Большая книга ужасов – 61 (сборник)

– Уф! – Наташка тяжело плюхнулась на кровать и стала быстро-быстро вытирать волосы, как будто хотела добыть огонь. Кажется, она все-таки боялась втыка от медсестры: войдет, увидит мокрую голову…

– Нелька, вытирайся! Всех заложить хочешь?! Если медсестра твои мокрые сосульки заметит, нас и отсюда попрут. Во везуха… – Она вздохнула, как будто уже едет домой.

У меня запищал телефон. Эсэмэска от отца: «Сказала: найти можно, сделать прежней – никогда. Отговаривала от поисков и сама не показала места: грех, говорит. Ненормальная какая-то. Выздоравливай».

О том, что видели в яме, мы с девчонками решили никому не говорить: не поверят, да еще, пожалуй, и в самом деле отправят в психушку. Я уже сомневалась, правильно ли это, вдруг наша невероятная правда поможет найти Таньку? Вот и шепнула потихоньку отцу, чтобы заглянул к местной знахарке, не объясняя, зачем-почему. А теперь от него пришла эта эсэмэска: «Найти можно, сделать прежней – никогда». Я, конечно, показала девчонкам, но лучше бы не показывала.

– Неужели она так покалечилась, что лучше не искать, а дать умереть спокойно?

– Запросто! Ударилась головой и стала овощем. То-то матери будет радость!

– Не говори так! Мне кажется, тут другое…

– Мы же договорились! Никакой мистики с нами не происходило: заблудились в тумане, всю ночь бродили кругами по колено в воде. Простудились. В бреду с температурой и не такое привидеться может. Так что береги свою хрупкую детскую психику и постарайся забыть…

– Но Танька пропала!

– Я в курсе. Твои предположения?

– Он ее заколдовал!

– Угу. Призрак Дьякон Хоттабыч. Превратил в табуретку, чтобы было на чем сидеть в пещере. Я-то думала, они бесплотные, таким табуретки ни к чему. Да и пещера…

– А мне кажется, он нас так заманивал.

– И мне! Дрова, заварка, сахар…

– Жлоб! – буркнула Наташка. – В другой раз меньше чем на торт не поймаемся. Правда, девочки?

– Я серьезно! Иначе правда непонятно, кто в той пещере живет.

– Проехали. Танька-то при чем? Она безо всякой пещеры пропала. И я не верю, что мажорка ничего не видела.

Я тогда сама себе не верила. За те тридцать часов, что мы провели в больнице, я, наверное, сорок раз пыталась восстановить в памяти тот эпизод. Дождь, туман, яма, Танькина спина, грязюка в форме бабочки на Нелином сапоге… А потом сразу Неля оборачивается, и я наконец замечаю, что Таньки нет. Секунда прошла или час, момент исчезновения как будто выдрали из моей памяти.

– Отвали. – Я тогда сама вышла в коридор и встала там у окна пересчитывать болтающих на крыльце медсестер и думать, что дальше.

Очень хотелось малодушно забыть все произошедшее, даже Таньку. Особенно Таньку: мы знакомы-то были всего неделю, чего я должна по ней убиваться? Но яма не отпускала. Прошло слишком мало времени, и я еще помнила каждую минуту, проведенную там. Ну, кроме той, когда Танька пропала.

На крыльце стояли три медсестры, нечетное число – хорошо. Да не для чего, просто так хорошо. За неделю на раскопе я будто позабыла своих тараканов: не ступала по одной полосе, не пересчитывала землю лопатами. Стоило сменить обстановку на менее дикую, как я вернулась к прежним заскокам. Кактуса и дощатых мостков здесь нет, я пересчитываю медсестер на крыльце и ставлю тапочки у кровати ровнехонько вместе, носами в проход.

На крыльце стояли три медсестры. Алла (самая противная) увидела меня, показала кулак и замахала руками, типа «иди спать, отбой давно был». Я отшагнула за штору. Сама знаю, что мне делать. Предыдущая ночь в больнице мне совсем не понравилась, но я тоже ничего не сказала девчонкам: Неля будет ныть, что ей страшно, Наташка не поверит… Засыпать было боязно: я хотела сбежать на крыльцо, на лестницу, в туалет, куда-нибудь, где свет горит всю ночь, и там до утра перекантоваться. Вот как это сделать, чтобы Алла не застукала?

