Одним ангелом меньше

Женщина закивала головой.

— Мы вас пригласим через полчасика. — И он начал открывать один за другим три хитроумных замка.

В квартире царили прямо-таки хирургическая чистота и казенный неуют. Ковры, мебель, обои — все было по высшему разряду, явно из самых дорогих салонов, но вместе производило какое-то унылое впечатление. Иван невольно вспомнил свою катастрофически тесную, как они с Галей называли, «малолитражку». Там вещи, хотя их было не так уж и много, не найдя приюта в шкафах и на полках, попадались в самых неожиданных местах: не влезшая в узкий гардероб одежда висела на спинках стульев, а книги падали с переполненных полок. Их квартира была захламленной, но живой и теплой.

— А дамочка жила богато, — присвистнул участковый, увидев содержимое черепаховой шкатулки с украшениями.

Среди колец, сережек и браслетов притаился маленький ключик. Иван огляделся по сторонам, подергал ящики антикварного бюро из темного дуба. Верхний оказался заперт. Ключик легко вошел в замок. Здесь лежали несколько пачек пятисотенных, пачка долларов, какие-то документы. Сева открыл маленький шкафчик в прихожей, где летом, видимо, хранились в чехлах пальто и шубы, и вдруг ошеломленно замер.

На вешалке висело снежно-белое в кремовых кружевах свадебное платье, с полки свисала короткая фата. Внизу стояли белые туфли на высоком каблуке.

— Это что же, она, выходит, невеста была? — дрожащим голосом спросила женщина-понятая. — А жених-то, бедный, ничего не знает. Вот горе-то, горе!

— Это что, — сказал, выходя из ванной, Чешенко. — Сюда гляньте!

На его ладони лежала узкая бумажная полоска, дважды перечеркнутая красным.

— Тест на беременность, результат положительный. Нашел в стаканчике для мусора. Надо эксперту срочно сообщить.

Понятые, подписав протокол, вышли, а участковый позвал соседку. Она прошла на кухню, с любопытством озираясь по сторонам.

— Присядьте, Зинаида Павловна, — Чешенко кивнул на табуретку у стола. — Я следователь, зовут меня Чешенко Юрий Федорович. Мы с коллегами пока будем заниматься делом об убийстве вашей соседки Колычевой.

Иван молча поглядывал в окно, Сева подпирал спиной холодильник. Чешенко, похоже, был из тех, которые держат оперативников за подсобных рабочих. Это Ивану не слишком нравилось, хотя обратный вариант — когда следователь только подписывает повестки — был, по его мнению, гораздо хуже.

— Зинаида Павловна, вы бывали здесь раньше? — спросил следователь.

— Да, конечно.

— Можете посмотреть и сказать, все ли здесь так, как было? Или что-то изменилось?

Соседка смутилась.

— Знаете, я была здесь один раз всего, когда Маринка только переехала, десять лет назад. Тут и мебели-то не было еще, — женщина вздохнула и поправила волосы. — Мы с Белкиными, соседями старыми, ладно жили. Мой муж-покойник с самим дружил, в гости друг к другу ходили. Потом сын ихний женился, вот они и разменялись, чтобы поврозь жить. Сами знаете, со снохой вместе непросто…

— И что Марина? — нетерпеливо перебил ее излияния Чешенко.

— Маринка-то? Да что! Въехала она — я к ней, запросто, по-соседски. Может, помочь что нужно. Ну и вообще, рядом ведь жить. А она, — Зинаида Павловна сморщила нос и задрала к потолку: — «Нет, извините, ничего не надо, простите, я сейчас занята». Ну, я к ней больше и не ходила. Чего ходить-то, если не зовут?

— А она к вам?

— Да за все годы раза два всего, то ли спички попросить, то ли соль — не помню.

— А с другими соседями Марина общалась? В тридцать седьмой вроде нет никого сейчас? — наконец вступил в разговор молчавший до сих пор Сева. Иван заметил, что Чешенко поморщился.

— Точно, точно, нет. Там никто не живет. Хозяева-то за границей, сдают квартиру, жильцы все время меняются. Только последние месяца два никто не жил.

Иван слушал и автоматически рисовал в блокноте рожицы. Записывать пока было нечего.

— Зинаида Павловна, а Марина ничего о себе не рассказывала? Где работает, например? Или, может, вы от кого-то еще знаете?

