Сборник фантастики. Золотой фонд

Эту долгую ночь я провел, стараясь не думать о морлоках. Насколько мог, я убивал время, пытаясь сообразить, где найти признаки старых созвездий в новой звездной путанице. Небо было совершенно чистым, лишь несколько легких облачков промелькнули в его синей бездне. По временам я дремал. Когда такое бдение совсем истомило меня, в восточной части неба показался слабый свет, подобный зареву какого-то бесцветного пожара, и вслед за тем появился белый тонкий серп убывающей луны. А следом, как бы настигая и затопляя его своим сиянием, блеснули первые лучи утренней зари, сначала бледные, но потом с каждой минутой все ярче разгоравшиеся теплыми алыми красками. Ни один морлок не приблизился к нам, более того, в эту ночь я даже не видел никого из них. С первым светом наступающего дня все мои ночные страхи стали казаться почти смешными. Я встал и почувствовал, что моя нога в башмаке без каблука распухла у лодыжки, пятка болела. Я сел на землю, снял башмаки и отшвырнул их прочь.

Я разбудил Уину, и мы спустились в лес, теперь зеленый и приветливый, а не тот страшный черно-неприступный ночью. Мы позавтракали плодами, а потом встретили несколько прекрасных маленьких существ, которые смеялись и танцевали на солнышке, как будто в мире никогда и не существовало ночей. Но тут я снова вспомнил о том мясе, которое видел у морлоков. Теперь мне стало окончательно ясно, что это было за мясо, и я от всей души пожалел о том слабом ручейке, который остался на земле от некогда могучего потока Человечества. Ясно, что когда-то давно, века назад, пища у морлоков иссякла. Возможно, что некоторое время они питались крысами и всякой другой мерзостью. Даже и в наше время человек гораздо менее разборчив в пище, чем когда-то, и уж точно значительно менее разборчив, чем любая обезьяна. Его предубеждение против человеческого мяса – это неукоренившийся инстинкт. Вот как поступали эти бесчеловечные потомки людей! Во всяком случае, морлоки были менее человекоподобны и более далеки от нас, чем наши предки-каннибалы, жившие три или четыре тысячи лет назад. А тот высокоразвитый ум, который сделал бы для нас людоедство истинной пыткой, окончательно исчез. «О чем мне беспокоиться? – подумал я. – Эти элои просто-напросто откормленный скот, который разводят и отбирают себе в пищу муравьеподобные морлоки, – вероятно, они даже следят за тем, чтобы элои были хорошо откормлены…» А маленькая Уина тем временем танцевала вокруг меня…

Я попытался оградить себя от нахлынувшего ужаса, рассматривая сложившееся положение вещей исключительно как наказание за человеческий эгоизм. Человек хотел быть доволен жизнью, хотел жить в легкости и радости за счет трудов своего собрата, а теперь, когда настало время, та же необходимость повернулась к ним своей обратной стороной. Я даже пытался возбудить в себе презрение к этой жалкой, упадочной аристократии. Но мне это не удалось. Как ни велико было их духовное падение, все же элои сохранили в своей внешности слишком много человеческого, и я невольно сочувствовал им, разделяя с ними унижение и страх.

На тот момент я с трудом представлял себе, что должен делать. Первым делом необходимо было найти безопасное убежище, и постараться сделать для себя какое-нибудь металлическое или каменное оружие. Это оказалось насущной необходимостью. Затем я надеялся найти средства для добывания огня, чтобы иметь факел, так как знал, что это оружие было самым действенным против морлоков. А еще я хотел сделать какое-нибудь приспособление для того, чтобы выломать бронзовые двери в пьедестале Белого Сфинкса. Я намеревался сделать таран. Я был уверен, что если войду в эти двери, неся с собой факел, то найду там Машину Времени и смогу вырваться из этого ужасного мира. Я не думал, чтобы у морлоков хватило сил утащить мою Машину куда-нибудь очень далеко. Уину я решил взять с собой в наше время. Обдумывая все эти планы, я продолжал идти к тому зданию, которое выбрал как наше жилище.

XI

Когда около полудня мы достигли Зеленого Дворца, то нашли его полуразрушенным и пустынным. Только осколки битого стекла остались в его окнах, а большие зеленые листы облицовки отвалились от проржавевшего металлического каркаса. Дворец стоял на высоком травянистом склоне, и, взглянув на северо-восток, я изумился, увидев большой эстуарий, или, скорее, бухту, там, где, по моим соображениям, были наши Уондсворт и Баттерси. Я тогда подумал – что же произошло или происходит теперь с существами, населяющими морскую глубину, но долго раздумывать об этом не стал.

Оказалось, дворец действительно сделан из фарфора, а вдоль его фасада тянется надпись на каком-то незнакомом языке. Я подумал, скорее по глупости, что Уина может помочь мне прочесть это, но как выяснилось, она понятия не имеет, что такое письмо. Она всегда казалась мне более человеком, чем была на самом деле, возможно, потому, что ее чувства были такими человеческими.

За большими открытыми створками поломанных дверей мы обнаружили вместо обычного зала длинную галерею, освещенную множеством боковых окон. С первого же взгляда я понял, что это музей. Паркетный пол был покрыт густым слоем пыли, и такой же серый покров лежал на удивительных и разнообразных предметах, в беспорядке сваленных повсюду. Среди прочего я увидел что-то странное и высохшее посреди зала – несомненно, это была нижняя часть огромного скелета. По форме его ног я определил, что это вымершее животное типа мегатерия. Рядом в густой пыли лежали его череп и кости верхних конечностей, а в одном месте, где крыша протекала, часть костей почти совершенно рассыпалась. Далее в галерее стоял огромный скелет бронтозавра. Мое предположение, что это музей, подтвердилось. По бокам галереи я нашел то, что принял сначала за покосившиеся полки, но, стерев с них густой слой пыли, убедился, что это стеклянные витрины. Вероятно, они были герметически закупорены, судя по некоторым прекрасно сохранившимся экспонатам.

