Все больны, всем лечиться

Сестричка тем временем подхватила меня под руку, будто я был разваливающимся на глазах пенсионером, и повела прочь из палаты, в коридор, по коридору, прочь из коридора через арочный свод, и вот мы уже в огромной круглой зале, потолок которой усеян лампами, а пол – прямоходящими и говорящими существами. Нет, они не лежали, они ходили, но язык не поворачивался назвать их больными: я понятия не имел, действительно ли это заведение является больницей, да и вид у существ был уж больно серьёзный. Разве больные бывают так озадачены чем-то?

Хотя я же вот озадачен!

– В общей комнате вам нужно бывать по три-четыре часа в день, – произнесла сестричка, отпуская меня. – Это полезно для психики.

– А что у меня с ней?

– Это общая терапия. Её назначают всем, кто попадает к нам.

С этими словами она ушла. Я успел поглазеть на её кукольную фигурку, лавирующую между «больными», а потом она пропала из виду. Зато нашлось знакомое лицо.

– О, вот и ты! – сказало лицо, тоже заметившее меня. Дикий по-прежнему был чудаковат. Он вёл себя так, словно мы были давно знакомы.

– А вот и ты, – подыграл я. – Что это за сборище?

– Вообще-то это такие же страдальцы, как мы с тобой. Не слишком-то вежливо так о них говорить…

– Страдальцы? У меня ничего не болит.

– А ноги?

– А что ноги?

– А голова?

– С ней-то что? Я ничего…

– Вот именно. Ничего. Но разве не должно быть что-то? Ну, хоть что-то из реального? Дом, семья, собака?

Парикмахер, додумал я, глядя на шевелюру чудака.

И вдруг я увидел – я даже не берусь сказать, что именно, – увидел, и мне показалось, что волосы у меня на голове встали дыбом – совсем как у моего собеседника.

– Это… это что?.. Как?

Дикий обернулся, лениво окинул взглядом группку отдельно существующих «больных» и бросил:

– А-а, это к ним уже приходил Отрубающий руки. Скоро они покинут нас – во-он через ту дверь.

Он показал, но я не посмотрел – я не мог оторвать взгляд от группки.

Это были безрукие люди. Из плеч у них торчали культи, оканчивающиеся завязанными в узел рукавами, и я подумал – чудовищная мысль! – что рубят здесь выше локтя. И ладно бы просто рубили. Что они сделали с лицами этих людей? Почему на каждом из них написано безразличие? Им что, всё равно, что у них нет рук?!

– Почему они…

– А ты бы что делал, если бы тебе руки отрубили? Веселился бы, что ли? Сильно сомневаюсь.

– Но они же…

– Они ещё живы, всё верно. Но они уже проиграли.

– А была игра?

– Она и сейчас есть. – Он посмотрел на меня, как сканер на лист бумаги. – Мы все играем в неё.

– И… Отрубающий руки тоже?

– Он первый игрок.

Больше у меня вопросов не было. Я просто не знал, что и думать. Кто я и где я? Куда запропастилась моя бессовестная память?

Три-четыре часа в день, сказала беленькая. Чем здесь заниматься всё это время?

В круглой зале не было ни шкафов с книгами, ни телевизоров, ни радиоприёмников, ни даже газет. Были стулья, один или два стола – все из пластика, чтобы их легче было переносить с места на место, – а больше всего было света, что лился из расположенных выше плеч окон. Их было много, шли они вкруговую, и я не смог точно определить, что лучше освещает комнату – лампы или солнечный свет. Будь я завхозом в этой организации, удалил бы одно из двух.

Арочных проёмов было три; они располагались на одной дуге круга, а на противоположной блестели серой краской две двери. Высокие, узкие, одностворчатые скучные двери, которые, однако, никак не сопоставлялись в моём уме с лечебными заведениями. Я вообще не мог придумать, кому могли понадобиться такие двери: в них же пройти можно было только боком. И ещё эта патина… или действительная старость дерева?.. в любом случае, не самый подходящий декор для дверей общественного места.

– Вот туда точно не стоит торопиться, – услышал я вдруг, и, чуть повернувшись, увидел подошедшего слева старичка.

С волосами и мимикой у этого всё было в порядке. Обычный старик, невысокий, сухой, лицо печальное, но интересное. Запоминающееся какое-то.

– А что там? – спросил я.

– Там свобода, – ответил старик.

Вот как?

– Тогда разве мы не должны…

– Мы должны набраться терпения, иначе присоединимся к ним. – Старик кивнул в сторону безруких и добавил: – Раньше времени.

– Вы хотите сказать, что все мы… всё равно?..

– А иначе бы мы сюда не попали.

