Одним ангелом меньше

Но в ухо уже бились короткие гудки. Марина медленно повесила трубку; достала платок и аккуратно промокнула выступившие слезы. Кажется, она слишком долго занимала телефон.

Второй день я хожу по улицам и вглядываюсь в лица встречных женщин. Их лица — молодые и старые, красивые и не очень, умные и откровенно глупые, веселые и печальные… Но ни разу не дрогнуло ничто в глубинах моего сознания, не вызвало дорогие и мучительные воспоминания. Там только боль — тупая и беспощадная, только чернота, которая плещется совсем рядом. Я знаю, что может меня спасти. Мне необходимо найти Ее. И я найду. Непременно найду.

Второй день я езжу в трамваях и в автобусах, захожу в магазины, спускаюсь в метро. Я не замечаю, куда иду, куда еду — все это проходит мимо сознания, которое захлестывает черная мгла. Ее миазмы — холодные, зловонные — подступают, как тошнота. Они поднимаются все выше и выше, к горлу, где бьется в артериях алая кровь, бьется, умоляет о жизни, о спасении, о прощении.

Лица! Тысячи женских лиц!.. Время уходит. Еще немного — и я провалюсь в черную бездну. Она поглотит меня. Я буду падать в нее бесконечно, мечтая достигнуть дна и умереть. Но этого не случится. Я стану кричать, но никто не услышит, зажму уши, закрою глаза, — но все равно буду слышать голос, видеть усмешку Ее презрительно изогнутых губ. Потому что в этой черной бездне живет Ее тень. Она и сейчас смотрит на меня. Она совсем близко, у меня за спиной. И я смотрю только вперед, только на лица встречных женщин, чтобы, обернувшись, не встретиться с Ней взглядом.

Опять метро. Какая же это станция? Не могу понять, не могу вспомнить. Не узнаю с детства знакомых улиц. Я как будто в чужом городе. В чужой стране. На другой планете. Захожу в вестибюль. Вечер, люди едут с работы. Я останавливаюсь и всматриваюсь в их лица. Бесконечная лента эскалатора, бесконечная лента человеческих лиц, сливающихся в одно пятно.

Когда-то в юности это было моей любимой игрой: спускаясь или поднимаясь, вглядываться в лица встречных, в их глаза — равнодушные или такие же, как у меня, с интересом рассматривающие людей напротив. Мы встретились взглядом, установили контакт — кто ты? — и через секунду разошлись навсегда. Эта мимолетная, мгновенная близость необыкновенно волновала меня, будила воображение, заставляла придумывать невероятные истории о моих визави.

Но сейчас мне не до игры. Я закрываю глаза ладонью — они так устали, что уже не в состоянии воспринимать что-либо. Надо отдохнуть, хотя бы несколько минут. Поворачиваюсь и иду к выходу. Останавливаюсь у автоматов. По телефону разговаривает женщина. Голос ее звенит от едва сдерживаемых слез. Красивая песцовая шубка, высокие замшевые сапоги, дорогая сумочка. Кольца на ухоженных тонких пальцах. Странно, что ей понадобился таксофон, обычно у таких всегда при себе сотовый.

Женщина стоит ко мне спиной. Вот она чуть повернулась, поправила выбившуюся из-под шапочки прядь светлых волос, блеснул в мочке уха маленький бриллиантик. От волнения она говорит все громче и громче: «Ну что, что я могла тебе сказать?.. Андрей, я умоляю тебя…»

Но неведомый Андрей, похоже, ее уже не услышал. Женщина медленно повесила трубку на рычаг, достала из кармана платочек, что-то сделала со своим лицом и повернулась ко мне:

— Извините, что так долго.

Наверно, ей лет тридцать, вряд ли больше. Светлые волосы над высоким чистым лбом. Лицо гладкое, ухоженное, с ярким вечерним макияжем. Темно-серые глаза, легкая краснота проступает сквозь блестки теней на веках. Длинные стрелки ресниц, склеившихся от слез. Красные пятна на высоких породистых скулах. Точеный нос. Подрагивающие полные губы, подкрашенные вишневой помадой. Россыпь мелких родинок на длинной стройной шее. Голубая жилка лихорадочно бьется — как сердечко пойманного птенца.

И чернота отступила. Как будто время потекло по-иному после того, как женщина повернулась в мою сторону.

