Лермонтов и другие

Куда-то меня понесли и сбросили вниз. Через некоторое время бочка остановилась. Я не знал, что мне делать, и всё время спал. Когда я проснулся, бочка качалась на волнах и куда-то плыла. Немного погодя я почувствовал, что бочку прибило к берегу, и она остановилась, покачиваясь на волнах. Вдруг кто-то резко, с силой ударил по бочке, она не выдержала и развалилась.

Я вышел на песчаный берег, покрытый тонким слоем снега. Поднялся вверх по обрыву и весь день шёл. Увидел перед собой большой чум. Зашёл в чум, а там, по одну сторону огня сидят две женщины – старуха и молодая. Я прошёл с другой стороны огня. Старуха сказала:

– Гость к нам пришёл.

Старуха дала поношенную ягушку. Я надел её, старуха начала варить котёл, и я спросил её:

– Это чей чум?

– Это чум Нылека – страшного человека, которого все боятся в округе. Тебе, наверное, в жизни пришлось вынести много страданий, а теперь ты пришёл туда, где тебя ждёт смерть. Его зовут Глухой Нылека. Перед смертью поешь хорошенько.

И старуха накормила меня досыта. Наступили сумерки, и старуха предложила:

– Давай я тебя спрячу.

И она спрятала меня около входа среди всяких вещей. Прошло немного времени, и я услышал на улице шаги. Это был Глухой Нылека. При входе в чум он принюхался и сказал:

– Кажется, кто-то чужой здесь есть. Покажи-ка мне его. Я голоден – съем его.

– Кто к нам придёт? Никого нет.

Глухой Нылека настаивал:

– Подавай его сюда. Я чувствую чужой запах.

Старуха ему ответила:

– Есть посторонний, но только это ребёнок. Отдать-то я его тебе отдам, но у тебя есть дочь, она всегда одна, скучаем, – тебя же почти всё время нет дома и ей не с кем играть.

– Если это так, то я согласен. Пусть будет, как она хочет.

Бабушка убрала вещи, раскрыла меня. Глухой Нылека сказал:

– Теперь-то я его увидел, – он не годится в пищу – слишком худой. Пусть будет игрушкой для моей дочери.

Дело было решено, и я стал спокойно жить в чуме. С дочкой хозяев часто играем. Так мы прожили полгода. Чувствую, что я стал поправляться.

Прошло ползимы. Я сидел на нарте, которая стояла на северной стороне чума. Был полдень, когда я увидел семь упряжек. Первая упряжка, быстро проехав мимо меня, остановилась. Я спросил:

– Кто вы?

Он ответил:

– Мы семь (белых туловищ) – Ладсэрма.

Я опять спросил:

– Куда едете?

– Нас преследуют. В наших краях есть Ужасный, приносящий всем беду, человек безухий. Он никого не щадит. Всех, кто встречается на его пути, он съедает. Мы ищем себе укрытия от него. Это чей чум?

Я ответил:

– Вы приехали в чум к тому, про которого говорите.

Услышав это, семь Ладсэров быстро подошли к своим упряжкам и со снежным вихрем поехали обратно. Я зашёл в чум. Бабушка сказала мне:

– Что ты натворил, вот приедет старик, что он скажет? На этот раз он точно тебя съест. Теперь ты добра не жди. Он тебя в живых не оставит.

Она поставила котёл с мясом на огонь и сказала:

– Дети мои любимые, наедайтесь хорошенько. Вам надо уходить. Пусть старик съест вас не на моих глазах. Когда он вернётся, он будет разъярён. Он и меня не пожалеет.

Как закончили есть, сразу стали собираться. Уже собрались идти, дочь Безухого сказала:

– Что-то нам надо взять с собой – не с пустыми же руками идти. Вот в этой нарте что-нибудь должно быть.

Она достала из неё топор с полуметровым костяным топорищем и взяла его с собой. И мы побежали, куда глаза глядят. Всю долгую ночь мы бежали с ней, когда наступил рассвет, позади услышали крик:

– Старуха отпустила тех, кого я должен был съесть! Дети, не уйдёте, я сейчас вас съем!

На ходу я заметил, как, наматывая на руку верёвку, дед почти догнал нас. Я изловчился, заскочил к нему за спину и нанёс удар топором по шее. Голова отскочила, а туловище пропало, только из-под земли донеслись еле понятные звуки:

– Единственный сын старика Лабта, на вашу землю я больше не вернусь. Ты перехитрил меня, я возвращаюсь к себе домой.