Очевидно, мы стояли среди развалин музея, подобного Южно-Кенсингтонскому, но относившегося к более позднему времени. Здесь, по-видимому, был палеонтологический отдел, обладавший чудеснейшей коллекцией ископаемых, однако неизбежное разрушение, искусственно остановленное на некоторое время и утратившее благодаря уничтожению бактерий и грибков девяносто девять сотых своей силы, все же верно и медленно продолжало свою работу. То тут, то там находил я следы посещения музея маленьким народом: кое-где попадались редкие ископаемые, разломанные ими на куски или нанизанные гирляндами на тростник. В некоторых местах витрины были сорваны. И я решил, что это сделали морлоки. Дверец был совершенно пуст. Густой слой пыли заглушал звук наших шагов. Пока я с изумлением осматривался, ко мне подошла Уина, которая до тех пор забавлялась тем, что катала морского ежа по наклонному стеклу витрины. Она тихонько взяла меня за руку и встала рядом со мной.

Поначалу я был настолько удивлен этим древним памятником интеллектуального века, что совсем не подумал о представившейся мне возможности. Даже мысли о Машине Времени немного отошли на второй план.

Судя по размерам, Зеленый Дворец должен был заключать в себе не только палеонтологическую галерею: вероятно, тут были и исторические отделы, а может быть, даже библиотека! По крайней мере, для меня, в моих нынешних обстоятельствах, они были бы намного интереснее, чем это геологическое зрелище времен упадка. При дальнейшем ознакомлении я нашел еще одну короткую галерею, пересекавшую первую. Она оказалась посвящена минералам, и вид куска серы навел меня на мысль о порохе. Но я не смог найти селитры, или селитры или каких-нибудь азотнокислых солей. Без сомнения, они разложились много столетий назад. Но сера не выходила у меня из головы и натолкнула меня на целый ряд мыслей. Что касается остального содержания этой галереи, хоть в целом оно и сохранилось лучше всего остального, что я видел, но не представляло для меня интереса. Я не специалист в минералогии, поэтому отправился дальше по чрезвычайно разрушенному проходу, который шел параллельно первому залу. Видимо, этот раздел был посвящен естественной истории, но все давно превратилось в труху. Несколько съежившихся и почерневших остатков того, что прежде было чучелом зверей, высохшие коконы в банках, когда-то наполненных спиртом, темная пыль, оставшаяся от засушенных растений, – вот и все, что я здесь нашел. Я пожалел об этом; мне было бы интересно проследить те медленные терпеливые усилия, благодаря которым была достигнута полная победа над животным и растительным миром. Оттуда мы попали в огромную плохо освещенную галерею. Пол постепенно понижался, хотя и под небольшим углом, от того конца, где мы стояли. С потолка через одинаковые промежутки свешивались белые шары; некоторые из них были треснуты или разбиты вдребезги, и у меня невольно явилась мысль, что это помещение когда-то освещалось искусственным светом. Тут я больше чувствовал себя в своей среде: по обе стороны от меня поднимались остовы огромных машин, все сильно попорченные и многие даже сломаны; некоторые, однако, еще были сравнительно целы. Вы знаете, у меня слабость к машинам; мне захотелось подольше остаться здесь, тем более что большая часть их поразила меня новизной и непонятностью – я мог строить лишь самые неопределенные догадки относительно целей, которым они служили. Мне казалось, что если я разрешу эти загадки, то найду могущественное оружие для борьбы с морлоками.

Вдруг подошла Уина и прижалась ко мне. Это было так неожиданно, что я вздрогнул. Если бы не она, я, по всей вероятности, не обратил бы внимания на покатость пола. Тот конец галереи, откуда я вошел, поднимался довольно высоко над землей и был освещен через немногие узкие окна. Но по мере того как мы шли дальше, склон холма подступал к самым окнам, постепенно заслоняя их, так что наконец осталось только углубление, как в Лондоне перед полуподвалом, а в неширокую щель просачивалась лишь едва заметная полоска света. Я медленно шел вперед, с любопытством рассматривая машины. Это занятие совершенно поглотило меня, и поэтому я не заметил постепенного ослабления света, пока наконец возрастающий страх Уины не привлек моего внимания. Тогда я увидел, что галерея уходит вниз в непроглядную тьму.

Я замялся, потом, осмотревшись вокруг, увидел, что слой пыли здесь был меньше и местами неровным. Чуть дальше в сторону, в темноте, он был нарушен рядом небольших узких следов. При виде их я вспомнил о близости морлоков. Я почувствовал, что даром теряю время на осмотр машин, и спохватился, что уже перевалило далеко за полдень, а я все еще не имею оружия, убежища и средств для добывания огня. Вдруг далеко в глубине темной галереи я услышал тот же своеобразный шорох, те же странные звуки, что и тогда в глубине колодца.

Я взял Уину за руку. Внезапно меня осенила мысль, я оставил ее и вернулся к машине, из которой торчал рычаг, вроде тех, какие употребляются на железнодорожных стрелках. Взобравшись на подставку и ухватившись руками за этот рычаг, я навалился на него всем своим весом. Уина начала хныкать. Я довольно верно рассчитал прочность рычага: достаточно оказалось минутного усилия, и я вернулся к ней с палицей в руке, более чем достаточной, чтобы проломить череп любому морлоку, с которым я мог бы столкнуться. Мне очень сильно хотелось убить хотя бы одного морлока. Вам может показаться очень бесчеловечным желание убивать собственных потомков! Но к этим отвратительным существам невозможно было относиться по-человечески. Только мое нежелание оставить Уину и уверенность, что может пострадать Машина Времени, если я примусь за избиение морлоков, удержали меня от попытки тотчас же спуститься по галерее вниз и начать истребление копошившихся там тварей.

Держа палицу в одной руке, а другой придерживая Уину, я вышел из этой галереи и направился в другую, еще большую, которая на первый взгляд напоминала мне военную часовню из-за висевших изодранных флагов. В коричневых и обугленных лохмотьях, которые висели по обе стороны, я узнал истлевшие остатки книг. Они уже давно рассыпались на куски, и какое-либо подобие напечатанного текста покинуло их. Кое-где лежали покоробившиеся обложки и треснувшие металлические застежки, говорившие о собственном назначении. Если бы я был писателем, то, наверное, пустился бы в рассуждения о тщетности любых устремлений. Острее всего меня поразила та колоссальная потеря труда, о которой свидетельствовала увиденная мною мрачная пустыня гниющей бумаги. В тот момент, признаюсь, я подумал, главным образом, о философских трудах и своих собственных семнадцати работах по физической оптике.

Поднявшись по широкой лестнице, мы вошли в новое помещение, которое было когда-то отделом прикладной химии. У меня была надежда найти здесь что-нибудь полезное. За исключением одного угла, где обвалилась крыша, эта галерея прекрасно сохранилась. Я торопливо подходил к каждой уцелевшей витрине и наконец в одной из них, закупоренной поистине герметически, нашел коробку спичек. Горя от нетерпения, я испробовал одну из них. Спички оказались вполне пригодными: они нисколько не отсырели. Я повернулся к Уине.