Она посмотрела на меня удивленно и вышла на улицу. Оказывается, уже давно наступила ночь. Шаги гулко отдавались у меня в голове. Запах духов — свежий, сладковатый, тревожный. Я их знаю, и знаю давно. Ив Роше. «Shafali»…

«Нет!» — донеслось до меня из черных глубин.

«Да, Лада, да! Ты умрешь снова!»

Оказывается, уже давно наступила ночь. Дом был рядом, но идти туда сейчас Марина не могла. Села было на скамейку, та оказалась мокрой, с деревьев капало.

Марина встала и пошла по Московскому к центру, как шестнадцать лет назад. Вспомнилось ужасное клетчатое пальто, боль во всем теле… Она шла медленно, и ей понадобился почти час, чтобы дойти до Обводного канала. Вот и дом, где она жила вместе с теткой. Вот и место, с которого смотрела в воду и видела: всплеск, а потом вода сомкнется — и успокоится, будто и не было ничего…

Она не любила думать о прошлом. Вся ее жизнь была четко разделена на две неравные части: до и после. «До» было все: замечательные любящие родители, большая светлая квартира, шумные веселые праздники. Мир рухнул, как это всегда и бывает, в одночасье, внезапно. Родители погибли в автокатастрофе, когда Марине только исполнилось десять. Никогда после этого Марина уже не плакала так — будто пытаясь рыданиями заглушить рвущую на части боль, залить слезами горе, такое чудовищное и непостижимое. Она вообще разучилась плакать, как будто выплакала все слезы, отпущенные человеку на долгую жизнь.

Из Вологды приехала сестра отца — Антонина, которую Марина возненавидела не по-детски люто. Грубая, неряшливая тетка, похожая на жирную хромую утку, была для нее воплощением того мира, который продолжал жить как ни в чем не бывало — продолжал жить после того, как ее родителей не стало! И этого Марина не могла ему простить.

Они сняли маленькую квартиру на Обводном, а старую, где Марина жила с родителями, сдали. На вырученную разницу кое-как жили.

Прошло четыре года, каждый день которых состоял из тоски и отвращения. Марина ненавидела свой дом, канал, шум близких вокзалов, желтый молочный комбинат и охристого Ивана-на-капельке. Ненавидела школу и одноклассников, которые отвечали ей тем же. Ее не травили, нет — просто подчеркнуто сторонились. Они казались ей сопливыми недоумками, она им — чокнутой. Однако пылавшая внутри Марины ненависть как бы создавала вокруг нее защитную оболочку. Маленькие звереныши инстинктом чувствовали, что эта девочка может быть опасной, и даже не пытались ее обидеть.

Тетка пила, с каждым годом все больше и больше. Денег не хватало. Марина ходила в обносках, которые отдавали сердобольные соседки, давилась капустой и серыми скользкими макаронами. Свой четырнадцатый день рождения она запомнила навсегда. Тогда тетя Тоня продала ее своему случайному знакомому за пару бутылок водки. Сколько раз потом Марина зажмуривалась и трясла головой, отгоняя воспоминания: чашка противно пахнущего веником и ржавчиной чая, внезапное головокружение, грязная кухонная тряпка во рту, привязанные к спинке кровати руки, резкая боль — и потная вонючая туша, подскакивающая на ее распластанном теле…

С трудом оторвав взгляд от темной воды, Марина вернулась в настоящее, которое странным, мрачным образом переплеталось с прошлым, пытаясь замкнуть круг. То и дело останавливаясь, она дошла до Технологического института. Метро уже давно было закрыто. «У меня больше нет сил», — подумала Марина. Когда-то ей не хотелось жить от душевной и физической боли. Теперь боли не было — никакой. Только звенящая пустота и усталость. И воспоминания…

Точно так же, как сейчас, она шла по Московскому — красивая высокая девочка с растрепанными золотистыми волосами, в уродливом клетчатом пальто и стоптанных мальчиковых ботинках, шла, не зная куда и зачем. Несколько дней Марина бродила по улицам, ночевала на верхних площадках лестниц, все больше слабея от голода и тупого отчаяния. А потом — решилась… И словно кто-то недобрый в насмешку послал ей Славика Бергера, который подобрал ее на вокзале, накормил, отмыл и пристроил к «ремеслу».