Теперь мы спокойно продолжали свой путь. Идём семь дней. На седьмой день пути нам встретились семь больших чумов. С северной стороны чумов сидят хозяева. Это были семь Ладсэров. У семи Ладсэров рты расползлись в улыбке. Они спросили:

– Как ты сюда попал? Ты же жил у Безухого в чуме. Как ты остался в живых?

Я ответил:

– Я убежал, а Безухого я убил.

Шесть Ладсэров в один голос воскликнули:

– Значит ты пришёл с неба.

Прожили вместе с ними целый год. В конце года я обратился к старшему из Ладсэров:

– Старший Ладсэр, я бы хотел вернуться на свою землю.

Старший Ладсэр ответил:

– Конечно, я тебя понимаю – надо возвращаться.

Старший Ладсэр приготовил аргиш и 500 оленей отделили из своего стада. И начали мы с ним каслать без происшествий. Когда прошла половина зимы, остановились на холме. Я сказал:

– Дочь Безухого, мы пришли на место. Вот чум старика Лабта.

На этом холме мы поставили чум. Мы поели и легли спать. Он сна разболелась голова, и семь дней я маялся от головной боли. На седьмой день я сказал:

Дочь Безухого, ты каслай к старику Лабта, а я останусь.

Как только женщина откочевала, я потерял сознание. Когда я пришёл в себя, то услышал над головой голоса семи поющих, и слова песни одни и те же:

– Теперь уж точно его уничтожим.

Опять потерял сознание. Когда снова очнулся, то опять услышал голоса тех же поющих :

– Сейчас-то уж точно мы с ним расправились. Теперь пойдём к своей богатой повелительнице.

Когда сознание снова вернулось ко мне, поющих уже не было, а на месте огневища разверзлась земля, и оттуда показалась голова Безухого и произнесла:

– Своё дитё, оказывается, жалко. Ради тебя я вернулся – теперь ты поправишься.

Я сел и стал здоров, как прежде. Дед сказал:

Теперь я ухожу насовсем, на земле жить не могу. А певшие над тобой были семь смертей. С Молодыим Мыдом, с женщиной Мыд, с ними поступай как хочешь. Они лишены моего покровительства.

Дед исчез. Я пошёл к чумам. Зашёл к отцу. Когда я уходил, он уже не был молодым, а теперь совсем состарился и еле узнал меня. Только потом зашёл в свой чум. Поел и после этого проспал семь дней. На седьмой день я вышел на улицу. Собрал оленей, поймал пять хабтарок для упряжки и поехал по той же дороге, по которой уезжал в первый раз. Проехал мимо сопки – поющих нет, миновал просеку – смоляных ведьм – обитателей лесных чащоб тоже нет и старика-великана, охраняющего лесные просеки, не встретил. Подъехал к чуму Мыдов. Младший Мыд сидел на своей нарте. Я остановился возле него. Младший Мыд заговорил:

– Пришёл, надо было прийти.

Я не ответил, привязал уздечку, взял его за шиворот и придавил его к земле. Кости позвоночника хрустнули так, что он закричал от боли. А потом зашёл в чум, так же взял за шиворот младшую сестру Мыд и тоже к земле пригнул – треснули и её позвонки, и оба они от боли скулят. Я им так сказал напоследок:

– От этой боли вы не умрёте, вылечитесь, но больше никого не трогайте, не враждуйте ни с кем, не убивайте, а если условия мои не выполните, то я вернусь и тогда точно я вас убью.

Потом поехал домой и спокойно стал жить.

Итак, все три первых предложения в сказании имеют сакральный иносказательный смысл и являют собой определённую духовно-нравственную позицию. Отец – богатый житель равнин – подобен богу Я Ерв (хозяин земли). Мать – богиня семейного очага, Мяд пухуця (хозяйка чума). Судить и о силе и шуме ветра можно лишь находясь на ветру, то есть, занимаясь реальными делами, передвигаясь, а не сидя внутри чума, где ветра не может быть.

Далее. Первое противоречие. В названии прямо говорится о том, что рассказчик – единственный сын старика, а из его слов тут же следует, что был как минимум еще один сын того же старика. Пусть даже он сгинул без вести, но ведь он – определённо существовал! Или же он был сыном матери, а отцу не был родным. В любом случае поход главного героя был не спроста, а являлся уже не первой попыткой посетить земли семи Мыд.