— Работает? Да, работает она… Лет пять вообще дома сидела. Я, говорит, на дому работаю, по договору. «По договору», как же! Кобели к ней со всего города каждый день приезжали. Возились так, что у меня картина со стены чуть не падала. Вот по какому договору! А потом и правда куда-то пристроилась, видать. Уходила каждый день утром, приходила вечером. Но вот куда — не знаю, — соседка пожевала губами. — Не спросишь ведь. Дурно, конечно, так о покойнице, но нехорошая она была женщина.

— Почему?

— Ну, такая вся… Идет, нос задрав, прошипит сквозь зубы «дрась» — как плюнет, уж молчала бы лучше совсем. А то кот бродячий повадился на половике ее спать, под дверью. Так она его ногой, ногой да губы кривит…

— Извините, Зинаида Павловна, мы у Марины в шкафу свадебное платье нашли. Похоже, она замуж собиралась?

— Маринка — замуж?! Вот никогда бы не подумала, — соседка даже привстала со стула. — Она… Ну как вам сказать? Вот дочка моя, красивая, не хуже Маринки, замуж в восемнадцать выскочила. Живут с мужем в Туле, внучаток у меня двое, — голос женщины потеплел, — привозят ко мне погостить… А эта… Пустоцвет. Зачем ей семья? Ну разве что богатый он очень?

— Он? Вы его видели? — насторожился Чешенко.

— Ну, с полгода где-то ходит один. Другие-то как-то вдруг пропали, перестали ходить. А этот… Новый русский такой. Может, он и есть?

— А описать можете?

— Ну… Обычный. Возраст — ну как вот он, — она показала на Ивана. — И фигура тоже. Только тот пониже немного.

Иван стал делать в блокноте пометки: «30–35 лет, среднего роста, худощавый, темные волосы, черное длинное пальто».

— А, еще как-то видела, они из машины вылезали вдвоем, черная такая, красивая.

— Марку не помните?

— Да что вы, я в них ничего не понимаю. Но вроде не наша.

Зинаиде Павловне задали еще несколько вопросов и отпустили. Иван снова подошел к окну и стал смотреть на голые мокрые деревья в парке. Зеленовато-серые ветки тополей казались жадными костлявыми руками, которые в бессильной злобе тянулись к хмурому небу. Мысли, которые крутились в голове, были под стать небу: такие же хмурые. А с чего веселиться-то? Убийство, а не цирк-шапито. И не важно, что в их работе это повседневность. Каждый раз, выезжая на место преступления, Иван испытывал ярость и… отчаяние, особенно если жертвой были ребенок, старик или женщина. Но очень скоро все эти чувства превращались в сосредоточенность, охотничий азарт и желание непременно найти виновного. Другие говорили: на наш век работы хватит, все равно всех не переловишь, но Иван, подобно Глебу Жеглову, был уверен: преступник должен сидеть в тюрьме — и старался сделать все от него зависящее, чтобы так и было.

— Ничего пока не танцует, — сказал он, повернувшись к Чешенко. — Свадебное платье, тест да новый русский в черной иномарке — вот и все зацепки. А может, ее вообще маньяк какой-нибудь сделал? Вот и Семеныч сказал, что псих.

Следователь дернул плечом, словно крылом махнул, и протянул Ивану записную книжку в зеленой обложке. Книжка эта оказалась достаточно интересной. Женских имен в ней было всего несколько, остальные — мужские.

«Может, действительно проститутка? — подумал Иван. — Хотя клиенты таким дамочкам редко дают свои телефоны. Да, тут работы не на один день».

— Иван Николаевич, давайте прямо сейчас позвоним женщинам, а с мужчинами пусть потом Всеволод работает, — непререкаемым тоном спустил директиву Чешенко.

Ивану он нравился все меньше и меньше — высокий, сухощавый, с проседью в негустых волосах. Лицо жесткое и непроницаемое. Тонкие губы недовольно кривятся и то и дело исчезают совсем, поджатые в тонкую линию. Похож на зануду бухгалтера. Нет, на зануду главного бухгалтера.

«Придется потерпеть. Ну ничего, это ненадолго. Сменится с дежурства и передаст в производство кому-нибудь». Первый женский телефон принадлежал некой Алле Валентиновне, которая оказалась гинекологом и была в отпуске. У Кати никто не брал трубку. Потом выяснилось, что Наташа — это парикмахер и о Марине она ничего сказать не может, кроме того, что она ее постоянная и довольно щедрая клиентка. Последней была Оля, в скобках «Астроэкспо».