– Танцуй, – воскликнул я на ее языке.

Теперь я действительно имел оружие против ужасных существ, которых мы боялись. И вот в этом заброшенном музее, на толстом мягком ковре из пыли, к огромному восторгу Уины, я принялся торжественно исполнять замысловатый танец, весело насвистывая песенку «Земля верных». Это был частью скромный канкан, частью полонез, частью вальс (заставлявший развеваться фалды моего сюртука) и частью мое собственное оригинальное изобретение. Вы же знаете, что я в самом деле изобретателен.

До сих пор я думаю, что этот коробок спичек, который за столько лет не поддался разрушительному действию времени, был самой необычной, но для меня самой удачной находкой. Но, как ни странно, я нашел еще одно, весьма неожиданное вещество: камфору. Запечатанная банка, где она хранилась, оказалась герметически закрытой по чистой случайности. Мне показалось сначала, что это был парафин, и разбил стекло. Но запах камфоры не вызывал сомнений. Среди общего распада это летучее вещество сохранилось совершенно случайно, возможно на протяжении многих тысяч веков. Она напомнила мне однажды виденную картину, сделанную сепией – краской из ископаемого белемнита, погибшего и ставшего окаменелостью, должно быть, миллионы лет назад. Я собрался было выбросить ее, но вспомнил, что она легко воспламеняется и горит прекрасным ярким пламенем, а значит, из нее можно сделать отличные свечки – и я положил ее в карман. Однако я не нашел никаких взрывчатых веществ или чего-то подобного, чтобы пробить бронзовые двери. Железный рычаг был пока самой полезной находкой, пусть я и наткнулся на него совершенно случайно. Тем не менее, я ушел из галереи в очень хорошем настроении.

Не могу рассказать вам всего, что произошло со мной за этот долгий день. Для этого потребуется сильно напрячь память, чтобы вспомнить по порядку все мои исследования. Помню длинную галерею с заржавевшим оружием и свои размышления: не выбрать ли мне топор или саблю вместо моего железного рычага? Но я не мог унести то и другое, а железный лом был более пригоден для атаки на бронзовые двери. Я видел множество ружей, пистолетов и винтовок. Почти все они были совершенно изъедены ржавчиной, хотя некоторые, сделанные из какого-то неизвестного металла, прекрасно сохранились. Но патроны и порох давно уже рассыпались в пыль. Один угол галереи обгорел и был совершенно разрушен; вероятно, это произошло вследствие взрыва патронов. В другом месте оказалась большая коллекция идолов: полинезийских, мексиканских, греческих, финикийских, – собранных со всех концов земли. И тут, уступая непреодолимому желанию, я написал свое имя на носу каменного урода из Южной Америки, особенно меня поразившего.

С наступлением вечера мой интерес угас. Одну за другой проходил я галереи, пыльные, безмолвные, часто разрушенные, все содержимое которых представляло собой по временам груды ржавчины и обуглившихся обломков. В одном месте я неожиданно наткнулся на модель рудника, а затем, также совершенно случайно, нашел в плотно закупоренной витрине два динамитных патрона! Я радостно воскликнул «Эврика!» и разбил витрину. Но вдруг сомнения одолели меня. Я колебался. Затем, выбрав маленькую боковую галерею, я провел опыт. Никогда прежде я не чувствовал такого разочарования, как в те пять, десять, пятнадцать минут, что я простоял в ожидании взрыва, которого так и не произошло. Без сомнения, это были модели, я мог бы догадаться об этом уже по их виду. Уверен, что иначе я тотчас же кинулся бы к Белому Сфинксу и отправил бы его одним взрывом в небытие вместе с его бронзовыми дверями и (как оказалось впоследствии) уже никогда не получил бы обратно Машину Времени.

После этого мы вышли в небольшой открытый дворик внутри главного здания. На зеленом газоне росли три фруктовых дерева. Так что мы отдохнули и подкрепились. Приближался закат, и я стал обдумывать наше положение. Ночь уже надвигалась, а безопасное убежище все еще не было найдено. Однако теперь это меня мало тревожило. В моих руках была лучшая защита от морлоков: спички! А на случай, если бы понадобился яркий свет, у меня в кармане была камфора. Самое лучшее, казалось мне, – провести ночь на открытом месте под защитой костра. А наутро я хотел приняться за розыски Машины Времени. Единственным средством для этого был железный лом. Но теперь, лучше зная, что к чему, я совершенно иначе относился к бронзовым дверям. Ведь до сих пор я не хотел их ломать, не зная, что находилось по другую их сторону. Однако они никогда не казались мне очень прочными, и теперь я надеялся, что легко взломаю их своим рычагом.

XII

Мы вышли из Зеленого Дворца, когда солнце еще не скрылось за горизонтом. Я был полон решимости на следующий день рано утром добраться до Белого Сфинкса, а нынче в сумерках моим намерением было пробраться через лес, который задержал нас в начале путешествия. Я подумал, что мы сможем этим вечером пройти как можно больше, а потом развести костер и лечь спать под защитой огня. Дорогой я собирал сучья и сухую траву и скоро набрал целую охапку. С этим грузом мы подвигались вперед медленнее, чем я предполагал, и к тому же Уина очень устала. Мне тоже ужасно хотелось спать. Когда мы дошли до леса, наступила полная темнота. Из страха перед ней Уина хотела остаться на склоне холма перед опушкой, но чувство опасности толкало меня вперед, вместо того чтобы образумить и остановить. Я не спал всю ночь и два дня находился в лихорадочном, раздраженном состоянии. Я чувствовал, как ко мне подкрадывается сон, а вместе с ним и морлоки.

Пока мы пребывали в нерешительности, я разглядел на фоне черных кустов позади нас три крадущиеся фигуры. Нас окружали высокая трава и мелкий кустарник, так что они могли коварно подкрасться вплотную. Чтобы пересечь лес, надо было, по моим расчетам, пройти около мили. Мне казалось, что если бы нам удалось выйти на открытый склон, то мы нашли бы там безопасное место для отдыха. Спичками и камфорой я рассчитывал освещать дорогу. Но, чтобы зажигать спички, я, очевидно, должен был бросить сучья, набранные для костра. Волей-неволей мне пришлось это сделать. И тут у меня возникла мысль, что я могу позабавить наших друзей, если подожгу кучу хвороста. Впоследствии я понял, какое это было безумие, но тогда такой маневр показался мне отличным прикрытием нашего отступления.