Обратите внимание на бесконечное акцентирование на одном и том же: «Мы сели есть. Во время еды…», «ты нас угости…», «Пока ждём котёл, принесите нам выпить», «старуха начала варить котёл», и так далее. Такое подчеркнутое внимание к еде говорит о том, что люди в ту эпоху жили голодно. То есть, несомненно, в тундре имели место конфликты между людьми из-за территорий, как кормовой базы. «Семьи были изолированы друг от друга, и первые военные конфликты фиксируются с первого тысячелетия до нашей эры. Недавние раскопки опровергли мнение ученых о том, что заселялись только берега крупных рек. Большие поселения найдены и на водоразделах. Это наталкивает на мысль о высокой плотности населения и конкуренции за наиболее богатые дичью места». (Косинская Л. Л., ведущий научный сотрудник археологической лаборатории Уральского госуниверситета).

Теперь перейдем к сравнительному анализу мира волшебного у кельтов и ненцев на примерах из вышеприведенного сказания.. После принятия христианства кельтская мифология постепенно угасла, превратившись в своего рода сборище фей, эльфов, мелких народцев, добрых и злых духов. К их числу можно отнести богли (или привидений), брауни (или домовых), духов ган-кинах, жестоких горных фей – гвиллион, киллмолис, рудничных гномов – коблинов, лепреконов с мешками сокровищ, эллилонов, пикси, поки, бесчисленных фейлинн и так далее. В ненецком сказании эту роль исполняют смоляные ведьмы и их великан. «Около ста злых смоляных ведьм стряхнул с хорея, с крюков нарты и с рогов оленей». Примерно то же самое говорится о размерах великана, который весь уместился на хорее – палке оленевода-погонщика. И удел их схож с уделом кельтских волшебных народцев. В кельтской средневековой мифологии это сделано намеренно дабы умалить достоинство древнего клана Туатха Де Данаан, которые на самом деле были велики и могучи в древности, но теперь подверглись уничижению. Возможно, и смоляные ведьмы – это великие духи и богини древнего доненецкого пантеона богов Ямала.

Главный герой беседует с головами мертвых – сядаями, а затем с головой Глухого Нылеки: «…на месте огневища разверзлась земля, и оттуда показалась голова Безухого и произнесла…» Причем, Глухой – вовсе не глух, и Безухий (он же), скорее всего все-таки имеет ухо, но одно. Так же, как кельтский Балор имеет один глаз. Один – но волшебный. Но об этом чуть позже… В кельтской мифологии британских островов образ живой говорящей головы – стража Британии, вообще говоря, является национальной реликвией и национальной гордостью. «Кельты считали голову обиталищем души и полагали даже, что голова способна существовать сама по себе, без всего остального тела… «…легенды отражают предполагаемую способность некоторых голов существовать отдельно от тела. Так, например, в валлийской легенде о Бране Благословенном рассказывается о том, что, когда Бран был смертельно ранен в бою с войском Матолвха, короля Ирландии, он сам попросил своих друзей отрубить ему голову и отвести ее на родину, а не предавать земле в Ирландии. На всем протяжении долгого обратного пути голова, по легенде, сохраняла способность есть, пить и даже разговаривать, совсем как тогда, когда она была живой и венчала собою могучее тело.

…Сам Бран был ранен в ступню отравленным дротиком и умирал в ужасных муках. Он приказал семерым своим друзьям, оставшимся в живых, отрубить ему голову, отвезти ее на Белый Холм в Лондоне (Это место, названное одним валлийским поэтом XII века «Белой Вершиной Лондона, обителью немеркнущей славы», по всей вероятности, можно отождествить с холмом, на котором сегодня высится знаменитый лондонский Тауэр) и похоронить ее там, положив в могиле лицом в сторону Франции. Далее он пророчествовал о том, каким будет их путешествие. Им придется провести целых семь лет в Харлехе, где они будут непрерывно пировать, а птицы Рианнон будут не умолкая петь для них, и его, Брана, голова тоже будет веселиться с ними, словно она и не думала отделяться от его тела. Затем они проведут еще дважды сорок лет в Гвэлсе. Все это Время на голове Брана не появится ни малейших следов тления, а беседы их будут настолько увлекательными, что они и не заметят, как пролетят эти годы. Но в назначенный час сама собой откроется дверь, ведущая в сторону Корнуолла, и после этого они должны, не медля ни минуты, поспешить в Лондон предать земле его голову». (CELTIC MYTHOLOGY, опубликовано на русском языке в 2002 году с разрешения издательства Geddes & Crosset)

Cenn в ирладском и pen в валлийском языках означают слово голова. В английском pen – ручка, которой пишут. Что общего? И то, и другое рождает слова. Pen – говорящая голова, персонаж кельтских легенд.