— Марина Колычева? — переспросил взволнованный женский голос. — Да, она у нас работает. Только почему-то ее нет до сих пор. Я ей звонила домой — никто не берет трубку, и сотовый тоже не отвечает. А она сегодня обязательно должна была быть, потому что…

— Девушка, извините, — перебил ее Иван, — но Марина погибла. Я из милиции. Вы мне расскажите, как к вам добраться, скоро наш сотрудник подъедет.

Записав адрес, он повесил трубку, позвал Севу и участкового, увлеченно листавших номера «Плейбоя», и вместе с ними и следователем вышел из квартиры.

Стряхивая с зонта воду, Иван вошел в кабинет. Раньше они обитали здесь вдвоем: он и его давний друг и соратник капитан Леша Зотов. Тогда их кабинет был прямо-таки роскошным просторным офисом. А теперь к ним подселили Костика, и стало как-то тесновато. Столы стояли впритык друг к другу, шкаф открывался только при условии, что Иван отодвинет свой стул, а с диванчиком, на котором так сладко дремалось во время дежурств, и вовсе пришлось распрощаться.

Зотов сначала был резко против подобного уплотнения, но после того, как Костя вымолил у Боброва компьютер, древний, как динозавр, и постоянно глючивший, подобрел. Компьютер за неимением другого места поставили на его стол, и теперь Алексей все свободное время проводил за всевозможными, по мнению Ивана, совершенно дурацкими играми. Вот и сейчас он увлеченно играл в разноцветный «Тетрис». Костик тем временем наворачивал из банки трехминутную лапшу. На этикетке была изображена омерзительная амеба, а ниже значилось: «Пикантная лапша с конченым мясом».

— Разрешите доложить, товарищ майор, приказ товарища следователя выполнен: не знаю, куда схожено, не знаю, что принесено, — промычал он сквозь ком лапши. — Значит, так, Вань. — Костя наконец справился с «деликатесом» и заговорил по-человечески. — Прописана Колычева в квартире одна, с девяносто первого года. Это из паспортного стола. Потом поехал туда, где она раньше жила, — на Садовую. Там девчонки за шоколадку — кстати, с тебя пять рублей — порылись в домовых книгах. — Костя умолк, выскребая из банки остатки лапши. — Между прочим, влипли мы с тобой по-крупному, потому что Чешенко сам дело вести будет, так уж ему попало. Зотыч, будь дружком, воткни кипятильник.

Леша нажал «паузу» и смурно поинтересовался, в какое именно место предпочтительней воткнуть кипятильник, надо ли его предварительно включить и давно ли Костя Малинин стал мазохистом.

— Ладно вам, юмористы! — Иван сам опустил кипятильник в двухлитровую банку с водой и вытащил из шкафчика кофе и сахар. — Пять рублей стребуй с Чешенко. А лучше все десять. И вообще, мне эта петрушка не нравится. Что нам, делать больше нечего? Мы кураторы, а не мальчики на побегушках. Так что там, в домовых книгах?

— В книгах, в книгах… Пылища там такая, просто ужас! А девушка наша до своих десяти лет жила с родителями, Сергеем Анатольевичем и Марией Григорьевной, которые были выписаны в связи со смертью.

— И это все? Знаю я уже про родителей, нашли в квартире свидетельства о смерти.

— Одна из девчонок посоветовала зайти к соседке Колычевых, та, дескать, там живет с сорок какого-то года и должна их помнить.

— Ну и?..

— Ну и вот. Ирина Андреевна, милейшая старушка. Плакала, когда узнала, что Марина умерла, спрашивала, когда похороны. А в общем-то, Вань, ничего экстраординарного я не узнал. Родители Колычевой погибли в автокатастрофе. Ее забрала сестра отца, Антонина Колычева. Квартиру на Садовой сдавали, а жили на Обводном. В восемьдесят девятом тетка умерла. Марина приезжала на Садовую, заходила к соседке, сказала, что жить в своей квартире не будет, поменяет на другую. — Костя разлил закипевшую воду в три чашки. — Налетай! Кстати, я проверил по базе данных, ни у нас, ни у соседей Колычева нигде не проходила. Это все. А у вас?

