Полное собрание сочинений. Том 15. Чудеса лунной ночи

Раннее утро в полях у Талдома. Блестит на стерне паутина, в дымке — опушка леса, копны соломы, три лошади. Но это все — только фон, на котором царствуют птицы. Они спокойно кормились почти под ногами у лошадей.

Скрытое приближение человека их сразу насторожило. Но взлетать не спешат, и я успеваю их снять…

Взлетели нешумно, но разом все. Ломаным строем проплыли низко над полем и, свесив перед посадкой длинные ноги, опустились вблизи от болота. Теперь подобраться к ним будет труднее, и я решаю их больше не беспокоить, ложусь на кучу соломы с биноклем и вижу, как, оглядевшись, птицы начинают пастись.

В нашем поэтическом восприятии жизни журавли занимают особое место. С этой птицей связано представленье о чем-то для нас дорогом, уходящем. Обновление жизни, радость на крыльях тоже нам видится в образе журавлей. Это потому, что видим мы птиц весною и осенью. Видим куда-то летящими. Кукушка считает наши года, соловей поет о любви, а клин пролетающих журавлей — образ встреч и разлук.

Мир наших чувств журавлям, понятное дело, неведом. Прилетая на родину, в глухих потаенных местах они выводят драчливых птенцов, учат их находить корм, терпеливо учат летать.

Журавлиная проза жизни имеет, однако, и радости, давно человеком замеченные, — танцы весною и торжественные пролеты над родимым болотом, когда подросли журавлята, когда все готовы к осеннему путешествию.

Все, кто пристально наблюдал журавлей, знают: птица это степенная, осторожная, сообразительная. Гнездо у нее всегда в недоступном, чаще всего в болотистом месте. Собираясь к осени в стаи, журавли непременно выставят сторожей из числа опытных птиц, способных отличить опасность мнимую от реальной. Лошадь, корова, комбайн на поле, идущий близко автомобиль не очень журавлей беспокоят. Но вот замаячил поблизости человек, и сразу же стая о еде забывает.

Корма большой, сильной птице надо немало. Журавли находят его на болотах, а к осени — на полях. Ягоды, семена, насекомые, черви, лягушки, змеи, мыши, ящерицы — все по нутру голенастому едоку-ходоку. На жнивье журавли кормятся уже стаями, собирая зерна пшеницы, овса, гречихи, гороха.

«Эта птица очень обыкновенна, и при широком распространении ничто не угрожает ее продолжительному существованию», — писал в начале этого века профессор Мензбир. Увы, маститый зоолог ошибся. Ему неведомо было, сколь пагубной для «очень обыкновенной» птицы станет химизация кормных угодий и осушенье болот. Журавли стали редкими. Увидеть осенью или весной косяк пролетающих птиц — большая удача. И вовсе уж таинственно-недоступной стала их жизнь во время гнездовий. Она теплится лишь в заповедниках и в очень глухих, не тронутых человеком закоулках природы. Тем удивительней было обнаружить скопление журавлей в Подмосковье, у Талдома.

Семь лет назад натуралист Ростислав Дормидонтов ахнул, увидев под осень почти что тысячную стаю птиц, пасшихся на жнивье. Место сразу же окрестили «журавлиной родиной».

Однако дальнейшие наблюдения показали: гнездятся в этих местах лишь десять — пятнадцать пар птиц. Под Талдомом осенью журавли собираются в стаю с больших территорий и кормятся тут до отлета на юг. Окраина Подмосковья привлекает их сочетаньем спокойных кормных полей и обширных болотных убежищ.

Талдомская низина на месяц, в августе — сентябре, стала пристанью журавлей. В этом году их было уже около двух тысяч!

Журавлиное место объявили заказником. Тут нет охоты и, главное, приостановлена мелиорация. Болота, частично от нее пострадавшие, и в нынешнем состоянии журавлей, как видим, вполне устраивают. Заповедность уникального места нам следует всячески укреплять. Это счастливый случай протянуть руку помощи редким, всеми любимым птицам.

В эти дни журавлиная пристань пустеет. Громадная стая птиц, разбиваясь на путевые группы, до весны покидает родные места.

Кому-то где-то выпадет радость увидеть косяк журавлей, услышать прощальные крики.

_{Фото автора. 24 сентября 1983 г.}

Таежный хлеб

(Окно в природу)

Остановились на перевале полюбоваться тайгой… Синяя даль. Волны синих хребтов. И во многих местах из гущи тайги — идущие кверху струйки дымов. В пожароопасную летнюю пору это должно бы встревожить. Сейчас нет-снежок лежит на гольцах, сыро в тайге от дождей.

Дымят в кедровниках бригады охотников за орехами. Насчитав семнадцать дымков, помечаем на карте ближайший от нашей дороги и идем к нему по заметной пешей тропе.