Кстати, обратите внимание на то, что в сказаниях ненецкий герой всякий раз встречается с противником или сопротивлением не где угодно в голой тундре, а именно у водной преграды, на реке, у реки или у края моря, там, где есть лес, из которого можно соорудить лодку. Именно с рекой, с водой связаны поселения его противников, тех КТО ТАМ ПОСЕЛИЛСЯ РАНЬШЕ. Еще одно подтверждение тому, что древнее, автохтонное население Ямала занималось рыболовством и морским промыслом, с попутной охотой, конечно. А силу своих предков – ненецкий герой черпает в горах, на холмах (именно там находится древнее святилище сядаев) или возвышенностях, где находятся священные жертвенные места его предков. То есть, предки самоедов спустились в долины и тундры с возвышенностей. «Вода пользовалась у кельтов особым почитанием; они видели в ней не только источник жизни, но и своего рода звено, связующее этот мир с Потусторонним миром… Посейдоном клана богов Туатха Де Данаан (племя богов ирландских кельтов, примечание Э. А.) был бог по имени Ллир, или Лер, но нам известно о нем очень немногое, Ллир бриттов – это не кто иной, как хорошо известный гэльский бог моря Лир. Имя Ллира, как и имя его ирландского аналога, Лира, предположительно означает „море“. Бог моря у бриттов – это тот же самый персонаж, что и его гэльский коллега…» (CELTIC MYTHOLOGY, опубликована на русском языке в 2002 году с разрешения издательства Geddes & Crosset)

Теперь по поводу одноглазости. «В битве Луг выбивает злой единственный глаз у короля фоморов камнем, пущенным из пращи… Остальные разбойники бегут на своих кораблях» (Из книги Джона Шарки КЕЛЬТСКИЕ ТАЙНЫ. ДРЕВНЯЯ РЕЛИГИЯ. Лондон. 1975)

Л. В. Хомич пишет: «Широко распространено было ношение весной особых „очков“, предохраняющих от снежного блеска. Эти очки представляли собой обычно две вшитые в меховую повязку круглые медные пластинки с узкими щелями для глаз. В настоящее время они часто заменяются очками с темными стеклами». (Хомич Л. В. Ненцы. Очерки традиционной культуры. – С.-Петербург: «Русский двор», 1995)

Если сопоставить эти два высказывания, то можно предположить, что за мифом об «одноглазости» фоморов (аборигенных жителей севера) на самом деле речь идет об особых приспособлениях – «очках» (боевых шлемах или боевых масках с одним «глазом» – отверстием для обозрения), которые носили северяне-поморы (фоморы). Точно так же, как одноглазый Балор на самом деле скорее всего носил боевой шлем с «одним глазом», Глухой Нылека в действительности был не глух, а носил головной убор, закрывающий уши. А прозвища были даны им врагами из пропагандистских соображений: дабы заранее унизить своего противника, представив его в неприглядном виде – некрасивым или убогим.

Обратим наше внимание на образ собаки в ненецком сказании. Собака враждебна ненцам, однако, она спокойно жила у Тунгоса – представителя аборигенного доненецкого населения. «У меня в чуме живёт собака – страшилище. Она сорвалась с привязи.» – говорит великан Тунгос. Кстати, словесные выражения, связанные в ненецких сказаниях с размерами персонажей, на мой взгляд, к физическим размерам не имеют никакого отношения. Тут и великан может оказаться величиной не крупней вороны, которую может съесть любая собака. «Непременным спутником древних людей была собака» пишет о Ямале Косинская Л. Л., ведущий научный сотрудник археологической лаборатории Уральского госуниверситета. Божество «Яптик хэхэ» покровительствовало роду Яптик и изображалось в образе собаки. (Л. А. Лар УСТРОЙСТВО МИРА КОСМОСА И БОЖЕСТВ В МИРОВОЗЗРЕНИИ НЕНЦЕВ В XVIII – НАЧАЛЕ XX ВЕКА). Упоминается о собаках и в работах Головнева А. В., Зайцева Г. С., Прибыльского Ю. П.: «По легендам, сихиртя запрягали в нарты собак, а одежду сшивали нитями из собачьих сухожилий… В зимнее полугодие транспортным средством могла служить собачья упряжка».