Сначала комнатка в огромной пустой коммуналке полурасселенного дома и скрипучая деревянная койка, потом квартирка на Смоленской и огромный зеленый «сексодром». И мужчины, мужчины… Старые, молодые, толстые, лысые — всякие. Потные руки, волосатые ноги, кислый запах изо рта… Но со временем клиенты понемногу перестали вызывать у нее отвращение и секс стал чем-то вроде визитов к гинекологу, которого она раз в месяц исправно посещала по настоянию Славика.

По иронии судьбы Славик оказался для нее просто подарком. Он честно отсчитывал половину ею заработанного, всегда интересовался, здорова ли Марина, может ли «трудиться». Именно Славик съездил на Обводный и забрал Маринины вещи, припугнув тетку, которая собиралась обратиться в милицию. Именно он заставил Марину вернуться в школу и окончить ее.

Она не строила иллюзий по поводу благородства своего хозяина и не чувствовала по отношению к нему никакой благодарности. Просто Славик, возможно, благодаря своим немецким корням прекрасно понимал, что если со скотиной обращаться хорошо, то отдача будет гораздо больше.

Так незаметно пробежали годы. Иногда Марина казалась себе древней старухой. Славик, начинавший с фарцовки и случайных спекуляций, стал зубастой акулой не самого мелкого бизнеса, обзавелся особнячком на Крестовском острове и «шестисотым» «Мерседесом». Другие его «девочки» потеряли товарный вид и, по его словам, ушли в отставку, но Марину он оставил при себе — «в порядке гуманитарной помощи». Его высокое положение позволяло ему рекомендовать Марину таким клиентам, которые в состоянии были платить за один визит столько, сколько менее удачливые ее сограждане получали за месяц ударной службы на производстве.

После смерти тетки Марина не захотела жить в квартире родителей и занялась обменом. Новое жилье было у парка Победы, и часто в теплую погоду Марина сидела на скамеечке, как старушка, греясь на солнце и стараясь ни о чем не думать. Жизнь проходила мимо, она по-прежнему равнодушно зарабатывала деньги своим телом, с удовольствием их тратила и снова зарабатывала…

Марина повернулась и пошла обратно — к дому. Она не знала, что будет делать, когда дойдет. Но и стоять на месте было уже невыносимо. Идти, идти, делать хоть что-то… Можно было поймать машину — Марина теперь ничего не боялась, — но она шла, механически переставляя ноги, время от времени останавливаясь и невидящим взглядом всматриваясь в темноту перед собой.

Она проиграла. Поставила на карту все — и проиграла. Андрей ни за что не поверит, что ребенок, существование которого внутри ее сегодня утром подтвердил тест, — его. Наоборот, это будет еще одно «против». Марина зажмурила глаза и то ли захныкала, то ли засмеялась над этой совсем невеселой шуткой судьбы.

Вот и поворот на Кузнецовскую, где она прожила почти десять лет. Ее всегда удивляли фонари на своей улице — большие, тепло-оранжевого цвета. В сырую погоду они казались огромными медузами… Сталинская высотка, прозванная неизвестно почему Вашингтоном… Перейти Свеаборгскую — и дома.

Марина открыла тяжелую дверь подъезда, поднялась по ступенькам, зашла в лифт и услышала за спиной голос:

— Подождите, не уезжайте, пожалуйста!..

Сон вынес его на зыбкую грань, отделявшую видения от яви, и Иван услышал мерный громкий стук. Тонкая оболочка сна делала стук похожим на разрывы гранат. Не сразу до него дошло, что это крупные капли дождя разбиваются о жестяной карниз. Рука привычно нащупала на тумбочке настоящую гранату. Ну, почти настоящую. Это был подарок друзей — будильник-«лимонка» защитного цвета в упругом резиновом корпусе, — он разражался воем на манер пожарной сирены, и угомонить его можно было, только как следует шарахнув о стену или о пол, что Иван с удовольствием и проделывал каждое утро.

Но сегодня граната молчала.

«Отгул!» — то ли с удовольствием, то ли с огорчением вспомнил он.

Весь последний месяц сотрудники «убойного» отдела ГУВД вкалывали почти без выходных, но сегодня наконец майор милиции Иван Логунов мог насладиться заслуженным отдыхом. Не то чтобы ему этого очень хотелось, но так уж заведено: если ты хотя бы время от времени не требуешь положенного, все вокруг начинают думать, что тебе это и не надо вовсе. И тогда работа семь дней в неделю становится чем-то само собой разумеющимся.