Не знаю, задумывались ли вы когда-либо над тем, какая редкая вещь пламя в умеренном климате, где нет человека. Солнечный жар, даже когда он сосредоточен на капельках росы, как порой бывает в тропических районах, редко бывает достаточно сильным, чтобы зажечь какое-нибудь дерево. Молния разит и испепеляет, но это редко приводит к широкомасштабным пожарам. Перегнивающая растительность иногда тлеет от тепла в процессе брожения, но воспламеняется ничуть не чаще. В этот же период упадка знаний само искусство добывания огня было забыто. Красные языки, которые принялись лизать мою кучу хвороста, были совершенно новым и незнакомым явлением для Уины.

Она хотела подбежать и поиграть с ним. Я верю, что она даже ступила бы в огонь, не удержи я ее. Я схватил ее и, несмотря на сопротивление, смело увлек за собой в лес. Еще некоторое время свет от костра освещал нам путь. Потом, оглянувшись назад, я увидел сквозь частые стволы деревьев, как занялись ближние кустарники и пламя, змеясь, поползло вверх на холм. Я засмеялся и снова повернулся к темным деревьям. Там царил полнейший мрак; Уина судорожно прижималась ко мне, но мои глаза быстро освоились с темнотой, и я достаточно хорошо видел, чтобы не натыкаться на стволы. Над головой было черным-черно, и только кое-где сиял клочок неба. Я не зажигал спичек, потому что руки мои были заняты. На левой руке сидела малышка Уина, а в правой я держал свой лом.

Некоторое время я ничего не слышал, кроме потрескивания веток под ногами, слабого шелеста ветра в вышине, своего дыхания и стука крови в ушах. Вдруг мне показалось, что я слышу позади топот. Я отогнал наваждение. Затем я услышал позади топот, но упорно продолжал идти вперед. Топот становился все громче, и вместе с ним долетали странные звуки и голоса, которые я уже слышал в Подземном Мире. Очевидно, за нами гнались морлоки; они настигали нас. Действительно, в следующее же мгновение я почувствовал, как кто-то дернул меня за одежду, а потом за руку. Уина задрожала и притихла.

Время пришло зажечь спичку. Но чтобы достать их, я должен был положить Уину на землю. Я так и сделал, но пока я возился с карманом, у моих ног началась возня. Уина молчала, и только морлоки что-то бормотали. Чьи-то маленькие мягкие руки скользнули по моей спине и даже прикоснулись к шее. Спичка чиркнула и зашипела. Я подождал, пока она не разгорелась, и тогда увидел белые спины убегавших в чащу морлоков. Поспешно вынув из кармана кусок камфоры, я приготовился его зажечь, как только начнет гаснуть спичка. Я взглянул на Уину. Она лежала ничком, обхватив мои колени, совершенно неподвижная. Со страхом я наклонился над ней. Казалось, она едва дышала. Я зажег кусок камфоры и бросил его на землю; расколовшись, он ярко запылал, отгоняя от нас морлоков и ночные тени. Я встал на колени и поднял Уину. В лесу, позади нас, слышался шум и бормотание огромной стаи.

Уина, казалось, потеряла сознание. Я аккуратно положил ее на плечо и поднялся, чтобы идти дальше, но следом пришло ужасное осознание. Пока я возился со спичками и Уиной, я несколько раз повернулся, и теперь я не имел ни малейшего представления, в каком направлении нам нужно идти. Может быть, я снова обращен в сторону Зеленого Дворца из зеленого фарфора. Меня бросило в холодный пот. Пришлось быстро соображать, что же делать дальше. Я решил развести костер и остаться там, где стоим. Положив все еще неподвижную Уину на мшистый пень, я принялся торопливо собирать сучья и листья, пока догорал кусок камфоры. Вокруг меня то тут, то там, подобно рубинам, светились в темноте глаза морлоков.

Камфора вспыхнула и погасла. Я зажег спичку и увидел, как два белых силуэта, приближавшиеся к Уине, поспешно бросились прочь. Один был настолько ослеплен светом, что натолкнулся на меня, и я почувствовал, как хрустнули его кости под ударом моего кулака. Он издал отчаянный возглас, немного покачнулся и упал. Я зажег другой кусок камфоры и продолжал собирать ветки для костра. Вскоре я заметил, что листья были совершенно сухими, ведь за неделю, с момента моего прибытия на Машине Времени, не сорвалось и капли дождя. Так, вместо опавших листьев и веток, я, подпрыгивая, начал обламывать нижние ветви деревьев и стаскивать их в кучу. Скоро разгорелся удушливо-дымный костер из свежего дерева и сухих сучьев, и я сберег остаток камфоры. Я вернулся туда, где рядом с моим ломом лежала Уина. Я всеми силами старался привести ее в чувство, но она лежала как мертвая. Я не мог даже понять, дышала она или нет.

Тут дым от костра пахнул мне в лицо, и неожиданно тело стало ватным. Кроме того, пары камфоры витали в воздухе. Костер будет еще гореть в течение часа или около того. Я чувствовал себя смертельно усталым и сел. Лес был полон непонятными мне шорохами и звуками. Мне показалось, что я немного вздремнул, и тут же открыл глаза. Но вокруг была темнота, и руки морлоков шарили по моему телу. Стряхнув с себя их цепкие пальцы, я торопливо принялся искать в кармане спички, но… их там не оказалось. Морлоки снова схватили меня, окружив со всех сторон. В одну секунду я сообразил, что случилось. Я заснул, костер погас. Меня охватил смертельный ужас. Весь лес, казалось, был наполнен запахом гари. Меня схватили за шею, за волосы, за руки и старались повалить. Ужасны были в темноте прикосновения этих мягкотелых созданий, облепивших меня. Мне казалось, что я попал в какую-то чудовищную паутину. Они пересилили меня, и я упал. Чьи-то острые зубы впились мне в шею. Я перевернулся, и в то же мгновение рука моя нащупала железный рычаг. Это придало мне силы. Стряхнув с себя всю кучу человекообразных крыс, я вскочил и, размахнувшись рычагом, принялся бить им наугад, стараясь попасть по их головам. Я слышал, как под моими ударами обмякали их тела, как хрустели кости. На минуту я освободился.