– Не дуйся, мажорка, давай назад. – Наташка выглянула из палаты. – Сейчас эта придет, увидит, что тебя нет, всем нам устроит!

От Наташки это звучало как извинение, да и насчет медсестры она была права.

– Только не воображай, что я купилась и правда в чем-то виновата!

Я вошла за ней в палату, плюхнулась на кровать, и почти сразу по коридору застучали каблуки.

– Идет! – Неля подмигнула и выключила ночник.

Мне до выключателя было далеко, я цапнула какой-то больничный журнал и сделала вид, что читаю.

– Не спите, девочки? – Противная Алла приоткрыла дверь, но вся не вошла, только просунула в проем кудлатую голову. Ее соломенная челка опережала нос на добрых десять сантиметров.

– Ложимся уже.

Алла кивнула так важно, что мне захотелось подложить ей на стул шоколадку без обертки. Ну нельзя же с такой заносчивой миной жить!

– Не засиживайтесь. Вам сейчас очень важно высыпаться.

– Ага, ага…

– И запирайтесь, а то тут по ночам разное происходит!

У меня екнуло в животе. Неля распахнула глаза, как кукла, позабыв о конспирации. Даже Наташка напряглась:

– Что?

– Всякое, – пожала плечами Алла. – Мужики на втором этаже, а они не умеют болеть спокойно. На прошлой неделе, например, один обмотался туалетной бумагой и пришел ночью в палату. Визгу было!

С досады я чуть не запустила в нее журналом, но в последний момент изменила направление, и журнал улетел к Наташке. Она поймала, не пойми кому сказала: «Спасибо», – не меняя своей вечной противотанковой мины. А эта Алла важно кивнула и ушла навсегда.

Одни говорят, что ее нашли повешенной в душе, другие – что она пила чай и захлебнулась. Циничная Наташка предлагала не размениваться на бытовую скукоту и считать, что Алла отправилась в кругосветное путешествие, где ее сожрал аллигатор. Даже в этой версии фигурировала вода… В новостях, которые я с момента попадания в больницу ни разу не пропустила, про Аллу молчали. Похоже, ее совсем никто не искал. И никто не видел.

– Запирайтесь так запирайтесь. – Наташка забаррикадировала дверь пустой кроватью, улеглась к себе и выключила ночник:

– Не засиживайся, мажорка. Свет в глаза долбит.

Пришлось и мне выключить ночник. Сны навалились ворохом, как белье из переполненного шкафа. Через минуту я уже забыла, что не собиралась спать, а хотела смотаться куда-нибудь, где всю ночь горит свет.

Мне снова снился Рыжий Ванька. Он стоял у того же костра и опять швырял туда учебники, но почему-то школьные, по зоологии.

– Все не так! – выкрикивал он. – Все брехня! Жаба может прожить лет восемьдесят, как человек! Только зрение у нее паршивое…

Я спросила:

– Откуда знаешь?

– Увидишь! – грозно пообещал Ванька и превратился в карандашный рисунок самого себя.

Графитные линии разбились на пунктир, побелело ночное небо. Я видела пунктирный рисунок черным карандашом на белом листе бумаги. Даже языки костра были пунктирными. Нарисованный Ванька швырял в костер нарисованные учебники и покрикивал:

– Ну как?

«Я что, теперь жаба?» – хотела спросить, но получилось:

– Ква?

Я уставилась на свои руки, но паршивое жабье зрение прилежно показывало пунктирные пальцы. Вот и разбери, чьи! Я посмотрела на ноги: стопа и стопа, не поймешь, человеческая или жабья. Кто же я?

– Если не видно разницы, зачем платить больше? – развеселился Ванька.

Я стала ему кричать, чтобы объяснил наконец, в чем дело, и не валял дурака. Но у меня выходило только жалкое кваканье.

– Расквакалась к дождю… – буркнул Ванька и пропал.

Я села на кровати. Вокруг была уже нормальная человеческая темнота и руки-ноги были мои собственные, точно. Наташка и Неля спокойно спали. В окно чуть заглядывал свет фонаря, и мне хватало его, чтобы разглядеть в темноте себя и девчонок. Луч падал на стену рядом с моей кроватью. В луче стояла тень человека.

Я оглянулась в робкой надежде, что это Алла зашла, пока мы спали, или кто-нибудь из девчонок успел вскочить. Никого, только эта тень. Дьякон!