Не успел Иван открыть глаза, как сразу стало ясно, что по обоим запланированным на сегодня пунктам следует полет фанеры над известным городом. Он намеревался отоспаться до обеда, а потом, в случае хорошей погоды, пораньше забрать дочку из садика и сводить ее в зоопарк. Но дождь зарядил не на один час, а заснуть снова, если уж вдруг проснулся после рассвета, ему никогда не удавалось — так уж он был устроен. Оставался, правда, резервный вариант на случай непогоды: жена давно просила починить полку в кладовке. Да и всякой другой мелкой работы накопилось немало. Однако что-то не лежала сегодня душа к ручному труду, никак не лежала.

Иван встал, походил босиком взад-вперед по квартире, пару раз присел и наклонился, изображая утреннюю гимнастику, поплескался в душе и сел перед телевизором с чашкой кофе в одной руке и пультом в другой. Реклама 24 сегодня казалась особенно назойливой и глупой, а улыбающиеся физиономии ведущих утренних программ просто-напросто раздражали.

Выключив телевизор, Иван еще походил по квартире, выкурил сигарету и упал на диван. Вот так всегда! Стоит только втянуться в работу на пределе сил, и потом уже не знаешь, как распорядиться внезапной свободой.

Часовая стрелка не доползла еще и до девяти часов, когда телефон вздрогнул и залился истошным звоном.

— Слушаю, — сказал Иван умирающим голосом.

— Ванюша, — голос начальника отдела полковника Павла Петровича Боброва звучал мягко и виновато, почти умоляюще, — ты очень занят?

— Очень. А что?

— Ваня, тут труп в лифте у парка Победы. Молодой и красивый. Был. То есть была… Вань, отправить некого, приезжай, а? Отгуляешь потом, с процентами. Честное слово.

— А почему мы? Опять подкидыш? — сварливо поинтересовался Иван, машинально разыскивая глазами носки.

По логике вещей, которая соблюдалась, однако, нечасто, им надлежало заниматься либо объединенными делами из нескольких эпизодов, совершенных в разных концах города, либо теми, которые затрагивали интересы опять же многих лиц или организаций. Но существовали еще и «подкидыши», которые доставались отделу по тем или иным, часто известным только высокому начальству, причинам.

— Вопрос риторический! И потом, пока еще не подкидыш, побудь куратором. Вот чует мое сердце, будет она наша. Начальство — за. Дамочка, кстати, вся такая из себя, упакованная по самое не хочу. Ничего не взяли, вроде не изнасиловали. Перерезали горло, и все. Короче, Ваня, запоминай адрес. Ребята из ОВД с семи утра ковыряются, соседей пытают. Костя тоже там. Тебя ждут.

— Вот так сразу и меня? — скривился Иван. — А чем вам Костик нехорош?

— Ваня, ну мы же договорились, — укоризненно сказал Бобров. — До лета Костя у тебя стажером.

— Не понимаю я вас, Пал Петрович. Большой ведь мальчик уже. И не с улицы пришел. Может сам прекрасно работать, иначе не взяли бы.

— У нас покруче будет, — как всегда в ответ на подобные возражения ответил Бобров.

— Ладно, еду, — Иван положил трубку и взял со стула джинсы.

Через десять минут потрепанная зеленая «восьмерка» была вызволена из «ракушки», и он прикидывал, как быстрее доехать до Кузнецовской.

Дом, где произошло убийство, смотрел окнами в парк. Когда-то давным-давно Иван приезжал сюда на каток. Играла музыка, в середине ледяного поля стояла огромная елка. А парк казался огромным и таинственным, как сказочный лес. Сейчас все было скучным и обыденным. Обычный серый день, обычная работа. В его выходной, вернее отгульный день.

У искомого подъезда все еще были натянуты ленты ограждения, рядом с которыми, пугая зевак неприступным видом, стояли двое сержантов, неподалеку, заехав на грязный газон, примостилась «труповозка». Чуть дальше толпились любопытные. Молодой милиционер в форме, видимо, участковый, что-то объяснял двум оживленно жестикулирующим старушкам.

Иван поставил машину рядом с «труповозкой» и пошел к подъезду. Навстречу ему вышли оперативник из ОВД и Костя Малинин, старший лейтенант, недавно перешедший к ним из управления Центрального района. Бобров сам нашел его и сманил к себе, но к серьезной работе в одиночку пока не допускал, словно тот был стажером из школы милиции. Костя обижался, но терпел. Впрочем, долго обижаться он все равно не умел.

Размахивая руками на манер ветряной мельницы, Костя оживленно говорил по сотовому. Заметив Ивана, он быстро закончил разговор.

— Здоров, Вань. Выдернул-таки тебя Бобер. Вот только сообщил, что ты едешь. Ты уж извини, больше некого было — все или в бегах, или в гриппе.

— Как будто тебя не хватило бы.

— А я еще маленький в одиночку работать, — не слишком весело усмехнулся Костя.

Из-за невысокого роста и румянца во всю щеку он действительно выглядел подростком, хотя через месяц ему должно было исполниться двадцать восемь.

— Ничего, не расстраивайся. Как говорится, молодость хороша тем, что быстро проходит, — противным голосом классной дамы изрек Иван.

Костя фыркнул и без особого успеха попытался пригладить темные волосы, взъерошенные, как перья, у драчливого воробья.

— Ее пока не увезли, оставили тебе посмотреть. Да и эксперт еще возится. Ты его должен знать, это Семеныч.

— Кто же не знает Семеныча! А следователь где?

— С какой-то соседкой беседует.

Иван вошел в подъезд и начал подниматься по крутым ступенькам на третий этаж. Вход в дом был не со двора, а с улицы, что для этого района считается редкостью. Шаги гулко возвращались многократным эхом. Внешняя сетчатая дверь допотопного лифта, встроенного в лестничный пролет, была открыта настежь, лужа крови внутри уже побурела. Сладковатый запах бил в ноздри. Поморщившись, Иван подошел ближе. Женщина лежала рядом с лифтом, на носилках, накрытая простыней, на которой проступили отвратительные пятна. Рядом на ступеньках, подстелив под себя какую-то рогожку, сидел и курил маленький сутулый старичок — судмедэксперт Гаврилов.

С Валерием Семенычем Иван был знаком уже много лет, они неоднократно сталкивались по работе, и ему отлично было известно, что после осмотра, закончив писать протокол, Семеныч всегда долго курит. Пока не накурится, к нему лучше не приставать.

Семеныч, живая легенда всех питерских криминалистов, когда-то был первоклассным патологоанатомом, из тех, которым не надо и вскрытия делать, чтобы определить причину смерти, — достаточно беглого осмотра. Но по каким-то своим сложным причинам, которые гласно не обсуждались, он переквалифицировался в судмедэксперты.

Иван нетерпеливо посмотрел на эксперта. Семеныч невозмутимо кивнул и в очередной раз затянулся. Вздохнув, Иван приподнял простыню и почувствовал глубоко в животе противный мятный холод. Весь перед песцовой шубы погибшей был залит кровью, которая местами уже превратилась в запекшуюся коричневую кольчугу. На мертвом лице женщины застыло удивление. Красивая блондинка, молодая. Бриллиантовые серьги в ушах. Косметика на бледной до синевы коже выглядела карнавальной маской.

Во как интересно! Вся левая стенка и угол лифта заляпаны кровью, ну, это понятно, когда артерия повреждена, кровь струей хлещет, напор, как из крана. Но ни на лице, ни на волосах крови нет, так, мелкие брызги. Девица упала лицом вперед и сползла по стенке, насколько позволяла площадь лифта, голова при этом оказалась приподнятой. Но упала-то она в другой угол! Это что же получается? Убийца ее сам аккуратно уложил, да еще туда, куда кровь почти не попала? Ведь если бы девушка падала сама, то кровь на стенке была бы смазана.

Случайность? Или он сделал это умышленно, чтобы лицо оставалось чистым? Однако особенно чистым его не назовешь: тушь под глазами размазалась грязными потеками, как будто перед смертью погибшая долго плакала. Хотя… Дождь ведь шел.

— Значит, так. — Опер, представившийся Севой, быстро просмотрел записи в блокноте. — Колычева Марина Сергеевна, тридцать лет. Проживала в тридцать девятой квартире на четвертом этажа, одна. В полседьмого ее обнаружил сосед с этого этажа. Лифт стоял именно здесь, с открытой дверью. Он заглянул, а там… вот. Позвонил по «02». Мы его уже расспросили и отпустили. Ребята жильцов обошли. Как всегда, никто ничего не видел и не слышал. Семеныч говорит, она где-то между двумя и тремя часами умерла и очень быстро. Сонную артерию перерезали. Самая глухая ночь, даже парочки и лунатики уже дрыхнут. К тому же дождь все время шел. У нее, между прочим, шапка и шуба мокрые, бродила где-то без зонта. Жилец со второго этажа сказал, что слышал сквозь сон, как дверь лифта открылась и закрылась, но не знает когда. Ночью, говорит.

