотя и странно.

Я лёг и повернулся лицом к стене. Велел себе: «Жди сигнала» – и уставился на побелку. Не спать. Ждать. Со светом это делать легче.

Проснулся внезапно. Мне показалось, что я услышал плач – ребёнка или взрослого, я не разобрал. Свет по-прежнему горел, в тишине скрип кроватных пружин, когда я решил лечь на спину, прозвучал до раздражения громко.

Стучал Дикий уже или ещё нет? Какого чёрта я заснул?!

Что если он ушёл один?

Я приподнялся и сел, стараясь производить как можно меньше звуков. Нет, ничего, тихо. Никаких стуков в стену, никакого плача.

Дурдом спал.

Ушёл он или не ушёл? Пойти проверить или лечь и снова заснуть? Ведь по-хорошему – на что он мне сдался, этот парень с папуасами в бровях? И почему я должен верить его словам об обмане? Может быть, это он обманывает меня.

И ещё. Как меня всё-таки зовут?

Нет, старик, это сейчас неважно. Один придурок решил сбежать и потянул за собой другого, а этот другой взял и проспал, и теперь пойди разбери, состоялся побег или нет; для разбора как минимум нужно выйти из этой палаты и войти в другую, а я…

Плач нарушил тишину мышиным писком. Звучал он так, словно где-то далеко-далеко громко-громко плакал мужчина. Не рыдал, а именно плакал – жалостливо, почти воя, он перемежал плач всхлипами, и мне казалось, что всхлипы эти планируют на меня сверху.

Я медленно поднял голову. В потолке никаких отверстий не было. Даже лампы висели на стенах в виде бра.

Но стоп. Вот. Это, наверное, вентиляция. Квадратные дыры в стене под потолком – одна слева, другая справа от меня. Палаты, должно быть, нанизаны на эту невидимую трубу, как мясо на шампур, и через неё звуки пробираются в комнаты и заставляют принимать далёкое за близкое.

Я присмотрелся. Нет, я не задумал побег через вентиляцию: дыры были слишком малы даже для ребёнка. Но я видел, что отверстие в палату Дикого забито тьмой. Может, он сам проспал? А если сбежал, то как умудрился не заснуть в темноте, в то время как я вырубился при включенном свете?

Это заведение начинало пугать меня.

Где все, кого я должен любить? Где моя семья? Что с моей памятью? Что с моим именем и с именами всех вообще в этой чёртовой шарашке?!

Вдруг в коридоре зазвучали шаги, и я, различив цоканье каблучков, поспешил бухнуться на подушку. Закрыл глаза и притворился спящим, а ровно через секунду сестричка вошла в мою палату. Постояла на пороге – я был уверен, что она смотрит на меня, – выключила свет и вышла. А потом, судя по звуку на мгновение замерших шагов, навестила Дикого. Я силился определить, что она там делает, но у меня ничего не выходило. У него не горел свет, но сестричка пробыла в его палате минут десять. А потом неслышно ушла – неслышно для меня, потому что в ожидании её отбытия я просто уснул.

Проснулся снова со светом. Внутренние часы говорили, что солнце уже взошло, разум отказывался верить в утро без визуальных доказательств.

На всякий случай проверив, что с ногами всё в порядке, я поднялся, умылся над раковиной в углу и стал ждать куклу. Ведь она же придёт за нами, старик? Придёт. Мы не станем задавать ей глупые вопросы, вместо этого постараемся разобраться сами, верно? Верно.

Сестричка не замедлила явиться – как будто где-то в кабинетике только и ждала, чтобы я встал и принял какое-нибудь решение. И когда она повела меня, как беспомощного, в общую комнату, я не проронил ни слова, хотя меня так и подмывало съязвить на тему инвалидной коляски. В конце концов, зачем «больных» водить? Они что, могут по дороге упасть и свернуть себе шею?

Или сбежать. Ну точно.

Сбежал Дикий или нет? Этот вопрос мучил мой мозг до тех пор, пока сестричка не оставила меня в общей комнате и не ушла по своим делам. Я закрутил головой, не надеясь увидеть его среди «больных», и сперва даже не осознал, что действительно не вижу чудака.

Сбежал!

И слишком поздно до меня дошло, что я вижу не всё. Или не осознаю то, что вижу.

Он сидел далеко от меня, на противоположном краю комнаты, сидел как-то неловко и неровно, ранее торчащие во все стороны волосы теперь висели унылой паклей. Компания собравшихся вокруг него «больных» была безрукой, и таким же безруким был он.

Безруким, чёрт побери!

Попался.

Не может быть.

Или если не сбежал, то… его навестил главврач.

А вдруг они подслушали наш разговор о побеге и решили нанести упреждающий удар? Ррррраз – и нет руки. Два – и вторая отлетела.

О боже.

Они могут прийти и ко мне, я ведь тоже хотел сбежать!

Я чувствовал потребность подойти к Дикому и спросить, что случилось, но тело не слушалось. Ноги не шли, руки отказывались взмахом дать о себе знать, голосовые связки разбухли, задерживая рвущиеся слова в груди. Наверное, разумная часть меня думала: «Если я подойду к нему и заговорю, меня непременно вырвет, а главврач с сестричками точно будут знать, что я связан с безумцем».

Может, так и должно быть: ты им – побег, они тебе – отсечение частей тела?

– Дышите глубже, – сказал кто-то рядом.

А-а, снова он.

– Если это моя голова, – я повернулся к старику, – то как я могу позволять делать с другими такие вещи?