– Но почему, чёрт побери?! И как? И зачем, в конце концов, отрубать руки?!

– Это что-то вроде испытания, я думаю. Мне не известно это точно, но я здесь второй раз, поэтому…

– Второй раз? – Я подозрительно оглядел его. – Но вы с руками!

– Вы сейчас не поймёте…

– А вы попробуйте объяснить.

– Не думаю, что эти знания понадобятся вам в первый раз. А если попадёте во второй, то сами всё уже знать будете. Главное, помните – и сейчас, и потом: в эту дверь выходить нельзя. Иначе автоматом проиграете.

– А в ту? – я показал на вторую дверь, ничем не отличимую от той, возле которой мы стояли.

– А в ту вас не выпустят. Через неё просто так не выходят.

– А как выходят?

– Хм, с помощью родственников.

Я помолчал.

– У меня их, похоже, нет.

– Очень жаль, – сказал старик.

– Что это за место, можете вы мне сказать?

– А вы разве не поняли?

– Нет, не понял. И вряд ли пойму, если все и дальше будут говорить полунамёками.

– Это ваша голова.

Помедлив, я спросил:

– В каком смысле?

– В метафорическом! – фыркнул старик. – Конечно, в прямом. И чем скорее вы это осознаете, тем скорее выйдите отсюда.

– Без рук.

– Уж таковы правила.

– Что Отрубающий руки делает с руками больных? Сушит и развешивает на манер связок лука в сарайчике?

– Не смешно. Он тоже играет, но не потому, что ему это нравится. Он вынужден рубить руки и головы.

– Почему?

– Потому что мы заставляем его делать это.

Старик посмотрел на меня так выразительно, что я постарался вникнуть в смысл его взгляда, однако не преуспел. Я был в дурдоме, это точно. Понять что-то или кого-то здесь значило потратить время даром.

Пока я смотрел на дверь, старик ушёл.

Определённо, эта дверь не походила на врата в ад или рай; судя по отсутствию замочной скважины, она даже не запиралась (разве что с обратной стороны её имелся вставленный в опорные кольца брус). Обычная крашеная дверь с гладкой бронзовой ручкой. Край у ручки был чуть надколот.

Перейдя ко второй двери, я обнаружил, что она является клоном первой. Даже жирный слой краски сбоку казался сделанным по одному шаблону.

Если я у себя в голове, значит, могу сам себе приказать выпустить меня из больнички, верно?

– Только не через эту дверь, – сказал из-за моего плеча Дикий. – В неё мёртвыми выходят.

Я обернулся.

– Тут один дедуля что-то про родственников говорил. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Ну, я бы не стал полагаться на суждения всяких… дедуль. Я вот что тебе скажу…

Тут он подошёл ко мне вплотную, и вместе с запахом больницы до меня донёсся запах коньяка.

– Я здесь подольше тебя, посмотрел всякого – как рубят, как выносят, как сидят без рук, – но чего я никогда не видел, так это как отсюда уходят своими ногами и при руках. И ни разу я не видел, чтобы открывали вторую дверь. Открывают только ту, за которой свобода – это они говорят, что свобода, – но на что свобода безрукому или, того хуже, безголовому? И знаешь что я по этому поводу думаю?

Он огляделся по сторонам украдкой, словно боялся, что его кто-нибудь услышит, и тихо проговорил:

– Что нет никакого правила, чтобы выходить только без рук или без головы.

– Я нифига не понимаю, – так же тихо признался я.

– Они играют с нами. Отрубающий руки и сестрички. Они придумали правила и внушили их нам, чтобы мы не смели и шагу без этих правил ступить. Не ходи в эту дверь, не суйся в ту, понимаешь?

– Половину.

– А на самом деле мы спокойно можем выйти в первую дверь.

– Почему не в эту?

– Эта заперта.

Я посмотрел на дверь ещё раз.

– Тут нет…

– Ага, нет замка. Но она всё равно не открывается.

– Откуда ты знаешь?

– Я пробовал открыть её. Нажимал ручку. Толку – ноль.

– И что, ты делал это у всех на виду?

– Я похож на идиота?

Более чем кто-либо.

– Я пробрался сюда ночью. Никого не было. Никто не следил за мной. Подошёл к этой двери и попробовал открыть. Не смог. Тогда я вернулся в палату и всё хорошенько обдумал. Так я пришёл к выводу, что нас обманывают.

Он смотрел на меня прищурившись, и очевидное не сразу пришло мне в голову.

– Почему ты не попробовал открыть первую дверь тогда же?

– Включи мозги. Я был уверен, что стоит мне коснуться её, как явится Отрубающий руки и снесёт мне что-нибудь, так что если я и перешагну порог этой двери, то только в расчленённом виде.