Он шевельнул плечом и, кажется, хмыкнул, я услышала очень похожий звук. Он нашел меня, впрочем, еще вчера, но я все надеялась, что мне снится. Пятно на плече заболело, как будто его опять схватили, но тень больше не двигалась. Дьякон мог стоять справа от меня, а мог и в ногах. Слева – окно, забранное решеткой. Куда бежать?

Я вскочила ногами на кровать, и тень пропала. Секунду спустя, перепрыгивая через спинку, я сообразила, что монах просто присел. Догадывался, что сейчас будет. Я приземлилась на холодное и мягкое, нога соскользнула на пол по какой-то дерюге, а вторая так и осталась висеть в воздухе, хоть я и чувствовала опору. Снизу раздался запоздалый вопль. Я зависла в нелепой позе и руками чувствовала, как покрывается потом ледяная призрачная спина. Нет, скорее это были мои ладони. Исход один: сейчас я соскользну, он разогнется… Ох, чехарда! Надо было с вечера начертить круг! Как я не подумала, как быстро забывается все плохое…

Опора шевельнулась. Я не стала ждать, пока скинут, спрыгнула сама, подскочила к двери, рванула на себя пустую кровать…

Ледяная рука схватила меня за плечо и дернула назад. Отчего-то показалось, что пальцы дьякона попали аккурат на старые следы. Я чувствовала: каждое из четырех пятнышек, будто пробили строительным степлером. Плечо сразу же онемело, и стало светло.

Темная палата превратилась будто в белый бумажный лист. Пунктирными рисунками в воздухе болтались спящие девчонки, высоко-высоко, над уровнем зрения. В глубине палаты, там, где было окно, шевелилась ветка дерева, а перед ней стоял он. Карандашный пунктирный рисунок подробнейше изобразил все черты лица, у девчонок я видела контур – и все, а здесь… Поры на носу, сросшиеся брови, рубахи нет, штаны из дерюги (я видела даже волоконца ткани). И он был высоченный. Как фонарный столб, как дом в городе на несколько этажей, как…

Перед самым лицом возник пунктирный прямоугольник и попер на меня! Я отпрыгнула, не сразу сообразив, что это просто дверь. Она тут же пропала, впереди опять была белая пустота. Совсем не хотелось выходить из палаты в эту пропасть, но сзади на меня уже падало здоровенное бревно! Откуда? Тогда мне было не до бревен, а сейчас все ясно: дьякон просто притопнул ногой, чтобы выгнать меня поскорее. Я скакнула в белую пустоту, и он вышел за мной, прикрыв дверь.

Хотелось бежать, но я не видела куда. Сразу вспомнила белое молоко тумана в яме. Опять! Опять убегать вслепую неизвестно от кого! Старательно вспоминая, где здесь в коридоре стулья, а где пост дежурной медсестры, рванула вперед и с ходу влетела носом в кадку с пальмой. Я увидела ее только в прыжке, когда летела навстречу и затормозить уже не могла. Несчастный кусок пластика так ударил по мозгам, что я наконец осознала.

ЖАБА! Он превратил меня в жабу, как Ванька во сне… Жить я буду долго, только зрение у меня паршивое…

Первым порывом было выскочить, сбежать из жабьего тела. Я и вскочила и поскакала по коридору, как ошпаренная. По полу за мной оглушительно шлепали лапы, жабьи лапы, мои собственные!

Я больше не попаду ни домой, ни в школу. Девчонок увижу, если захочу, но они швырнут в меня чем-нибудь тяжелым или так разбегутся. Я буду жить в холодной воде, днем и ночью: ни пледа, ни компьютера на болоте нет. А зимой усну, чтобы проснуться опять жабой. Тогда я пойму, что мне не приснилось. Заплачу, упрыгаю в степь и попрошу там, чтобы кто-нибудь раздавил меня сапогом. Вот так: «Ква-ква!» Долго орать придется, в степи не ходят толпами. Тогда я отправлюсь в деревню, и прыгать буду долго-долго. По дороге буду перекусывать черными мухами, выстреливая в них липким языком. Тонкие мушиные лапки будут противно щекотать небо… Уже от этого затошнит, а ведь надо еще и проглотить! Когда-нибудь, года через два, я припрыгаю домой, скажу: «Здравствуй, мама! Дай мне борща или лопатой по башке». Мне тогда станет легче, потому что борща жабам обычно не наливают.