Меня охватило странное возбуждение, которое сопровождает жесткий бой. Я знал, что наши с Уиной дни сочтены, но решил заставить морлоков дорого заплатить за их чудовищный пир. Я стоял, опираясь спиной о дерево и размахивая перед собой железной палицей. Лес оглашали громкие крики морлоков. Прошла минута. Голоса их, казалось, уже не могли быть пронзительней, движения становились все быстрее и быстрее. Но ни один не подходил ко мне близко. Я все время стоял на месте, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. В душу мою закралась надежда: может быть, морлоки испугались? И тут произошло нечто необычайное. Казалось, окружающий меня мрак стал проясняться. Я смутно начал различать фигуры морлоков, трое корчились у моих ног, а остальные непрерывным потоком бежали мимо меня вглубь леса. Спины их казались уж не белыми, а красноватыми. Застыв в недоумении, я увидел красную полосу, скользившую между деревьев, освещенных светом звезд. Я сразу понял, откуда взялся запах гари и однообразный шорох, перешедший теперь в страшный рев, и красное зарево, обратившее в бегство морлоков.

Выйдя из-за дерева и оглянувшись назад, я разглядел между угольно-черными стволами ближних деревьев пламя лесного пожара: то нас нагнал мой первый костер. Я искал Уину, но она пропала. Шипение и треск позади меня, взрывной глухой звук от каждого нового охваченного пламенем дерева, совершенно не оставляли времени для размышлений. Все еще держа в руке свой железный лом, я бросился вслед за морлоками. То оказалась неравная гонка. Пока я бежал, огонь обогнал меня с правой стороны, так что я с правого фланга бросился на левый. Наконец я вышел на небольшое открытое пространство, и в этот момент, какой-то морлок наткнулся на меня и бросился мимо прямо в огонь!

И теперь я наблюдал, думаю, самое впечатляющее и пугающее зрелище из всех, которые лицезрел в Будущем. От зарева стало светло, как днем. Посреди огненного моря был холмик или курган, на вершине которого рос полузасохший боярышник. А дальше, в лесу, бушевали желтые языки пламени, и холм был со всех сторон окружен огненным забором. На склоне холма толпилось около тридцати или сорока морлоков: ослепленные, они метались и натыкались в замешательстве друг на друга. Я забыл об их слепоте и, как только они приближались, в безумном страхе принимался яростно наносить им удары. Я убил одного и искалечил многих. Но, увидев, как один из них ощупью пробирался в багровом свете среди боярышника, и услыхав стоны, я убедился в полной беспомощности и отчаянии морлоков и не трогал уже больше никого.

И сейчас, если кто-то подходил прямо ко мне, дрожа от ужаса, я быстро отходил в сторону. В то время как огонь немного утих, я испугался, что эти существа смогут обнаружить меня. Я даже думал снова начать бой, убив некоторых из них, прежде чем это случится, но огонь снова ярко вспыхнул, и я опустил руку. Я обошел холм между морлоками, избегая столкновений, в поисках каких-либо следов Уины. Но она исчезла.

Наконец я присел на вершине холма и смотрел на это невероятно странное слепое сборище перемещающихся взад и вперед существ, бродивших ощупью и перекликавшихся нечеловеческими голосами при вспышках пламени. Огромные клубы дыма плыли по небу, и сквозь красное зарево изредка проглядывали звезды, такие далекие, как будто они принадлежали какой-то иной вселенной. Два или три морлока сослепу наткнулись на меня, и я, задрожав, отогнал их ударами кулаков.

Большую часть ночи длился этот кошмар. Я щипал себя и кричал в страстном желании проснуться. Бил руками землю, встал и снова садился, бродил вперед и назад, снова садился. Я упал на колени, тер свои глаза и молил Бога дать мне уснуть. Трижды я видел, как морлоки, опустив головы, в каком-то исступлении бросались в огонь. Но, наконец, над затихающим заревом огня, над тучей черного дыма над головешками пней, и жалкими остатками этих мерзких существ, на землю пришел рассвет.

Я снова искал следы Уины, но ничего не нашел. По-видимому, ее маленькое тельце осталось в лесу. Все же она избегла той ужасной участи, которая, казалось, была ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных созданий, но сдержался. Холмик, как я сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины сквозь пелену дыма я теперь мог разглядеть Зеленый Дворец и определить путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул кучку проклятых морлоков, все еще стонавших и бродивших ощупью по холму, обмотал ноги травой и по дымящемуся пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, так как почти выбился из сил и, кроме того, хромал: я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти бедной Уины. Это было тяжко. Теперь, когда я сижу здесь у себя, в привычной обстановке, потеря Уины кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро я снова стал совершенно одинок, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, о вас, друзья мои, и меня охватила мучительная тоска.

Но когда я шел по дымящемуся пеплу под ярким утренним небом, я сделал одно открытие. В кармане брюк я нашел несколько спичек. Скорее всего, они выпали из коробка прежде, чем он был похищен.

XIII

Около восьми или девяти часов утра я пришел к той же самой скамейке из желтого металла, с которой рассматривал окружающий мир в первый вечер моего появления. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам пришел я в тот вечер. Сейчас передо мной была та же прекрасная картина, та же густая зеленая растительность, те же роскошные дворцы и великолепные руины, та же серебряная река, бегущая меж плодородных берегов. Кое-где среди деревьев мелькали одеяния прохаживающихся туда-сюда красивых людей. Некоторые из них купались на том самом месте, где я спас Уину, и у меня больно сжалось сердце. И над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, подымались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в подземный мир. Я понял теперь, что таилось под красотой жителей Верхнего Мира. Как радостно они проводили день! Так же радостно, как скот, пасущийся в поле. Подобно скоту, они не знали врагов и ни о чем не заботились. И таков же был их конец.

Я с огорчением думаю, каким кратким был миг жизни человеческого разума. Он сам покончил с собой. Люди поставили перед собой цель достигнуть комфорта и легкости, к тому общественному строю, девизом которого была безопасность и постоянство, и они достигли своей цели… пришли к этой цели в Прошлом. Однажды жизнь и собственность каждого достигли почти абсолютной безопасности. Богатые были уверены в своем богатстве и комфорте, труженики в том, что им обеспечены жизнь и работа. Нет сомнений, что в идеальном мире не было бы проблемы безработицы, не было бы и нерешенных социальных вопросов. А за всем этим последовал великий покой.