— А у нас подбили глаз! — Иван начал рассказывать об осмотре квартиры, о разговоре с соседкой и о телефонных звонках. — И вот еще что. Ребята быстренько по квартирам еще раз пробежали, где был кто-нибудь. Иномарку черную соседи видели. Фишка в том, что машины во дворе ставят, но там, где просто так никто не ходит. Проход во двор — под аркой и в сторону, мимо помойки. Вот никто подробностей и не разглядел. Только один мужичок — он тоже там тачку держит — говорит, вроде «Сааб», а в номере есть семерка.

На какое-то время воцарилось молчание. За окном монотонно шумел дождь. На тротуарах раскинулись моря, под которыми коварно блестел грязный лед. Люди передвигались медленно, балансируя, будто канатоходцы.

«Скорее бы весна, — подумал Иван. — Если этот кошмар замерзнет, — а он замерзнет! — летать будем… Как бабушка говорила: летел как ангел, упал как черт».

— Слушай, Лешик, — Костя помешал на дне чашки нерастаявший сахар, — а чего это ты сидишь, кубики гоняешь? Работы нет, что ли?

Зотов положил рыжую лохматую башку на стол и расплылся в улыбке. Посветлевшие за зиму веснушки ярче проступили на широких скулах. Ярко-голубые глаза сияли неземным блаженством.

— Имею право! Мы сегодня своих педералов закрыли и спихнули в архив. Думаю, это надо обмыть! Вы как?

Иван едва сдержал улыбку.

— Я бы с удовольствием, но Галка меня слопает с тапочками. У меня же сегодня отгул. Я ей шкаф обещал починить. И потом. Кость, это Лешик у нас именинник, а нам — пахать и пахать. Дружно плюем на Кузнецовскую, пусть сами ковыряются. У нас снайпер Паша плачет, на нары просится, а мы ему никак помочь не можем. Давай-ка ноги в руки — и в Купчино. Поговори еще раз с той девчонкой, которая его не узнала. Мне кажется, она врет. Может, боится.

— Имей совесть, я только вошел, — возмутился Костя. — Дай хоть кофе допить. А ты, Леха, рассказывай, как дошел до жизни такой?

Алексей откинулся на стуле, зажмурился и потянулся. Ивану он напоминал огромного мохнатого кота. Обычно Зотов казался сонно-ленивым и неповоротливым, но как дремлющий на солнце кот может в одну секунду вскочить, выгнуть спину и выпустить когти, так и Алексей мог мгновенно преобразиться, став сосредоточенным, жестким и стремительным. Сейчас он был котом вполне мирным и домашним.

— Да так вот, — промурлыкал Зотов вполголоса. — Строили мы строили — и наконец построили.

История с «педералами», кстати, тоже «подкидыш», стала притчей во языцех всей управы. Началось с того, что одно лицо с нетрадиционной ориентацией бросило другое такое же лицо. Брошенный написал трогательное письмо и повесился. Все бы ничего, дело хозяйское, но самоубивец был известным поэтом, а его неверный дружок — не менее известным музыкантом. Дело обрастало немыслимой кучей пикантных деталей, грязного белья, всевозможных домыслов и слухов. Им заинтересовались наверху и даже в министерстве. Стаей налетели газетчики. То, что по-хорошему надо было сразу закрыть за отсутствием состава преступления, превратилось в громкий скандал сначала об убийстве с инсценировкой, потом о доведении до самоубийства. Несчастный музыкант уже сам готов был наложить на себя руки. А Леша со следователем — составить ему компанию, потому что все это напоминало театр абсурда. Постороннему человеку было элементарно не понять: Ржевский, а в чем соль?

— И что сказал ваш гомик, когда ему зачитали постановление о прекращении дела? — поинтересовался Малинин.

— А что он мог сказать? Поклялся на Уголовном кодексе, что отныне будет решать свои гормональные проблемы подростковым способом.

Костя фыркнул и вылил остатки кофе на брюки.

— Ну вот, кофе кончился, так что вперед! — невинным тоном заметил Иван.

Наградив его убийственным взглядом, подмокший Костя нацепил пальто, но выйти не успел — зазвонил телефон.

Поговорив, Иван бросил на Костю взгляд, полный сострадания.

— Вот так, Костик, продал нас Бобер нижестоящим. Как рабов. Если это называется «курировать», то извиняйте.

— Не понял, — Костя сделал круглые глаза.

— Мы с тобой, дорогой, выполняем все указания товарища Чешенко. Это, кстати, он звонил. Похоже, Севы ему мало. Тебе надлежит съездить в это самое «Астроэкспо», на Софийскую. Как раз по пути.

Наградив Ивана еще более убийственным взглядом, Костя наконец вышел.