Хотя домой, пожалуй, далеко. Я столько не допрыгаю. Скорее всего, чертов дьякон меня выловит. Сунет в карман своих древних штанов, чтобы лапы унизительно торчали, и отнесет к себе в яму. У него тех жаб – целая коллекция. Рота. Взвод. Кунсткамера. Хор. Я впишусь в тот жабий хор. Сколько их там было! Сотни! Тысячи, на каждом шагу, как они орали! Мне тоже хотелось орать. Они ведь предупреждали нас тогда: не лезьте, бегите! Теперь и я буду в том хоре. Пятая жаба в десятом ряду, заходите послушать, если жизнь не мила.

Черный Дьякон шел за мной, но я ловко удирала дальше по коридору. Зрение оказалось не таким уж паршивым: пока прыгаешь, видно было все. Даже то, что не движется. Остановка делала меня почти слепой, и я скакала вперед. Дьякон шел за мной молча. Даже не торопился, чего ему торопиться, сейчас я наткнусь на дверь и меня можно брать голыми руками. Да, то, что было позади, я тоже видела, не поворачивая головы. Не думаю, что вообще смогла бы повернуть голову.

Я лихо пропрыгала мимо поста дежурной медсестры, услышала Алкин визг и даже обиделась: жабу она не видела, что ли?! В меня полетел журнал, медсестра вскочила и побежала прочь. Дьякон прибавил шагу. «Догонит!» – Я запрыгала еще быстрее, но гнался он не за мной. Обогнал, чуть не наступил и хлопнул дверью на лестницу, куда побежала медсестра…

Она-то ему зачем? Если бы я тогда знала, что Алла пропадет, все равно ничего не смогла бы сделать. Тогда я даже не боялась за нее по-настоящему, то ли привыкла, что дьякон гоняется за нами, то ли оттого, что она противная. Таким везет, с ними не может случиться ничего дурного, так я думала. И вообще, мне было все равно. Жабам это простительно.

Я спряталась под стулом и сидела там тихо-тихо, прислушиваясь к звукам на лестнице. Сперва там топали, долго, столько нельзя бегать по лестнице двухэтажного дома. Ну если Алла не носилась вверх-вниз. Потом хлопнула дверь, но на этаж никто не вошел, похоже, они забежали наверх или выскочили из больницы. Выглянуть в окно мне тогда не пришло в голову, поэтому я до сих пор не знаю, что случилось с Аллой. Болтают разное…

Я перебирала лапами, чтобы рассмотреть их. Жабье зрение меня щадило: я видела те же пальцы, а серой жабьей кожи и бородавок мой глаз не улавливал. И еще я сразу поняла, куда пропала Танька. Даже не думала о ней, а вдруг поняла, сразу, одним ударом. И что значили эти знахаркины слова: «Отыскать можно, сделать прежней – никогда». Ни-ког-да.

Страшное слово, я раньше не думала о нем. Даже когда дед умер – слишком маленькая была. Я привыкла, что за июлем приходит август, когда созревает все, что ты за лето напахала, а за зимой – весна. Ничто плохое не может длиться вечно, и даже мой братец иногда бывает вполне сносным. А тут – никогда. Безнадега, оглушительная, как визг электрички, сверлила где-то в голове, где у жаб драгоценный камень.

Тогда я стала искать положительные стороны своей новой шкуры. Получалось, что самое лучшее в ней – близкая смерть. Меня все равно кто-нибудь раздавит, слопает или сама сгорю на солнышке, я ведь совсем не умею быть жабой! И этот дьякон… Не для красоты же мы ему нужны! Может, он творит какие-нибудь ритуалы с жабьими жертвоприношениями или что-то в этом роде…

Дьякон! Я совсем забыла о нем. Может быть, сейчас, пока я сижу и ничего не вижу, он уже подкрадывается… А и пускай! Утащит меня к себе в яму, я там встречу Таньку. Мы поболтаем о своем земноводном, споем, и будем безропотно ждать, что же дальше. Потому что уже все равно.

Эта мысль мне понравилась. А куда еще идти? В яме хотя бы своих увижу… Я выбралась из-под стула и поскакала по коридору в поисках вражины. Пусть несет меня в свою яму. Я что сама туда прыгать должна?! Это сколько ж километров отмахать надо…

В коридоре было пусто. Алла не вернулась, и Черного Дьякона нигде не было. Я рассеянно допрыгала до двери (распахнута, эта Алла даже прикрыть за собой не соизволила), поквакала даже. Было уже непривычно, что никто за мной не гоняется. Выскочила на лестницу, а потом и на улицу.