Мы не замечаем закона природы, утверждающего, что гибкость ума является наградой за опасности, тревоги и превратности жизни. Животное, находящееся в гармонии со своим окружением – это совершенный механизм. Природа никогда не обращается к разуму, пока срабатывают привычка и инстинкт. Там, где нет перемен и необходимости оных, нет и интеллекта. Только те животные обладают интеллектом, который встречают на своем пути всевозможные опасности, которые вынуждены каждый день в трудах удовлетворять свои нужды.

Как мне кажется, человек Верхнего Мира пришел к своей беспомощной красоте, а человек Подземного Мира – к простой механической работе. Но для идеального общества не хватало одной вещи, даже с его механическим совершенством, – абсолютного постоянства. Видимо, как только запасы Подземного Мира истощились, баланс был нарушен. И вот Мать-Нужда, сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала внизу свою работу. Жители Подземного Мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме, навыков, требовало все же некоторой работы мысли, невольно удерживали в своей озверелой душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная пища пришла к концу, они обратились к тому, чего до сих пор не допускали старые привычки. Вот как все это представилось мне, когда я в последний раз смотрел на мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, быть может, ошибочно, поскольку любому смертному свойственно ошибаться. Это мое мнение, и я делюсь им с вами.

После утомительных волнений и страхов последних дней и несмотря на горе, это место, умиротворяющий вид и теплый солнечный свет были очень приятны. Я смертельно устал, меня клонило ко сну, и, размышляя, я вскоре начал дремать. Поймав себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на дерне, погрузился в долгий освежающий сон.

Я проснулся незадолго до заката. Я чувствовал себя в безопасности и не боялся быть застигнутым врасплох морлоками. Потянувшись, я спустился с холма и пошел в сторону белого Сфинкса. В одной руке я держал лом, а другой рукой играл со спичками в кармане.

А потом стали происходить самые неожиданные вещи. Когда я приблизился к постаменту Сфинкса, то увидел, что бронзовые двери открыты. Они задвинуты в пазы.

Я остановился, не решаясь войти.

Внутри было небольшое помещение, а в нем в углу на возвышении стояла Машина Времени. Рычаги от нее были у меня в кармане. Вот так, после всех приготовлений к осаде Белого Сфинкса меня ожидала покорная сдача. Я отбросил свой лом, почти недовольный тем, что не пришлось им воспользоваться.

Когда я уже наклонился в сторону входа, ко мне в голову пришла внезапная мысль. По крайней мере, на этот раз я разгадал замысел морлоков. Подавляя сильное желание рассмеяться, я шагнул через бронзовый порог к Машине Времени. С удивлением я обнаружил, что она была тщательно смазана и вычищена. Я даже подозревал, что морлоки разбирали ее на части, пытаясь своим слабым умом понять ее предназначение.

Я стоял и рассматривал Машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении к ней, случилось то, чего я и ожидал. Бронзовые панели вдруг скользнули вверх, и с лязгом захлопнулись. Я оказался в темноте… в ловушке. Так думали морлоки. На что я злорадно усмехнулся.

Я уже слышал их хихиканье, пока они подходили ко мне. Сохраняя спокойствие, я попытался зажечь спичку. Мне оставалось только закрепить рычаги и исчезнуть как призрак. Но я упустил из виду одну мелочь. Это были отвратительного вида спички, которые зажигаются только о коробки.

Можете себе представить, куда подевалось мое спокойствие. Маленькие отвратительные хищники уже были рядом. Один коснулся меня. Я стал отбиваться от них рычагами в темноте, карабкаясь в седло машины. Меня схватила одна рука, потом другая. Тогда мне пришлось просто вырывать свои рычаги из их цепких пальцев, и в то же время на ощупь искать штифты, на которых они крепились. Один рычаг морлоки выбили из руки. Когда он выскользнул из пальцев, мне пришлось отбиваться от них головой, пока я в темноте искал рычаг. Я слышал хруст черепов морлоков. Думаю, эта последняя схватка была отчаяннее, чем битва в лесу.

Наконец последний рычаг был установлен на свое место. Облепившие меня руки соскользнули. Мрак вокруг меня исчез. Я оказался в том же туманном свете и шуме, который уже описывал в начале своего рассказа.

XIV

Я уже рассказывал о тех неприятных, даже болезненных ощущениях, что сопровождают путешествие во Времени. А на этот раз я к тому же неправильно уселся в седле, неудобно свесившись набок. Какое-то время я не обращал внимания на то, как раскачивается и вибрирует моя Машина Времени. Когда же я был в состоянии взглянуть на циферблаты, чтобы посмотреть, куда отправился, то снова был поражен. Циферблат отсчитывал дни, тысячи дней, миллионы и миллиарды дней. Оказывается, вместо заднего хода я установил рычаги таким образом, что машина помчалась вперед. Когда я взглянул на показатели, увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, вертелась с быстротой секундной стрелки – я уносился в Будущее.

По мере моего движения вперед, все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид… дрожащая серость становилась все темнее; потом – хотя я все еще летел с умопомрачительной скоростью – началась мерцающая смена ночи и дня, обычно указывавшая на не очень быстрое движение Машины. Это чередование становилось все медленнее и отчетливее. Сначала я очень удивился. День и ночь уже не так быстро сменяли друг друга. Солнце тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока наконец мне не стало казаться, что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые лишь по временам прорывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Красная полоса над горизонтом исчезла; солнце больше не закатывалось, оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна бесследно исчезла. Звезды, медленно описывавшие свои круговые орбиты, превратились из сплошных полосок света в отдельные, ползущие по небу точки. Наконец, незадолго до того, как я остановился, солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения совершенно потухавший. Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный цвет. Из того, что солнце перестало всходить и закатываться, я заключил, что периодическое торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, она была обращена к Солнцу одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Помня свое предыдущее стремительное падение, я с большой осторожностью принялся замедлять движение Машины. Стрелки стали крутиться все медленней и медленней, пока наконец та, что указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала казаться сплошным кругом. Я еще замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться очертания пустынного берега.

Я очень мягко остановился и, оставаясь в Машине Времени, огляделся. Небо больше не было голубым. На северо-востоке оно стало чернильно-черным, и из черноты ярко и уверенно сияли бледно-белые звезды. Над головой небо выглядело темно-красным и беззвездным, а к юго-востоку становилось все ярче до пурпурно алого, где, разделенный линией горизонта, застыл огромный красный диск солнца. Меня окружали темно-коричневые скалы, и поначалу из следов живой природы я разглядел только буйную зеленую растительность, которая покрывала каждый выступ их юго-восточных склонов. Она была такой же густой и зеленой, как лесной мох или лишайник, который можно увидеть в пещерах: растения, которые любят жизнь в вечных сумерках.