Именно охотничья собака, а вовсе не ездовой олень, являлась ближайшим помощником и опорой древних доненецких племен Ямала. Скотоводство (оленеводство) появилось на Ямале гораздо позже. Возможно, что в упомянутом нами ненецком сказании фрагмент с собакой символизирует смену укладов жизни, их борьбу и переход от охотничьего хозяйства к скотоводческому. Точно так же, как в кельтском фольклоре – битва племен Туатха Де Данаан с фоморами – это война скотоводов с древними рыболовами и охотниками.

Теперь о волшебных числах. В ненецком сказании беспрерывно упоминается число семь, и иногда – число три. Упоминания других чисел – единичны. Оба этих числа (3 и 7) священны и для кельтов. Впрочем, не только для них. Семь небес, семь сыновей верховного божества и семь сыновей подземного бога, семирогий волшебный олень и так далее, и так далее. Ненецкий фольклор просто немыслим без числа семь. Оно всюду. «Счет у ненцев был десятичный, хотя есть пережитки семиричного (самостоятельные слова для обозначения цифр есть только от 1 до 7)». Хомич Л. В. Ненцы. Очерки традиционной культуры – С.-Петербург: «Русский двор», 1995, с. 197—205. Случайно ли в космогонических построениях ненцев присутствуют эти числа? По всей видимости, нет. И обусловлено это чем-то крайне важным для них, жестко связанным именно с данными членами числового ряда, иначе говоря, с качественным значением чисел 3 и 7, с их изначальной семантикой. Однако мифологическая традиция не дает объяснения этого первичного значения, оно закреплено в ней как данность, которой необходимо следовать, чтобы сохранить мировую гармонию. Т. И. Щербакова ЧИСЛО 7 В ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРЕ НЕНЦЕВ.

«Для ненцев Вселенная делится на три мира – Верхний, Средний и Нижний… // Верхний мир состоит из семи слоев; восьмой и девятый представляют собой бесконечное пространство… Нум – верховное божество живет на седьмом небе, он считается творцом живой и неживой природы, с ним отождествляется солнце… // Земля, живущие на ней люди, животные и духи местностей – рек, гор, озер – являются Средним миром… У земли семь этажей. // Нижний мир – мир мертвых, находится за семью слоями вечной мерзлоты, там властвует На (Нга) – дух болезни и смерти. Это главное злое божество, олицетворение злого начала, также участвовавшее в сотворении мира». Г. П. Харючи «Природа в традиционном мировоззрении ненцев»

«…в архаичных традициях числа могли использоваться в ситуациях, которым придавалось сакральное, „космизирующее“ значение. Тем самым числа становились образом мира (imago mundi) и отсюда – средством для его периодического восстановления в циклической схеме развития, для преодоления деструктивных хаотичных тенденций. В архаичных культурах эта задача ставилась в более явную и непосредственную связь с идеей благополучия коллектива, и поэтому она носила более насущный характер, была, если можно так выразиться, глобальной». В. Н. Топоров «О числовых моделях в архаических текстах», 1980 г

«Число семь играет важную роль в кельтской мифологии… только семь человек из экспедиции Брана в Ирландию возвратились в Британию. Такое же число воинов вернулось из экспедиции в Каер Сидди». (Григорий Бондаренко. «Мифология пространства древней Ирландии»).

«…судьба повлекла семерых героев дальше, к месту погребения головы их вождя. Они, как и пророчествовал Бран, прибыли в Харлех и пропировали там целых семь лет, и все это время три птицы Рианнон распевали для них волшебные песни, по сравнению с которыми все прочие мелодии казались дикими и грубыми». (CELTIC MYTHOLOGY, Geddes & Crosset, 2002).

Подытожим тему «семерки» следующим выводом: «Присутствие числа „семь“ на культовых предметах ненцев – не прихоть и не случайность. Возможно, это проявление своеобразного прагматизма, идущего из глубины веков и являющегося залогом благополучия людей. Число „семь“ в любом его выражении могло „подтверждать“ или указывать на причастность человека к некоей высшей реальности, представляемой в образах высших духов. Вероятно, эти образы были воплощением вечно движущегося, живого природного мира, частью которого человек архаических и традиционных обществ себя всегда ощущал». (Т. И. Щербакова ЧИСЛО 7 В ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРЕ НЕНЦЕВ)

Следует отметить две, на мой взгляд, гораздо более поздние вставки в древний текст сказания. «Может быть, мы тебе пригодимся» – намекают сядаи. То же самое подумал герой сказания относительно белых медведей. Здесь ощущаются некие параллели с известной русской народной сказкой о герое, который собирается победить Кощея бессмертного и перед этим встречается с говорящими сказочными персонажами. А эпизод с попытками русского царя казнить героя разными способами скорее всего привнесен в тридцатые годы прошлого века в период борьбы большевиков с пережитками прошлого, отсталостью и шаманизмом. Сказитель тем самым «осовременивал» древнюю легенду, показывая якобы борьбу передовых ненецких бедняков с «проклятым царизмом» и тундровыми «кулаками». Возможно, это была попытка спасти культурное наследие древнего Ямала от уничтожения по «идейным» мотивам. Эпизод с бочкой, в которую злодеи заточили главного героя повествования, с её плаванием по морю и с песчаным берегом, где она развалилась, очень напоминает пушкинскую сказку о царе Салтане.

Общение главного героя с сядаями, с духами предком и их «поминки» по нему однозначно говорят о том, что путешествие к семи Мыдам – это путешествие в потусторонний мир. То есть, обитатели и хранители водной стихии, рек и озер, и хозяева прибрежных лесов – жители не из мира сего. Водная стихия в мифологических представлениях кельтов, перенятых ими у аборигенного населения, ассоциировалась с потусторонним загробным миром. Боги их потустороннего мира изначально проживали под водой, океаном, и только позднее стали «населять» подземный мир. Владыка Мирового Океана – Лиир. Упоминаний об этом боге почти не сохранилось. Это самый древний из богов, самый старший. Океан, владыкой которого он был, это не вода, покрывающая большую часть планеты, а безбрежность Космоса. Земной океан лишь символизировал просторы Вселенной. Вот что говорится об этом в CELTIC MYTHOLOGY, 2002 год, издательство Geddes & Crosset: «Вода пользовалась у кельтов особым почитанием; они видели в ней не только источник жизни, но и своего рода звено, связующее этот мир с Потусторонним миром… Посейдоном клана богов Туатха Де Данаан (племя богов ирландских кельтов, примечание Э. А.) был бог по имени Ллир, или Лер, но нам известно о нем очень немногое, Ллир бриттов – это не кто иной, как хорошо известный гэльский бог моря Лир. Имя Ллира, как и имя его ирландского аналога, Лира, предположительно означает „море“. Бог моря у бриттов – это тот же самый персонаж, что и его гэльский коллега».

На всем протяжении ненецкого сказания упоминаются олени. Особенно важны для героя белые олени – священные. В мифологии обоих народов: и кельтов Британии, и ненцев полуострова Ямал, существует общее мистическое животное, имеющее для этих столь разных народов примерно один и тот же сакральный смысл. Это – Белый Олень. Кернунн (лат. Cernunnos, букв. «рогатый», также встречается написание Цернунн) – кельтское божество. Главными буквами имени являются Кр (или в латинском написании Cr) – те же, что и в слове «корова», и обозначают слово-понятие «рога». Возможно и слово король (карл), и слово царь (цезарь – CR), и само слово «корона» – того же происхождения, и означало оно первоначально – «носящий рога», а не «носящий корону». Причем, именно оленьи рога – символ плодородия, мужской силы и мужественности. Да и сама корона с её зубчиками – лишь символ царственных рогов, стилизация под них. Бога Кернунна люди не забыли и продолжали почитать в завуалированной форме. Рога оленей, развешенные на стенах домов, не что иное как символы этого Бога. Кто-то называет их охотничьими трофеями, но традиция украшать жилища рогами появилась гораздо раньше, чем мода хвастаться убитыми животными. Это обереги, символы мужественности и силы. Первыми «королями» в Европе были наиболее уважаемые шаманы, увенчанные оленьими рогами во время совершения культовых обрядов… Одинокий, дикий, не поддающийся приручению, олень был главным солнечным животным кельтов. Рога, спадающие и вырастающие вновь каждый год, символизировали священное Древо Жизни, вместилище космических сил, центра, от которого распространяется и возобновляется жизнь, источник духовного возрождения и перерождения. Как символ избытка, процветания и мужества, рогатый олень представлял мужскую сторону баланса природы и был священным животным Рогатого Охотника. Великий Рогатый сам часто принимал облик белого оленя. Белый олень, сам бог, или его посланник, часто в кельтских легендах служит проводником герою в поисках волшебного.

По мнению Л. А. Лара (УСТРОЙСТВО МИРА КОСМОСА И БОЖЕСТВ В МИРОВОЗЗРЕНИИ НЕНЦЕВ В XVIII – НАЧАЛЕ XX ВЕКА): «В представлениях ненцев холод посылает гигантский бык севера, живущий в ледовом море, у северной кромки неба. Зимой его дыхание проявляется в пламени (северном сиянии), а летом – в виде дождевых туч. Когда бык сбрасывает вылинявшую шерсть – идет снег, когда он дует – поднимается холодный ветер, стоит на месте – царит холод, когда движется – теплеет». А что у кельтов? Бык как лидер коровьего стада символизировал все стадо и его силу, как король – все королевство и его благосостояние. Отношение к быку и корове у кельтов было идентичным древнеегипетскому: бык – символ солнца, корова – символ неба.

Теперь обратим наше внимание к некоторым моментам повседневной древней северной жизни, о которой хотя и не говорится в упомянутом ненецком сказании «Единственный сын старика Лабта», но упоминается в других древних текстах ненцев и… кельтов.

Сыроедение

Речь не о поедании сыров, а о сырой пище. В предании, записанном Уильямом Лармини в ХIХ веке на острове Ахилл со слов одного престарелого крестьянина говорится о Балоре, Гобале Зодчем и Гавидьене Го. В частности там присутствует такой фрагмент: Божество Мананнан привозит Киана в королевство Балора и высаживает его на берег «в краю обитателей севера, которые не жарят мясо, а поедают пищу сырой». Причем, сам Балор, оказывается, тоже никогда прежде не ел жареного мяса. Подобные кельтским традиции поедания сырого мяса и сырой рыбы – обычное явление в среде самоедских (в том числе ненецких) племен.

Крест и бубен

Кельтский Крест: христианский крест с кругом, окружающим центральную точку пересечения вертикальной и горизонтальной линий. Это главный символ кельтского христианства и обычно встречается как памятник, надгробие или ориентир, указывающий на расположение святых мест. Самые большие Кельтские Кресты вырезаны из каменных блоков и находятся в монастырях, например в Ионе и Аберлемно. Многочисленные находки крестов, объединенных с кругом, датируются 3000—2500 лет до н. э. Большинство мест подобных находок – весь языческий европейский Север. Так называемый кельтский крест – крест с кругом внутри скорее всего является символическим изображением круга Вселенной, поделенной на четыре стороны света. И первоначально являл собой не крест с кругом внутри, а круг с крестом внутри.

Как и в других традиционных культурах, у ненцев бубен (пензер) как культовый предмет особой важности соединяет в себе многие символические значения, отражающие систему их представлений: «Сама форма бубна имеет сакральный смысл: она как бы связывает верх и низ, является своего рода символом Земли или Вселенной. Две перекрещенные палки рукояти бубна – основная, расположенная по продольному диаметру, и дополнительная, короткая, прикрепленная к основной, – делят его на четыре сектора. Эти сегменты означают четыре стороны света и границы Вселенной – владений шамана. (Т. И. Щербакова «Число 7 в традиционной культуре ненцев», Ардеева А. Журнал «Слово тундры»)

Не кажется ли вам, что символическое изображение человека с бубном в руках и кельтский крест – примерно одно и то же? И никакого христианского смысла в этом не было и не могло быть, поскольку такое изображение должно датироваться 3-мя тысячами лет до нашей эры!

Поэзия севера

О поэзии ирландских кельтов из книги Джона Шарки КЕЛЬТСКИЕ ТАЙНЫ. ДРЕВНЯЯ РЕЛИГИЯ: Вместе с ритуалами, легендами, законами и фольклором, такая поэзия сохранилась в основном в Ирландии. Этот пример, с его постоянной секвенцией триад, датируется IX в. н. э.:

«Вот что скажу тебе: олень ревет, снег идет, лето ушло,

Ветер сильный, холодный, солнце низко ходит, море встает высоко.