Асфальт больно вгрызался в лапы. Ко мне подлетела муха и тут же защекотала небо лапками. Фу! Я даже не помнила, как поймала ее, вот они, рефлексы! Выплюнуть не получилось, и я, кажется, чувствовала, как она щекочется в желудке. Может, и было в моей жизни что-то противнее, но тогда мне казалось, что лучше разок почистить выгребную яму. От ужаса я скакала наугад, вперед и вперед… Комары, как назло, летели прямо на меня и тут же оказывались во рту, а я по-прежнему не замечала, как это происходит. Было ужасно мерзко в этой шкуре, и люди-то жабами брезгуют, а быть такой – еще гаже.

Ветер был сильный, я замерзла (и с жабами это случается) и все скакала, скакала, не зная направления. Потом, помню, начала мечтать о теплом террариуме с лампочкой и газетками в углу. Чтобы читать, пришлось бы, наверное, прыгать непрерывно, и то не факт, что получится. Ну да у меня впереди много лет.

Через какой-то час (а может, и нет, кто его разберет этот жабий отсчет времени) я выскочила за территорию больницы, на шоссе. Подвези меня, машина! Или так раздави. Асфальт взгрызался и царапался, я все равно прыгала по середине дороги, уже ни о чем не думая и ни на что особо не надеясь. Прыгала, куда лапы несли, пока несли. Еще думала, замечу ли рассвет: мне ведь все виделось на белом фоне, а на дворе была ночь. А если не замечу, то что? Ничего. Солнышко пригреет – почувствую, сразу же забуду о своем путешествии, начну искать прохладное место, чтобы остыть. Казалось, у меня уже получается быть жабой.

Глава VI. Родители сошли с ума

Я проснулась от удара по лбу. Распахнула глаза и несколько секунд созерцала коричневатые разводы на потолке, не понимая, что здесь не так. Привыкла за ночь к жабьему зрению…

Апельсин скатился по подушке на пол, в окно тут же влетел другой – опять мне в лоб. Я подхватила и стала вертеть в руках, не веря своему счастью. Оранжевый, с пористой кожурой, настоящий человеческий апельсин! Я его вижу и могу сожрать! Я не жаба! Все приснилось! Или было, но утром исчезло чудесным образом, сейчас мне это совсем не важно…

– Катька! Глаза-то подними! – За окном стоял отец с авоськой апельсинов и уже прицеливался в меня следующим.

Я помахала, не зная, что сказать.

– Собирайся! – Он подошел к решетке и зашипел так, что Наташка на кровати заворочалась.

– Я тебя забираю!

– Сейчас?!

Он приложил палец к губам и замахал рукой, мол потом объясню. А сам пригнулся и пошел к дверям.

Несколько секунд я пыталась понять, что это было, и не снится ли мне. Потом спохватилась и стала ворошить свой рюкзак, привезенный отцом из лагеря позавчера. Вещи лежали скомканные как попало (еще бы, по всей палатке собирал! Там затесалась даже парочка Нелиных штанов). Только я отыскала, во что одеться, по коридору застучали каблуки.

– Катя? – В дверь заглянула Тамара, нормальная медсестра, с ней можно договориться. – Что за новости? Твой отец явился, сказал: «Забираю срочно». У тебя температура, да и врач еще не пришел. Что за спешка?

– Кого там забирают? – Наташка села на кровати и уставилась на меня совершенно не сонными глазами. – Ты что, мажорка, бросаешь нас?

Я не знала, что им отвечать. Отец и мне-то не объяснил. Он крикнул из коридора:

– Сколько можно ждать, у нас автобус! – И Тамара уцокала к нему:

– Пока врач не придет, я вас не отпущу. Что за спешка?!

За ней закрылась дверь. Наташка пнула спящую Нелю и выжидательно уставилась на меня, рассказывай, мол. А что мне говорить-то? Я смотрела, как Неля продирает глаза, садится на кровати, прослеживает за Наташкиным взглядом и тоже сверлит меня глазами, будто я сейчас танцевать начну.

– Чего? Он мне самой не объяснил…

– А где ты была ночью? – между прочим спросила Наташка.

«Не приснилось!» – Одна-единственная мысль заметалась в голове от уха до уха и обратно. Лицо, наверное, у меня стало очень нехорошее. Наташка даже вскочила, но подойти не решилась: