Ниро Вульф и Лига перепуганных мужчин (сборник)

Вульф кивнул и наклонился вперед, чтобы дотронуться до кнопки звонка на своем столе.

– Полиция располагает теми же фактами. У них тоже больше ничего нет, хотя прошла неделя после исчезновения Хиббарда. Если мистер Чапин отправился на прогулку с мистером Хиббардом и столкнул его с моста в Ист-Ривер, мы не можем ожидать, что Сол станет нырять за его трупом. Общепринятые меры полицейского розыска предусмотрели все возможности подобного рода. Работа не прекращается. Что касается мистера Чапина, то он сказал и Баскому, и полиции, что провел вечер прошлого вторника у себя дома. Это утверждает и его жена. Никто из соседей не видел, чтобы он куда-то выходил.

Вульф налил пива в стакан.

– Но на другом фронте мы неожиданно добились успеха. Мистер Фарелл получил согласие двадцати человек. Меморандум подписали все, кроме доктора Элкаса да еще кого-то в провинции. Мистер Скотт тоже исключен из списка. Его доля смехотворно мала, но, как мне кажется, вам стоит с ним повидаться. Он немного возбуждает мое любопытство в другом отношении. Было бы непло…

Зазвонил телефон. Я вздрогнул и чуть не опрокинул молоко, потянувшись за трубкой.

В трубке я услышал несколько слов и кивнул Вульфу.

– Это Фарелл.

Вульф взял трубку своего аппарата. Они разговаривали не более одной-двух минут. После того как мы одновременно опустили трубки, я спросил:

– Что такое? Фарелл ведет кого-то на ленч в Гарвард-клуб? Вы швыряетесь деньгами, как пьяный матрос.

Вульф потер нос.

– Это не я их расшвыриваю, а мистер Фарелл. Но правила приличия, разумеется, требуют, чтобы я их ему возместил. Я просил мистера Фарелла взять интервью у мистера Оглторна, но не предполагал его подкармливать. Мистер Оглторн – член фирмы, издающей книги мистера Чапина, а мистер Фарелл с ним немного знаком. Сегодня я потратил двадцать минут, размышляя, где мистер Чапин напечатает то, в чем не желает быть уличенным.

Я посчитал несерьезным предположение, высказанное в рапортах Баскома. Он считает, что у Чапина имеется сменная каретка к его машинке, которую он ставит при необходимости. Смена каретки – дело сложное, трудоемкое и грязное. Нужно считаться с тем фактом, что вторая каретка должна находиться где-то под рукой, а это уже опасно. Нет, это не так.

Он мог обратиться в машинописное бюро и использовать одну из их машинок, выставленных для продажи. Но о визите Поля Чапина с его хромой ногой помнили бы долго. Не говоря уже о том, что все три предупреждения напечатаны на одной машинке.

Я обдумал и другие возможности, и одна, как мне кажется, вполне реальна. Мистер Чапин мог прийти в контору своего издателя и, попросив кое-что заменить в рукописи или просто напечатать письмо, воспользоваться одной из их машинок.

Я надеюсь, что мистеру Фареллу удастся это выяснить. Надеюсь также, что Фарелл сумеет заручиться согласием мистера Оглторна взять образец шрифта машинки, которой пользовался Чапин, если мое предположение окажется верным. Если оно неверно, тогда мы возьмем образцы у всех машинок в их конторе.

Я кивнул.

– Отметь, что сегодня я дал мистеру Фареллу двадцать долларов. И отметь также, что мы имеем еще одного члена Лиги – мисс Эвелин Хиббард. Я договорился с ней сегодня утром.

– Вы, вероятно, забыли, сэр, что не хотели делать ее своей клиенткой, потому что у вас были другие планы. Она стала моей клиенткой. Так что любые ее шаги могут быть сделаны только с моего совета и согласия. Я посоветую ей, как члену Лиги, заплатить меньше, чем она предлагала вам как клиентка. В Лиге есть и более богатые люди, но никто из них не платит десять тысяч.

– Чудовищно! Ты не посмеешь так поступить.

Я вздохнул, постаравшись сделать этот вздох похожим на его собственный.

– Мне очень неприятно, но это единственный честный способ, которым я могу защитить интересы моей клиентки.

– Сколько же ты посоветуешь своей клиентке заплатить?

– Одну тысячу зеленых.

– Абсурд! Учитывая ее первоначальное предложение…

– Прекрасно. Я не буду торговаться. Мы поделим разницу пополам. Две тысячи долларов, я настаиваю на этом. Это все.

Вульф закрыл глаза.

– Договорились, черт бы тебя побрал! Теперь возьми блокнот…

Глава 9

В среду, довольно рано утром, я сидел на кухне, разложив перед собой номер «Таймс», но фактически не видя его. Мысленно я планировал день, одновременно расправляясь со второй чашкой кофе. В это время Фриц вернулся от входной двери и сказал, что Фред Даркин хочет меня видеть. Я терпеть не могу, когда мне мешают пить два последних и здоровых глотка утреннего кофе, поэтому я только кивнул и стал заканчивать завтрак.

Когда я вошел в контору, Фред сидел в кресле, хмуро глядя на собственную шляпу, валявшуюся на полу. Шляпа упала при неудачной попытке хозяина набросить ее на одну из шишечек на спинке моего стула. Фред вечно промахивался.

Я поднял шляпу и протянул ему со словами:

– Поспорим на доллар, что ты не сумеешь сделать этого хотя бы раз из десяти возможных.

Он покачал своей большой ирландской головой.

– Нет времени. Я на работе. Могу ли я видеть Вульфа?

– Сам знаешь, что нет, черт возьми! До одиннадцати часов мистер Вульф является садоводом.

– Ух… но у меня особый случай.

– Недостаточно «особый», чтобы нарушить порядок дома. А что, наш хромец насыпал тебе в глаза песку? Почему ты не у него на хвосте?

– Я сменяю Джонни в девять часов.

Даркин схватил свою многострадальную шляпу за поля, зажмурил один глаз, прицелился и метнул ее на спинку стула. И опять шляпа пролетела мимо на целую милю. Он хрюкнул от огорчения:

– Послушай, Арчи. Все это пустая трата времени.

– В чем дело?

– Вот в чем. Вы поручили нам троим установить за Чапином круглосуточное наблюдение. Когда Вульф тратит деньги таким образом, значит, задание важное и ему действительно надо знать обо всех действиях этой птицы. Вы разрешили нам пользоваться такси и делать другие траты, если понадобится. Но повторяю: это бессмысленная трата времени и денег. Чапин живет на Перри-стрит в шестиэтажном доме с лифтом. Он обитает на пятом этаже. За домом – большой двор с деревьями и кустарником. Но дело в том, что во дворе стоит другой дом, фасад которого выходит на Одиннадцатую улицу. Дом этот построен тем же хозяином, так что каждый, кто хочет выйти из дома на Перри-стрит, может выйти черным ходом, пересечь двор и выйти на Одиннадцатую улицу, а затем вернуться тем же путем.

Вот и получается, что, расположившись в табачной лавке на противоположной стороне Перри-стрит, откуда мне прекрасно виден двухсот третий дом, я чувствую себя таким же полезным, как у одного из выходов со стадиона «Янки», где мне поручено наблюдать за женщиной в черной шляпке.

Я пришел сюда не потому, что проштрафился. Мое единственное несчастье – мой честный характер. Я хочу повидать Вульфа и спросить его: за что он мне платит деньги?

– Хорошенькую ты обрисовал картину. По-моему, похоже, что нет иного выхода из положения, как поставить еще трех человек на Одиннадцатую улицу. Но это придется оплачивать. Шесть хвостов за одним калекой…

– Обожди минутку!

Фред махнул на меня рукой.