Машина стояла на отлогом берегу. Море простиралось далеко на юго-запад, прямо до резкой линии горизонта посреди яркого неба. Не было ни прибоя, ни волн, ни малейшего дуновения ветерка. Только маслянистая зыбь, как нежное дыхание, слегка поднималась и опускалась, показывая, что в вечном море по-прежнему течет и продолжается жизнь. Вдоль линии, где вода отступала, был толстый налет соли – красноватого цвета, как и небо. Я почувствовал, что голова словно налита свинцом, и я заметил, что дыхание мое участилось. Это напомнило мне мою единственную попытку восхождения в горы, и я понял, что воздух стал более разреженным, чем прежде.

Вдалеке, на пустынном склоне, я услышал пронзительный крик и увидел, как огромная белая бабочка, неровно кружась, поднялась высоко в небо и, сделав несколько кругов, исчезла за низкими холмами. Ее крик был так мрачен, что я поежился и нашел в себе силы более уверенно сесть в седло. Оглядевшись снова, я вдруг увидел, как то, что я принимал за красноватую скалу, стало медленно приближаться ко мне. Это было чудовищное существо, похожее на краба. Можете ли вы представить себе краба, величиной вот с этот стол, с множеством ног, шевелящихся медленно и неуверенно, его большие покачивающиеся клешни, с длинными, как хлысты, щупальцами и выпуклыми глазами, сверкающими по обе стороны отливающего металлом лба! Спина его была вся в отвратительных буграх и выступах, местами покрытая зеленоватым налетом. Я видел, как шевелились и дрожали многочисленные щупальца у его рта.

Пока я смотрел на это подползающее ко мне чудовище, я ощутил щекочущее прикосновение к своей щеке, будто муха ползала там. Я попытался согнать ее, но в то же мгновение ощущение вернулось, и почти сразу я почувствовал подобное прикосновение к своему уху. Я отмахнулся и поймал что-то похожее на нить. Она быстро выдернулась у меня из рук. С чувством подкатившей тошноты я повернулся и увидел, что это было щупальце другого монстра-краба, который стоял прямо позади меня. Его свирепые глаза вращались, рот был разинут в предвкушении добычи, огромные, неуклюжие клешни, покрытые слизью водорослей, нацелились прямо на меня! В одно мгновение я схватился за рычаг, и между мной и чудовищами сразу же легло расстояние целого месяца. Но я по-прежнему находился на том же берегу и, как только остановился, снова увидел тех же самых чудовищ. Они десятками ползали взад и вперед под мрачным небом, среди скользкой зелени мхов и лишайников.

Не могу вам передать то ощущение страшного запустения, которое царило в мире. На востоке небо багровое, на севере – чернота, мертвое соленое море, каменистый берег кишит медленно ползающими монстрами, из растительности видны только ядовито-зеленые лишайники, разреженный воздух, который вредит легким: все вместе производило удручающее впечатление. Я переместился еще на сто лет вперед. Там было все то же красное солнце – чуть больше и тусклее, то же умирающее море, тот же прохладный воздух и та же толпа наземных ракообразных, ползающих среди зеленых мхов и красных скал. А на западе, в небе, я увидел бледный серп, словно зарождалась огромная луна.

Так я продолжал перемещаться во Времени скачками, должно быть, в тысячу лет, заинтересованный тайной судьбы Земли, со странным увлечением наблюдая, как все увеличивается в размерах и тускнеет солнце на западе, как угасает жизнь на Земле. Наконец, больше чем через тридцать миллионов лет, огромный раскаленный купол солнца заслонил собой почти десятую часть мрачного неба. Когда я остановился еще раз, ползающие крабы исчезли, теперь красный берег казался безжизненным, кое-где покрытый мертвенно-бледными мхами и лишайниками, с редкими вкраплениями чего-то белого. Ужасный холод окружал меня. Редкие белые хлопья медленно падали на землю. На северо-востоке под звездами, усеивавшими траурное небо, блестел снег и высились волнистые вершины красновато-белых гор. Прибрежная полоса моря была скована льдом, и огромные ледяные глыбы уносились на простор; однако большая часть соленого океана, кровавая от лучей негаснущего заката, еще не замерзла.

Я огляделся, пытаясь увидеть каких-нибудь животных. Смутное опасение все еще удерживало меня в седле Машины. Но ни в небе, ни на море, ни на земле не было признаков жизни. Лишь зеленые водоросли на скалах свидетельствовали, что жизнь еще не совсем угасла. Море далеко отступило от прежних берегов, обнажив песчаное дно. Мне показалось, что на отмели что-то движется, но когда я вгляделся пристальнее, то не увидел никакого движения; я решил, что зрение обмануло меня и это был просто черный камень. На небе горели необычайно яркие звезды, и мне казалось, что они почти перестали мерцать.

Вдруг я заметил, что диск солнца на западе изменился: на нем появилась какая-то вогнутость, впадина. Я стал наблюдать за ее ростом. С минуту я в ужасе смотрел, как эта темнота наползает на солнце, а потом понял, что это начиналось затмение. Может быть, Луна или Меркурий проходили перед его диском. Естественно, прежде всего я подумал о Луне, но через некоторое время склонился к выводу, и я это действительно видел, что одна из планет солнечной системы прошла очень близко к Земле.

Тьма стремительно нарастала, с востока порывами задул холодный ветер, в воздухе гуще закружились снежные хлопья. С моря до меня донеслись всплески волн. Но кроме этих мертвенных звуков в мире царила тишина. Тишина? Нет, невозможно описать это жуткое безмолвие. Все звуки жизни, блеяние овец, голоса птиц, жужжание насекомых, все то движение и суета, которые нас окружают, – все это отошло в прошлое. По мере того как мрак сгущался, снег падал все чаще, белые хлопья плясали у меня перед глазами, мороз усиливался. Одна за другой погружались в темноту белые вершины далеких гор. Ветер перешел в настоящий ураган. Черная тень ползла на меня. Через мгновение на небе остались одни только бледные звезды. Кругом была непроглядная тьма. Небо стало совершенно черным.