Костя, который стоял рядом, поглядывая через Севино плечо в блокнот, потер переносицу, покачался с носка на пятку.

— Во, Семеныч обкурился! Что скажешь, Семеныч?

Иван в который раз поразился способности Кости моментально входить в контакт с любым, самым закрытым и недоверчивым субъектом. В отделе он проработал чуть больше двух месяцев, но уже был на дружеской ноге чуть ли не со всем управлением. А с Гавриловым, преядовитым стариканом и мизантропом, в принципе, встречался до этого всего раза два, да и то мельком.

Семеныч перегнулся через перила и неожиданно зычно гаркнул:

— Эй, пацаны, забирайте клиентку, заждалась небось.

Санитар и водитель унесли носилки. Откуда-то сверху спустился следователь и подошел к оперативникам. Пожал Ивану руку, коротко и сухо отрекомендовался: Чешенко. Семеныч поднял со ступенек свой чемоданчик, протер очки платком.

— Ну, что вам еще сказать, мальчиши? Поеду-ка я в потрошильню, пороюсь, может, внутри чего интересное найду. Надо кой-чего проверить. А в общем, и так все ясно. Никакой борьбы, никакого сопротивления. Под ноготочками чисто, одежка в порядке. Насиловать тоже не стали — бельишко на месте. Если только добровольно, но это проверять надо. Прижали артерию плотненько — там и следочек есть такой. Потеряла девушка сознание, тут ей сонную аккуратненько и перерезали. Как в процедурном кабинете. И к чему только такие сложности? Хочешь резать — так и режь от души, а не выпендривайся. Псих какой-то.

— Ножом перерезали? — спросил следователь.

— Может, и ножом, только очень тонким и острым, с коротким лезвием. Типа очень остро заточенного десертного ножичка. А скорее всего опасной бритвой или чем-нибудь медицинским, вроде скальпеля. Или ланцета. Счастливо оставаться! — Эксперт дурашливо щелкнул каблуками и начал спускаться вниз, но остановился: — Был в столице лет так пятнадцать назад один молодчик, сатанист. Тоже сонную аккуратно разрезал, кровь пил, а потом черные мессы служил. Но он жертвы свои вез на кладбища, там убивал, а потом к крестам привязывал вверх ногами.

— Вот только сатанистов нам и не хватало! — простонал Иван.

Он задумчиво прошелся по площадке, еще раз зачем-то заглянул в лифт.

— Мне шеф по телефону сказал, не взяли ничего? — спросил он Костю, усевшегося на оставленной Семенычем рогожке.

— Да вроде нет, — наморщил нос тот. — Вообще-то черт ее знает, что у нее с собой было. Кольца на месте, брюлики в ушах, в сумке паспорт, ключи от квартиры, денежек прилично, эдак четыре мои зарплаты. По-моему, Семеныч прав — псих какой-то. Когда грабить хотят, так не извращаются.

— Что соседи говорят?

— А ничего. Девушка была не из общительных, ни с кем соседских отношений не поддерживала. Разве что вот из тридцать восьмой квартиры тетка — видеть ничего не видела, но, может, хоть что-то скажет? — Чешенко зябко поежился. — Так… Сейчас квартиру вскроем, а потом с соседкой побеседуем. А вы, Костя, подите-ка, знаете… туда, не знаю куда.

— Понял, — подмигнул Костик и исчез.

Дверь тридцать девятой квартиры оказалась самой солидной на площадке. Под вишневой кожей, обитой бронзовыми гвоздиками, глухо отозвался металл. Иван попросил подойти понятых — дворника и женщину, чей муж обнаружил труп. Сзади с несчастным выражением на лице топтался участковый.

В дверях соседней квартиры, то и дело поправляя пережженные «химией» редкие волосы, изнывала от нетерпения пожилая женщина в ярко-фиолетовом спортивном костюме. Ее короткие, неровно подстриженные ногти были густо выкрашены таким же ярко-фиолетовым лаком.

— Зинаида Павловна? — поинтересовался Сева.