– Вы не можете удержать игроков.

– Почему?

– Потому что иногда принимают решения за вас.

– Кто? Отрубающий руки? Сестрички?

– Нет, – старик задумчиво посмотрел на одну из дверей. – Родственники.

– У меня нет родственников.

– Но вы ведь этого точно не знаете?

Я пытался понять, о чём идёт речь, но всё было тщетно.

В этом заведеньице даже свет какой-то сумасшедший.

Все три часа, что отведены были на терапию в общей комнате, я провёл в положении, из которого никоим образом не просматривалась группа несчастных безруких. Старик покинул меня сразу после финального вопроса в голову, и думал я вовсе не о том, чтобы спастись каким-нибудь образом из этого места, а о том, что же всё это означает. По крайней мере, эти мысли были безопасными.

Никто не выйдет отсюда без рук. Рано или поздно их всё равно отберут. И хорошо если руки, а не голову.

На автомате я позволили сестричке увести себя в палату, на автомате лёг, не потушив свет, и так же автоматически вырубился, хотя было ещё наверняка не поздно.

Я не знаю, почему понял, что он пришёл. Открыл глаза, хотя секунду назад ещё точно спал, и увидел над собой лицо. Белое, тонкобровое, ровное, словно штукатурка под мастерком опытного отделочника, это лицо обладало бездонными чёрными глазами, на дне которых сидел я.

Точнее, лежал.

– Встаньте, – произнесло лицо, и я мельком увидел ровные белые зубы.

Стоматолог просто золото.

Я встал. Лицо отодвинулось и оказалось принадлежащим высокому мужчине с настолько широкими плечами, что платяной шкаф на две секции, видневшийся за его спиной, казался вешалкой для пальто.

В правой руке у мужчины был топор.

– Теперь сядьте, – продолжал он. – Сюда.

Он указал на стул, что был пододвинут к неизвестно откуда взявшемуся посреди палаты столу. На гладкой столешнице виднелись бурые пятна.

Надо же, мелькнуло в голове, а зазубрин нет.

И дальше я перестал думать.

– Положите руки сюда. Обе. Вытяните их. Хорошо. Теперь закройте глаза. Не двигайтесь. Если дёрнитесь, я не попаду по нужному месту с первого раза, и тогда мне придётся рубить дважды.

Я зажмурился так крепко, что заболели веки. Ресницы превратились в копья.

Свист переродился в звук, какой бывает, когда со всей мочи всаживаешь топор в пень. Стало одновременно холодно и тихо, и не было ровным счётом никакой боли, зато была обида.

Боже мой, да это же просто обман!

А потом я почувствовал, как часть моих рук тянут, тянут, тянут, забирают и, о боже, уносят, и стало страшно, и от страха этого я затрясся, как в лихорадке, и захотел увидеть, что произошло, а потом осознал, что боюсь увидеть, и заплакал, как ребёнок, и плакал до тех пор, пока не понял, что мне напоминает звук собственного плача.

Этот знакомый мышиный писк!

Открой глаза, сказал я себе. Открой глаза, не бойся. Что бы ты не увидел, не паникуй прежде, чем поймёшь, что видишь. Это сумасшедший дом, здесь даже осязание может обманывать тебя.

Повсеместная анестезия, которая влияет на мышцы, но не влияет на эмоции, не такая уж хорошая штука.

Я открыл глаза и в прямом смысле слова уставился во тьму.

Кто-то выключил свет.

Я по-прежнему сидел за столом, плечи были напряжены, но вот руки… Даже не видя их, я знал, что их нет. Главврач пришёл, выполнил свою миссию и ушёл, забрав то, что раньше было частью меня, и всё, чего мне сейчас хотелось, можно было уместить во фразе «лучше бы голову». Да, лучше бы голову, чёрт побери!

Руками, которых уже не было, я машинально опёрся на столешницу, чтобы помочь себе встать, в итоге ткнулся подбородком в стол, и в нос мне ударил острый запах крови. Два обрубка, торчащие из плеч, ничего не почувствовали. Я им даже позавидовал, и от злости прокусил губу. Хотелось зареветь, но почему-то было стыдно.

На трясущихся ногах, ударившись в темноте о край стола, я кое-как проковылял к двери и попытался отыскать выключатель. Противоречивое желание видеть, что вся палата залита кровью, боролось с банальным страхом поскользнуться на ней. И хотя раньше я вроде бы помнил, где именно расположен выключатель, отыскать его, елозя щекой по стенке, никак не удавалось. Когда спиной я упёрся в шкаф, то понял, что с поисками можно завязывать. Может статься, они и выключатель с собой унесли, и тогда я зря стираю ухо о побелку.

Вдруг меня словно током дёрнуло: скоро придёт сестричка! И увидит, что я здесь, и что-нибудь сделает (что она там делала с Диким?), и утром я буду восседать рядом с парнем с папуасами, такой же безразличный к дальнейшей своей судьбе, как все безрукие.

Надо торопиться. Чёрт с ним, со светом. Надо валить из палаты, валить из этого заведения, куда угодно, через какую угодно дверь, всё равно уже рук нет, зато есть голова, и кто я такой, чтобы вот так просто разбрасываться частями тела?!

Я мелкими шажками преодолел путь от шкафа до двери, обрубками стараясь не касаться стен, и толкнул её коленом, надеясь, что не сильно шумлю.

Дверь не шелохнулась.

Посильнее надо.

Дверь была как будто из камня.

Попытка открыть её спиной тоже не удалась.

Ручка! Надо нажать ручку!