— Звони, если что! — крикнул Иван ему вслед.

Леша снова запустил «Тетрис», а Иван положил перед собой лист бумаги.

Да, делать нам больше нечего. Подарочек! Своих трупов мало, будем еще с чужими возиться. Но Бобер полагает, что дело может стать нашим, а у него на такие фантики нюх. Значит, придется думать, откуда ноги растут. Что мы имеем? Есть ли у вас план, мистер Фикс? «Нет, мистер Фикс, плана нет, только героин», — вспомнилась приговорка из детства — тогда по телевизору показывали классный австралийский мультик «Вокруг света за восемьдесят дней».

Поставив на листке цифру 1, Иван задумался.

Прошлое, прошлое… Допустим, она действительно профессионалка, что отсюда? Пока ничего. Пока вообще ничего, от чего можно плясать. Подождем, что Костик в клювике принесет.

Покусывая ручку, он записал следующее:

«1. Прошлое. Обводный (?). Проституция (?).

2. Работа — «Астроэкспо». Костя.

3. Записная книжка. Созвониться с Севой.

4. Свадебное платье — загсы и дворцы. Жених (?).

5. Новый русский на черном «Саабе». «7» в номере (?). ГИБДД (?).

6. Криминал (?)».

Сплошные вопросы. Подумав, он дописал все-таки еще один пункт: «7. Маньяк (?)». Надо бы проверить, не было ли чего-нибудь похожего.

Иван встал из-за стола, подошел к зеркалу, причесал коротко подстриженные темные волосы, постоял немного, критически себя разглядывая.

Да, залысины становятся все больше и больше. И седина кое-где пробивается. Возраст Христа как-никак, а все кажется, что мальчик еще, не напрыгался, не набегался, в войнушку не наигрался.

Иван Логунов обладал той среднестатистической внешностью, которая не бросается в глаза и не запоминается, что при его профессии скорее было плюсом, чем минусом. Познакомившись, при следующей встрече люди его обычно не узнавали. Вообще-то он был достаточно привлекателен, но, чтобы заметить это, следовало внимательно к нему присмотреться. Особенно хороши были глаза: большие, глубоко посаженные, они меняли цвет от бархатистого темно-серого до жесткого прозрачно-стального. Чуть впалые щеки и твердый подбородок, к счастью, не дотягивающий до квадратной голливудской челюсти, всегда были чисто выбриты. Когда-то Иван пытался отпустить бородку и усы, но вовремя понял, что хорошая борода требует ухода и мороки с ней гораздо больше, чем с каждодневным бритьем. Стригся он коротко — иначе мягкие волосы начинали как-то по-ухарски завиваться и Иван казался себе приказчиком из мелочной лавки. Худощавый, крепкий, подтянутый, чуть выше среднего роста — таким, как он, идет форма. Но форму Иван носил редко, благо нужды особой не было. Одевался он обычно неброско, предпочитая серый и черный цвета, хотя любил хорошие вещи, да и Галя, работавшая закройщицей в дорогом мужском ателье, не раз предлагала сшить ему что-нибудь «эдакое». Но Иван считал, что в его работе буржуинский прикид может сыграть негативную роль, мало ли какие ситуации случаются.

Будучи человеком достаточно умным, Иван понимал, что горе на самом деле идет не от ума, а от того, что этот самый ум неправильно и не к месту применяется. Поэтому с юных лет старался вести себя так, чтобы ни одному человеку не показалось, что его, Ивана, становится слишком много — как его недостатков, так и достоинств. На самом деле это было непросто: знать, когда надо вовремя уйти, когда промолчать. Но выбранная линия поведения давала отменные плоды: Ивана любили и уважали, с ним советовались и плакались ему в жилетку, не опасаясь, что он поймет превратно, и не стыдясь своих признаний в дальнейшем.

Что касается женщин… Когда-то их было много. Даже слишком, наверно, много. Конечно, те из них, которые привыкли хватать лежащее на поверхности, окидывали Ивана равнодушным взглядом и уходили к другим мужчинам, более ярким и напористым. Зато те, у кого хватало сообразительности и терпения подождать и понаблюдать, всегда бывали вознаграждены. Мягкое, спокойное обаяние действовало неспешно, но затягивало как в омут — заливало, топило, кружило в водоворотах. Его отношения с дамами всегда были солнечными, теплыми — и заканчивались обычно тоже светло, без слез и обид. Женщины оставались ему благодарны.