Русский самурай. Книга 2. Возвращение самурая

На другое утро я уже покинул Харбин. Как оказалось, навсегда.

Жизнь, сделав еще один оборот, снова начиналась для меня с нуля. Приехав, я обнаружил, что во Владивостоке у меня не осталось ни одной родной души: не было Ромася, которого со всей госпитальной командой и лошадьми перевели в Хабаровск.

Не было уже в живых и отца Алексия, к которому я прежде всего кинулся по приезде.

Оставалось идти в штаб полка, при котором меня, в виде исключения, несмотря на несовершенные лета, оставили ординарцем. Я поселился в казармах. В свободное от службы время я отыскал на кладбище могилу отца Алексия. Она была ухожена – видимо, его прихожане помнили своего батюшку. Я стал наведываться туда в те дни, когда одиночество и тоска особенно сильно брали меня за душу.

В один из таких дней я сидел на скамейке возле могилы, бездумно глядя на выкрашенный голубой краской деревянный крест, который почти сливался с голубизной летнего неба. Вдруг послышались шаги, к моим ногам упала чья-то тень. Я поднялся и увидел возле ограды крупного бритоголового человека, который, в свою очередь, с некоторым недоумением изучающе смотрел на меня.

* * *

– Кем он вам был? – наконец спросил незнакомец, кивнув головой в сторону могилы.

– Второй отец, – не задумываясь ответил я и тут же подивился про себя нечаянной правде своего ответа. Отец Алексий и в самом деле был вторым, а доктор – третьим моим отцом. И вот теперь нет на свете всех троих…

Незнакомец, видимо, как-то по-своему понял мой ответ, потому что не удивился ему и задумчиво произнес:

– Да и мне, в общем-то, тоже. Вторым, духовным, отцом.

Мы оба не стали дальше расспрашивать друг друга и выяснять то, что показалось неясным.

– Василий Ощепков, – представился он. И, видимо, прикинув мой возраст, добавил: – Василий Сергеевич.

– Николай Мурашов, – в свою очередь назвался я. Мы пожали друг другу руки, но, видимо, мои имя и фамилия ничего ему не напомнили. А я вообще видел его впервые, и потому нам обоим оставалось только разойтись или потихоньку начать углублять наше знакомство.

Незаметно для себя мы выбрали второй путь: с кладбища мы возвращались вместе. Идти решили пешком, несмотря на большое расстояние и зазывные звонки обгонявших нас трамваев.

По дороге Василий Сергеевич выяснил, что во Владивостоке я недавно, хотя прежде и живал тут. Не вдаваясь в подробности, я сказал ему, что в городе, да, наверное, и на всем белом свете, я совсем один. Он сочувственно взглянул на меня и предложил:

– Ну что ж… Считайте, что теперь у вас появился знакомый. А по отцу Алексию так мы даже вроде как и родня.

Василий Сергеевич сказал, что встретиться с ним, если возникнет такое желание, можно в спортивном зале по улице Корабельной, дом 21: «Помните – такое невысокое здание в стиле модерн?» – и спросил, как я отношусь к восточным единоборствам.

Я оживился и с увлечением стал ему рассказывать про уроки Чанга. Но он как-то рассеянно слушал меня.

– Так вы приехали из Харбина? – задумчиво спросил он. – А в двадцать четвертом году вы там жили? – И, получив утвердительный ответ, добавил: – Мы могли еще там встретиться. Так вы придете в спортзал? К себе домой я вас не приглашаю: живем в тесноте, и у меня серьезно больна жена. А на Корабельной я буду вести занятия на шестимесячных курсах инструкторов дзюдо – меня пригласил губернский Совет физической культуры.

* * *

Даже моего небольшого жизненного опыта хватило тогда, чтобы понять, что этот молодой еще и, по-видимому, очень добрый человек переживает сейчас не лучшую полосу своей жизни. Что-то угнетало его, он носил в себе, казалось, какую-то тяжесть и, может быть, разговор со мной немного отвлекал его от собственных невеселых мыслей.