Остановились на перевале полюбоваться тайгой… Синяя даль. Волны синих хребтов. И во многих местах из гущи тайги — идущие кверху струйки дымов. В пожароопасную летнюю пору это должно бы встревожить. Сейчас нет-снежок лежит на гольцах, сыро в тайге от дождей.

Дымят в кедровниках бригады охотников за орехами. Насчитав семнадцать дымков, помечаем на карте ближайший от нашей дороги и идем к нему по заметной пешей тропе.

Шалаш. Лошадь привязана рядом. Тлеют дрова в костерке. Люди где-то недалеко.

— Эге-гей!..

Минут через десять появляются двое с мешками кедровых шишек. Высыпают добычу в уже изрядную кучу. Знакомимся, греемся чаем. И, конечно, разговор об орехах. «Ищем лазовЫе кедры. Один вверху палкой сбивает шишки, другой — собирает. Из пятнадцати мешков шишек будет мешка три орехов». Но сбор застопорился. Деревья, на которые можно залезть («лазовые» кедры), в этом местечке уже обобраны. И теперь надо либо сотрясать кедры колотом (деревянным тяжелым молотом), либо ждать основного помощника сборщиков — ненастного ветра под названьем «тушкен».

В тайге стоит смоляной запах и запах осеннего сыроватого дыма. У дороги повсюду люди. Их много, как грибников в подмосковном лесу. На обочине — грузовики, «газики», мотоциклы. Темнеют горы собранных шишек. Их тут же перетирают на самодельных терках и барабанах, просеивают, подсушивают. Пестрый, разнокалиберный люд — сезонники леспромхозов, студенты, отпускники, подростки-школьники, щетиной обросшие «бичи». Атмосфера — что-то среднее между промывкой золота, уборкой хлеба и сбором грибов. Даже «бичи» с их классической поговоркой «от работы лошади дохнут» тут поддаются азарту. С песнями, прибаутками, с сиденьем возле костров в непогоду убирают «таежный хлеб».

Урожай кедра большим бывает лишь раз в три года. Урожай этот ждут. Убирают, однако, лишь малую часть, лишь там, куда может рука дотянуться. Техника сбора все та же, что и во времена Ермака Тимофеевича. Попытки механизировать сбор — потрясать кедры взрывами, сбивать шишки ветром от винта вертолета — хорошего результата не дали. И потому смельчаки залезают на кедры с шестами, а силачи бьют по стволам кОлотом. И у всех надежда на шишкобойный ненастный ветер «тушкен» — «после него под каждым кедром — два мешка шишек».

Многим известен знаменитый сибирский, величиной с детский ноготь, орешек — плод сибирской сосны, названной кедром. Сибиряки издавна собирали его столько, сколько могли собрать. Орешки щелкали, били из них высокого качества масло, делали кедровые сливки, по калорийности, вкусу и питательности превосходящие сливки из коровьего молока. Кедровый жмых потребляли кондитеры.

В последние годы, бывая в Сибири, кедрового масла я не встречал, сливки пробовал раза два в домах умелых и неленивых хозяек.

Но горстью кедровых орехов угостят тебя всюду. «В этой горсти, — сказал мне ученый, знающий человек, — дневная порция витаминов. А три такие горсти заменят ужин». Все так и есть. И все живое в тайге в год урожая орехов устремляется в кедрачи. Азартно собирают орехи люди. Почти исключительно орехами питается осенью медведь. («Залезает на кедр и трясет. Проследит, много ль упало шишек, — еще потрясет».)

Урожаем орехов определяется численность белок. Бурундуки запасают на зиму в своих кладовых до десяти килограммов кедровых семян. Орех едят глухари, рябчики, соболь. Таежная мелкота — мыши, потребляя орех, нагуливают мясо для хищников — соболей, лисиц и куниц. Орехи соблазняются пожевать олени, даже собаки. И есть птица, название которой говорит само за себя, — кедровка. Эта, не очень любимая сборщиками шишек крикунья, заготавливая орехи впрок, способствует расселению сибирского чудо- дерева, дерева, живущего долго (более трехсот лет) и раз в три года дающего всему живому большой бесплатный, беспошлинный, несеяный урожай лесного сытного хлеба.

_{Фото автора. Горный Алтай.  2 октября 1983 г.}

Соседи

(Окно в природу)

Считанное число существ скрашивают зимнюю жизнь Лыковых: вот эта птица, две кошки и одичавший матерый кот. Птицу зовут оляпка. Она не улетает с ручья зимой. Даже в сильный мороз, когда пар стоит над ручьем, оляпка бегает под водой как ни в чем не бывало. Есть на ручье у оляпки любимый камень. Это как раз то место, где ручей кудрявится белой пеной и где Агафья берет берестяным ведерком воду. Несколько поколений птиц привыкли к тихой нешумной жизни людей и совершенно их не боятся.