– Это еще не все. Вторая неприятность в том, что против нас ополчился полицейский регулировщик на углу. Мы загородили всю улицу. За этим калекой слишком много хвостов. Еще есть один человек из отдела и невысокий тип в коричневой шляпе, с розовым галстуком. Он может быть одним из людей Баскома, я его не знаю.

Вчера после полудня к дому 203 подъехало такси и остановилось перед входом. Через минуту появился Поль Чапин и сел в машину. Ты бы посмотрел, какой тут начался ажиотаж! Когда появилось второе свободное такси, я одним прыжком опередил городского дика, и ему пришлось бежать полквартала, пока он не нашел себе машину. А баскомский «галстук» сел в машину, которая его, по-видимому, ожидала.

Мне так и хотелось крикнуть Чапину, чтобы он подождал минутку, пока мы не выстроимся в почетный эскорт. Но в этом не было нужды, так как его шофер ехал медленно, и никто из нас его не потерял. Чапин отправился в Гарвард-клуб, где оставался около двух часов. Потом возвратился к себе домой, а мы все следовали за ним. Три машины!

– Звучит великолепно!

– У меня появилась идея, пока мы ехали в этой процессии. Почему бы нам не подружиться? Вы наймете еще одного человека, и тогда он да Баском, да городской дик смогут взять на себя Одиннадцатую улицу. А мы втроем останемся на Перри-стрит и места будем занимать мало. Как идея?

– Не годится.

Я поднялся и в третий раз протянул ему шляпу.

– Вульф не станет пользоваться никакими данными из вторых рук. Я возьму трех человек из «Метрополитен», и мы перекроем Одиннадцатую улицу. Ступай и не упусти его. Я свяжусь с Баскомом, может, он отзовет своего наблюдателя. Теперь топай!.. Ну ладно. Один бросок. Четвертак против дайма[1]. Идет?

Фред кивнул, принял более удобную позу и метнул шляпу. На этот раз он был близок к цели. На десятую долю секунды шляпа повисла на верхушке кресла, но потом слетела. Даркин выудил из кармана дайм, протянул его мне и ушел побежденным.

Сначала я было подумал подняться в спальню к Вульфу и получить его согласие на наблюдение за Одиннадцатой улицей, но было всего лишь восемь тридцать. Я становился полубольным при виде того, как он, сидя в постели под черным шелковым одеялом, пьет шоколад. Не говоря уже о том, что он наверняка подымет крик.

Поэтому я связался с агентством «Метрополитен» по телефону и изложил им суть задания. Я не представлял себе, зачем Чапину было решаться на фокусы, подобные запасным выходам.

После этого я несколько минут ломал себе голову над вопросом, по чьему заданию работает Баском, и решил, на всякий случай, попробовать выяснить это по телефону. Но мне никто не ответил.

В итоге я несколько нарушил собственное расписание, и мне пришлось, схватив пальто и шляпу, бегом отправиться в гараж за «родстером».

Накануне, во время моих скитаний, я собрал кое-какие факты о деле Дрейера.

Юджин Дрейер, комиссионер по купле-продаже картин, был найден мертвым утром 20 сентября в бюро при своей галерее, на Мэдисон-авеню. Его тело было обнаружено тремя полицейскими, которым пришлось взломать дверь. Он был мертв уже около двенадцати часов, причина смерти – отравление нитроглицерином. После расследования полиция пришла к заключению, что это самоубийство, и на дознании это было подтверждено.

Но через несколько дней все члены Лиги получили второе предупреждение, звучавшее следующим образом:

«Уже второй!Вам лучше было бы убрать меня долой!Уже второй…Пусть не было внизу услужливой скалы,Чтобы душа его рассталась с телом,Иль непоседливой волны,Которая, играя, между деломЕго в своих объятьях задушила б.Я попросил змею договориться с лисом,Они вдвоем нашли иную силу:В смертельном зельеС чудным запахом и вкусом,Сокрытом в белом порошке.А я, палач и грозный судия,Сумел вложить сей яд ему в уста…И сосчитал: один и два.И дважды сорок долгих дней меж ними…Не сомневайтесь. Ваш чередЗа ними! Знайте: он придет.Дождется третий, раз он ждет.Потом скажу: четыре… пять… шесть… семь…Вам лучше было бы убить меня совсем».