Ужас этой всепоглощающей тьмы охватил меня. Холод, пронизывающий до мозга костей, и боль, которую я ощущал при дыхании, стали невыносимыми. Меня трясло, я чувствовал ужасную тошноту. Затем, словно раскаленная дуга, в небе появился краешек солнца. Потом, подобно раскаленной дуге, на небе снова появилось солнце. Я слез с Машины, чтобы немного прийти в себя. Голова у меня кружилась, и не было сил даже подумать об обратном путешествии. Измученный и растерянный, я вдруг снова увидел на отмели, на фоне красноватой морской воды, какое-то движение. Теперь сомневаться уже не приходилось. Это было нечто круглое, величиною с футбольный мяч, а может быть, и больше, и с него свисали длинные щупальца; мяч этот казался черным на колыхавшейся кроваво-красной воде, и передвигался он резкими скачками. Я почувствовал, что начинаю терять сознание. Но ужас при мысли, что я могу беспомощно упасть на землю в этой далекой и страшной полутьме, заставил меня снова взобраться на седло.

XV

И вот я отправился назад. Долгое время лежал без сознания на своей Машине. Возобновилась мерцающая череда дней и ночей, солнце снова стало золотым, небо голубым. Я мог дышать легко и свободно. Быстро менялись контуры земной поверхности, стрелки на циферблатах закрутились в обратную сторону. Наконец я опять увидел нечеткие тени домов, свидетельство загнивающего человечества. Они тоже изменялись и проходили, на смену им приходили другие. Когда стрелка, отсчитывающая миллионы дней, вернулась к нулю, я замедлил ход. Я стал узнавать до боли знакомую архитектуру наших домов. Стрелка, отсчитывающая тысячи дней, побежала обратно к отправной точке, ночь и день сменялись все медленнее. Затем вокруг меня появились прежние стены лаборатории. Очень аккуратно я замедлил движение вниз.

Мне пришлось наблюдать странное явление. Я уже говорил вам, что, когда я отправился в путь и еще не развил большой скорости, через комнату промчалась миссис Уотчет, двигаясь, как мне показалось, с быстротой ракеты. Когда же я возвратился, то снова миновал ту минуту, в которую она проходила по лаборатории. Но теперь каждое ее движение казалось мне обратным. Сначала открылась вторая дверь в дальнем конце комнаты, потом, пятясь, появилась миссис Уотчет и исчезла за той дверью, в которую прежде вошла. Незадолго перед этим мне показалось, что я вижу Хилльера, но он мелькнул мгновенно, как вспышка.

Я остановил машину и снова увидел свою старую знакомую лабораторию, свои инструменты, свои приборы такими же, как я их оставил. Крайне неуверенно я слез с машины, и опустился на скамейку. Несколько минут меня била дрожь. Затем я успокоился. Вокруг была моя старая мастерская, такая же, как до моего путешествия. Быть может, я спал и все это мне приснилось?

И все же нет! В свое путешествие я отправился с юго-восточного угла лаборатории. А вернулся в северо-западный, напротив той стены, где вы видели машину. Точно такое же расстояние было от маленькой лужайки до пьедестала белого Сфинкса, в котором морлоки спрятали мою Машину.

Наконец я встал и прошел сюда через коридор, хромая, потому что пятка моя еще болела. Я был весь перепачкан грязью. На столе у двери я увидел номер «Пэл-мэлл гэзетт». Она была сегодняшняя. Взглянув на часы, я увидел, что было около восьми. До меня донеслись ваши голоса и звон тарелок. Я не сразу решился войти: настолько я был слаб и утомлен! Но почувствовав приятный запах еды, я нашел в себе силы открыть дверь. Остальное вы знаете. Я умылся, пообедал и вот теперь рассказываю вам свою историю.

XVI

– Я знаю, – сказал он, помолчав, – что для вас все это выглядит совершенно невероятным. Для меня же невероятным кажется только одно, что я здесь сегодня, в этой старой, давно знакомой комнате, глядя в ваши дружеские лица, рассказываю вам о своих приключениях.

Он посмотрел на Доктора.

– Нет, я даже не надеюсь, что вы поверите мне. Примите мой рассказ за ложь или… за пророчество. Считайте, что я видел это во сне, у себя в лаборатории. Представьте себе, что я раздумывал о грядущих судьбах человечества и придумал эту сказку. Отнеситесь к моим уверениям в ее достоверности как к простой уловке, к желанию придать ей побольше интереса. Но, относясь ко всему этому как к выдумке, что вы скажете?

Он вынул трубку и стал, по старой привычке, нервно ею выстукивать по прутьям решетки. Воцарилась тишина. Потом заскрипели стулья, а обувь зашаркала по ковру. Я отвел глаза от лица Путешественника во Времени и взглянул на его слушателей. Все они сидели в тени, и блики от огня в камине скользили по их лицам. Доктор пристально вгляделся в лицо рассказчика. Редактор, закурив шестую сигару, уставился на ее кончик. Журналист вертел в руках часы. Остальные, насколько помню, сидели неподвижно.

Редактор со вздохом встал.

– Как жаль, что вы не писатель! – сказал он, положив свою руку на плечо Путешественника во Времени.

– Вы не верите этому?

– Ну, знаете…

– Я так и думал.

Путешественник во Времени повернулся к нам.

– Где спички? – спросил он.

Он зажег одну и, пыхтя своей трубкой, бросил:

– Сказать по правде… я и сам с трудом в это верю…. И все же…

Взгляд его с немым запросом остановился на увядших белых цветах, лежавших на маленьком столике. Потом он повернул руку, в которой была трубка, и я увидел, что он смотрит на какие-то еще не зарубцевавшиеся шрамы на костяшках пальцев.

Доктор встал, подошел к лампе и принялся рассматривать цветы.

– Какие странные у них пестики, – сказал он.

Психолог наклонился вперед и протянул руку за одним из цветков.

– Ручаюсь головой, что уже четверть первого, – сказал Журналист. – Как же мы доберемся до дому?

– На вокзале много кэбов, – сказал Психолог.

– Любопытная вещь, – сказал Доктор. – Я не могу определить вид этих цветов. Не позволите ли мне взять их с собою?

На лице Путешественника во Времени мелькнула нерешительность.

– Конечно, нет, – сказал он.

– Серьезно, откуда вы их взяли? – спросил Доктор.

Путешественник во Времени приложил руку ко лбу. Он имел вид человека, который старается собрать разбегающиеся мысли.

– Их положила мне в карман Уина, когда я путешествовал во Времени.