Кот появился тут года четыре назад. Двух котов и двух кошек для войны с мышами и бурундуками привезли Лыковым издалека на вертолете. Новоселы быстро освоились. Царству бурундуков и мышей на ржаной делянке они дружно положили конец. После этого кошки сели за постный картофельный стол. Кот же, изгнав куда-то соперника, стал расширять свои охотничьи угодья, одичал, озверел и ходит теперь от хижины Лыковых до пяти километров, промышляя рябчиков, белок и все, что под руку попадет. Если б не общество кошек да не зимние холода, стал бы, наверное, кот таежным бродягой. Но любовные страсти и потребность в тепле держат разбойника возле хижины.

Изредка приходящих сюда незнакомых людей кот встречает, сидя на крыше. Дружбы ни с кем заводить не желает. Но есть у серого нелюдима слабость: помнит колбасный запах, и никакая сила не может удержать его от соблазна отведать гостинца. Этим я и воспользовался, делая снимок. Я клал угощение так, чтобы кот понял: надо пройти по жердочке у избы, и получишь вознаграждение.

Птица оляпка, разумеется, попала в поле зрения кота-охотника. Но тут, как говорится, видит око, да зуб неймет. Для оляпки вода — родная стихия, а кошки воды не любят.

 _{Фото автора. 15 октября 1983 г.}

Птицы ночи

(Окно в природу)

Эти ночные птицы всегда пользовались особым почтением человека. Изображения сов мы находим на каменных плитах Египта, на старинных монетах, фасадах зданий, в виде каменных статуэток и деревянных фигурок.

Сова — это олицетворение страха, темных сил, ужаса, так считали одни. Символ мудрости — полагали другие. Причина этому — образ жизни и облик совы. Во мраке ночи бесшумным странным полетом и криком робкого человека совы могут до смерти напугать. Днем огромная голова и большие глаза способны внушить почтенье — «кто хорошо видит — тот много видит и, наверное, очень умен»…

Но это все наши человеческие предрассудки и заблуждения. Совы живут по предписанным им природой законам, и главный из них: уметь добывать пищу ночью. Большинство сов днем сидит неподвижно, в укромных местах, не привлекает к себе внимания мелких птиц, которые сразу подняли бы страшный гвалт. Вопреки распространенному мнению, совы днем хорошо видят. Их глаза, подобные светосильным фотографическим объективам, «диафрагмируются».

Ночью глаз совы обладает высочайшей чувствительностью. Считают: птица способна различить мышь в темноте, при свете свечи, стоящей от жертвы на семьсот — восемьсот метров. Немалую роль при охоте играют необычно чуткие уши совы. На слух она может определить местоположение жертвы и расстояние до нее. Делали опыт: в полной темноте по чуть шуршавшему полу пускали мышь, и сова безошибочно настигала ее; тянули на нитке по полу бумажный комок — сова его тоже хватала.

Бесшумен полет совы. Мы слышим, как посвистывают в воздухе крылья уток, по шуму крыльев определяем полет скворца, воробья, скрипят в полете маховые перья у ворона, а мягкое оперенье совы позволяет ей настигать жертву совершенно бесшумно.

В нашей стране обитает несколько видов сов — от крошечного воробьиного сычика до огромного филина. Пищей сычику служат мыши. Филин мышами тоже не брезгует, но может поймать и зайца, воровал кур у знакомого мне лесника, которые, опасаясь лисиц, предпочитали ночевать на деревьях.

У сов нет зоба, в который можно запасать пищу. Но поскольку в охоте могут быть перебои, запасы необходимы. И совы их делают в разных местах. Самым запасливым надо считать воробьиного сычика. Однажды зимой в дуплянке я обнаружил его кладовую — двенадцать мышей.

Но в том же лесу у Оки орнитолог Г. Лихачев нашел дуплянку, в которой было 86 (!) мышей.

Таков наш сычик.

Средних размеров сова съедает до тысячи полевых грызунов, сберегая нам около тонны хлеба. Но колебания урожая мышей и неблагоприятная погода частенько заставляют сов голодать и даже гибнуть. В бескормицу птицы не делают кладки яиц. При остром голоде могут съесть ослабевших птенцов. Голод заставляет самку иногда охотиться на самца (он меньше ее размером). Это может нас покоробить, но таковы законы выживания вида…

Совы умеют за себя постоять. На острове Врангеля вблизи кладки яиц белой полярной совы селятся гуси, давно усвоившие: эта территория самая безопасная. Нет птицы, способной более смело и самоотверженно защищать своих птенцов, чем сова. Я испытал эту смелость сам, когда однажды полез к гнезду на ольхе.

Не слышно подлетевшая сзади сова сбила с головы кепку, и я отступил, сразу вспомнив, как в подобной же ситуации немецкий фотограф Эрик Хоскинг лишился глаза.