Вульф нашел, что это предупреждение лучше первого, потому что оно короче и в нем имеется пара удачных строк.

Я поверил ему на слово.

Сразу же после этого начался настоящий ад. Члены Лиги с воплями осаждали полицию и прокуратуру, требуя, чтобы Поль Чапин был немедленно арестован. Версия о самоубийстве Дрейера была начисто отвергнута.

Хиббард был перепуган не меньше остальных. Возможно, даже больше, но он все же был против обращения в полицию.

Единственными, у которых не появилась дрожь в коленях, были Бартон и Леопольд Элкас, хирург.

Мы с Элкасом договорились встретиться в среду утром, в девять тридцать. Но я вышел из дома рано, потому что хотел заехать в галерею Дрейера.

Теперь это была уже не галерея, а книжный магазин. Пожилая особа с бородавкой на носу была весьма любезна и разрешила мне все осмотреть. Но там мало на что можно было смотреть. Маленькая комната, где в среду вечером проводилось совещание, а на следующее утро было найдено тело мистера Дрейера, по-прежнему оставалась конторой.

Я позвал женщину с бородавкой, указал на дверь в задней стене и спросил:

– Не могли бы вы мне сказать, эта дверь – не дверь ли кладовки, где мистер Дрейер держал различные спиртные напитки?

Она посмотрела на меня удивленно:

– Мистер Дрейер?..

– Человек, который покончил с собой в этой комнате. По-видимому, вы этого не знали?

– Да, действительно…

– Благодарю вас.

Я вышел на улицу и сел в «родстер».

Леопольд Элкас был печальным человеком. Он был среднего роста, с крупной головой, большими руками и суровыми черными глазами. Его взгляд ускользал от вас не вверх, не вниз и не в сторону, а как бы в глубину его головы.

Он предложил мне сесть и заговорил:

– Мистер Гудвин, я согласился встретиться с вами только для того, чтобы оказать любезность друзьям, которые меня об этом попросили. Я объяснил мистеру Фареллу, что не присоединяюсь к вашему предприятию и никак не буду способствовать ему.

– Доктор Элкас, я знаю, что вы и пальцем не пошевельнете, чтобы изобличить Поля Чапина. Но в деле Дрейера вы – мой единственный надежный источник. Как я понял, второй свидетель, эксперт по картинам, возвратился в Италию.

Элкас кивнул.

– Мистер Сантини отплыл не так давно.

– Значит, остаетесь только вы. Думаю, нет смысла задавать вам множество хитроумных вопросов. Почему бы вам просто не рассказать мне, как все было?

Он опять грустно улыбнулся:

– Полагаю, вам известно, что двое или трое моих друзей заподозрили меня в том, что я солгал, выгораживая Чапина?

– Да. Это так?

– Нет. Я не стал бы ни топить его, ни выгораживать вопреки истине. История, мистер Гудвин, такова. Вы, разумеется, знаете, что Юджин Дрейер был моим давнишним другом. Мы вместе учились в колледже. До депрессии его дела в художественной галерее шли превосходно. Даже я изредка приобретал кое-что с его помощью.

Шесть лет назад я сделал ему выгодный заказ на три картины Мантенья[2] – две маленькие и одну побольше. Цена была сто тысяч долларов. Картины были во Франции. В то время Поль Чапин как раз находился в Европе, и я написал ему, попросив посмотреть картины. Получив его ответ, я и сделал заказ. Я полагаю, что вы знаете: в течение десяти лет Поль Чапин пытался стать художником. Его картины были интересны, но не хороши. Мне говорили, что он потом нашел себя в литературе, – сам я романы не читаю. Картины прибыли в то время, когда я был завален работой и не мог заняться их тщательным изучением. Я получил их и оплатил стоимость. Но с самого начала они не приносили мне радости. Сколько раз я пытался уговорить себя, что они великолепны, но, поглядев на них в очередной раз, убеждался в противном. Поначалу я не подозревал, что это подделка, просто не мог с ними свыкнуться. Но несколько замечаний, сделанных специалистами, заставили меня задуматься.

В сентябре, более двух месяцев назад, в нашу страну приехал Сантини, который знает Мантенья не хуже, чем я знаю человеческие недуги. Я попросил его посмотреть мои шедевры, и он заявил, что это подделки. Более того, он сказал, что знает, кто приложил к этому руку – талантливый мошенник в Париже. По словам Сантини, совершенно невозможно, чтобы солидный комиссионер мог попасться на эту удочку.

Мне думается, что эти пять лет внутренней борьбы с картинами, более чем что-либо иное, заставили меня действовать так, как я это сделал с Дрейером. Обычно я не проявляю неудовольствия и тем более жестокости, но на этот раз во мне колебаний не было. Я сказал Юджину, что желаю немедленно вернуть ему картины и получить назад деньги. Он сказал, что у него нет денег, и я знал, что это правда, так как на протяжении последнего года неоднократно ссужал его значительными суммами. Однако я настаивал, что он должен либо достать деньги, либо понести заслуженное наказание. Понятно, что я в конце концов смягчился бы, но, к несчастью, в моем характере имеются своего рода заскоки. Непонятно, почему иногда я делаюсь упрямее мула, проявляю невероятную решительность и не отступаю ни на шаг от своих позиций. Отрицательную роль сыграло и то, что мистер Сантини должен был возвращаться в Италию. Юджин потребовал с ним встречи. Понятно, с его стороны это было блефом.

Мы договорились, что я с мистером Сантини и Полем Чапином приеду к нему в среду, в пять часов дня. Поль был приглашен, потому что он осматривал эти картины во Франции. Мы приехали. Обходительность Юджи…

Я прервал его:

– Минуточку, доктор. Поль Чапин приехал в галерею раньше вас?

– Нет, мы приехали вместе. Я заехал за ним в Гарвард-клуб. Обходительность Юджина причинила мне боль. Ему не удавалось скрыть, как он нервничает. Руки его дергались, когда он смешивал хайбол[3]… для нас, не для себя. Я был смущен, а потому резок и даже груб. Я предложил мистеру Сантини объявить свое заключение, и он это сделал, как устно, так и письменно. Юджин возразил ему. Они заспорили. Наконец, Юджин обратился к Полю, прося его высказать свое мнение. Очевидно, он ожидал, что Поль его поддержит. Поль оглядел нас с улыбкой и сделал краткое, но весьма выразительное заявление. Он сказал, что через три месяца после того, как он осматривал эти картины, то есть через месяц после того, как они прибыли в Нью-Йорк, он узнал, что они были написаны в тысяча девятьсот двадцать четвертом году. По его словам, это дело рук Вассо, величайшего мошенника нашего века. Этого же человека назвал мне мистер Сантини. Поль сказал также, что он хранил молчание, потому что его привязанность и ко мне, и к Юджину так велика, что он не мог сделать шаг, который принес бы неприятности одному из нас.

Я испугался, как бы Юджин не потерял сознание: он был не только поражен, но и уязвлен. Я же был так смущен, что молчал. Я, конечно, не знаю, обманул ли меня Юджин, будучи в отчаянном положении, или сам стал жертвой обмана. Мистер Сантини поднялся первым, я последовал его примеру, и мы пошли. Поль ушел с нами.

В полдень следующего дня я узнал, что Юджин покончил с собой, выпив очень большую дозу нитроглицерина. Я узнал об этом, когда полиция явилась в мою приемную, чтобы допросить меня.

– Что заставило вас думать, что это самоубийство?