Совы — хозяева ночи. Днем, заметив опасность, они пытаются затаиться, вытянуться где-нибудь около ствола березы, становятся похожими на сучок или неслышно, как тень, слетают под полог леса.

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

_{23 октября 1983 г.}

Снегоход

(Окно в природу)

На лесной гари чудом уцелела высокая деревянная вышка. Я на нее забрался в надежде увидеть что-либо живое. Но даже мышиных следов не было на снегу. «Не огорчайся, — сказал лесник. — Устроим столовую — едоки объявятся непременно».

Под горкой возле болотца лесной пожар пощадил рощицу старых осин. Две из них лесник повалил. И дня через три мы обнаружили: кора осиновых веток тронута зайцами и мышами. «Появится и сохатый…» И верно. Однажды утром мы обнаружили лосиные броды в снегу, орешки помета, место, где зверь лежал.

Осиновые ветки были обглоданы, а где потоньше — съедены вместе с корой.

«Будет ходить теперь, пока осиновый пряник не кончится». Лесник свалил еще одно дерево. И я полез на вышку выяснить: видна ли наша столовка?

Сфотографировать место кормежки сверху было нельзя. И я решил караулить: не пройдет ли лось к осиннику мимо вышки…

Случай идет навстречу тому, кто ищет его.

На второй день под вечер я забрался на вышку, на веревке вытянул кверху тулуп, приготовился ждать… Ждал недолго. Прокричала сорока, и, обернувшись, я увидел то, что хотел. По редколесью, направлением на осинник шел лось. Шел по прямой линии, как ходят к известной, хорошо проведанной цели. Снегу было по самое брюхо, но зверь-вездеход шел без малейших усилий, оставляя глубокую борозду.

Щелчков фотокамеры лось не услышал. Но мне захотелось хоть на немного задержать зверя. Я пискнул мышью, постучал костяшками пальцев по дереву. Лось на мгновение замер, поводил ушами, определяя направление звука. Помочился, выдавая нервное напряжение. Но, успокоившись, он, не меняя курса, проследовал вниз к болоту.

На другой день я попытался подстеречь зверя, сделав засидку возле осин. Не пришел! По следам мы увидели: приближался, но повернул, почуял, как видно, опасность…

— Как же нашел он эти осины?

— А шут его знает, — сказал лесник. — Но не бывает, чтоб не нашел. Срубил или ветром свалило, смотришь — объедено. Как и волка, этого зверя ноги кормят. Иная живность все тропами ходит, а этот — целиной, напрямик. Снегоход настоящий.

_{Фото автора. 19 ноября 1983 г.}

На площади в Бремене

(Окно в природу)

Образы животных сопровождают человека от истоков его истории.

Самый первый рисунок углем на стене пещеры изображал зверя. Древнейшая живопись дошла до нас и полнее, чем что-либо другое, рассказывает о жизни наших далеких предков.

В скульптурных фигурках и монументах мы, как правило, видим двух персонажей: человек и животное. В археологии есть даже понятие, характеризующее целую эпоху в творчестве древних людей, — «звериный стиль». В любом музее мы найдем статуэтки, браслеты, пряжки, рукоятки оружия, игрушки, изображающие зверей и птиц.

Позже, в больших монументах, с человеком чаще всего соседствует лошадь, что объективно отражает ее роль во всех сферах жизни людей. На коне мы видим охотника, воина, путешественника, рядом с лошадью — пахаря, возчика, лесоруба.

Многим животным человек поставил благодарные памятники за их службу. И не счесть произведений искусства, где птицы и звери своим обликом, своей пластикой вдохновляли художников. Тут вслед за лошадью можно назвать оленей, антилоп, тигров, волков, медведей, орлов, лебедей, журавлей, сов. Нередко в скульптурной группе встречаем поджарого, проворного кабана. Недавно в Мюнхене я видел великолепный выразительный монумент «Раненый вепрь».

Не повезло в скульптуре домашней свинье.

И удивительно было увидеть на площади в самом центре города Бремена целое стадо бронзовых чушек. В древности — 700 лет назад — тут было, как повествуют хроники, пастбище для свиней. Это и вдохновило немецкого скульптора Петера Лемана создать многофигурную композицию «Свинопас». Пастух с рожком, собака и стадо свиней с поросятами утвердились на старой площади, придав ей необычное очарование.

Постаментов нет, свиньи «ходят» по каменным плитам, магнитом притягивая к себе ребятишек, туристов и всех, кто первый раз видит эту компанию.

Сверкают витрины дорогих магазинов, бегут вереницы автомобилей, давно, очень давно дудел тут в рожок свинопас. Но дело его живет по-прежнему. Основой всего, чем жив человек, является земля-кормилица. Скульптурная группа в Бремене с улыбкой напоминает об этом.