Через некоторое время мы обнаружили, что, не сговариваясь, направляемся к тому храму, где служил отец Алексий и на паперти которого он когда-то нашел меня – загнанного, голодного, хромающего волчонка…

Я уже знал, во что превратили церковь, и все же картина запустения снова резанула меня по сердцу. Хмуро молчал и мой спутник.

«Может быть, все это разорение от нашей бедности?» – подумал я. Мне невольно вспомнились сказанные когда-то доктором слова, что Советская страна стоит сейчас одна против всего мира, а данайцев, дары приносящих, приходится тоже опасаться как коварных врагов. Наверное, я сказал об этом вслух, потому что Василий Сергеевич внимательно посмотрел на меня и неожиданно сказал:

– Знаете, Коля, что я вспомнил, услышав ваши слова и глядя на этот храм? Где-то в вашем возрасте я услышал одну японскую сказку… Хотите, расскажу?

И не дожидаясь моего согласия, негромко начал:

– У одного японского крестьянина во дворе его деревенского дома росло старое ореховое дерево, посаженное еще предками. Такой обычай был в этой деревне. Как-то получилось так, что с годами все это крестьянское хозяйство, как говорится, стало крутиться вокруг этого дерева: молодые побеги шли в пищу людям и на корм скоту, из орехов давили масло и себе, и на продажу. Из тонких веток плели циновки и корзины. И даже сухая листва годилась на подстилку.

Так и шло год за годом, до тех пор пока не выдались друг за другом несколько неурожайных лет. Урожай орехов стал совсем мизерным, часть ветвей подсохла и в непогожие дни уныло скрипела над самой крышей крестьянского дома. Рассердился крестьянин, что не получает от дерева прежних благ, и закричал жене: «Не пора ли нам спилить это совсем бесполезное дерево? Хоть дров запасем на зиму».

Сказано – сделано. Только после того, как дерево было спилено, дела пошли еще хуже: пришлось сократить стадо коз и овец, потому что совсем нечем стало его кормить; нечего было везти на базар на продажу, и даже похлебку из бамбуковых отростков не заправить было хотя бы капелькой орехового масла.

И в довершение всего двор крестьянина стали обходить соседи: они не скрываясь говорили, что, срубив дерево предков, он навлекает несчастья на всю деревню. А раз так – нечего помогать ему и его семье: пусть лучше совсем убираются отсюда.

Расстроенный, крестьянин пошел в ближайший монастырь и спросил настоятеля:

– Скажи мне, мудрый человек, в чем я провинился перед людьми?

– О, за тобой есть три самые большие вины, – ответил мудрый монах. – Во-первых, ты посягнул на то, что вся деревня считает святыней, – на наследие предков. Это святотатство. Во-вторых, люди обвиняют тебя в гордыне: ты ведь ни у кого не спросил, как плодоносит остальной орешник в вашей деревне. А не сделал ты этого потому, что не хотел, чтобы люди поделились с тобой своим урожаем. Ведь ты привык надеяться только на себя. А еще, в-третьих, твоя вина в том, что тобой двигала жадность: ты испугался, что помощь потом придется возмещать сторицей, а ты не хотел отдавать другим ничего из своей собственности. Ни одного ореха. Так и вышло, что не люди оттолкнули тебя, а ты сам исключил себя и свою семью из их сообщества.

Василий Сергеевич помолчал и негромко продолжил, кивнув на заколоченную церковь:

– Ведь за этим тоже стояла многовековая вера людей. Это было завещано нам предками. Мы своими руками рушим это священное для всех наследие. Что же теперь сокрушаться о том, что против нас стоит почти все человечество?

– Чем же кончается ваша сказка? – спросил я.

– О, у нее вполне благополучный конец: мудрец велел крестьянину достать совсем молоденький саженец орехового дерева и посадить его во дворе. «Но ведь моей жизни не хватит на то, чтобы дождаться от него урожая! – вскричал крестьянин. – И даже мои внуки, может быть, еще не доживут до первых орехов!» – «А разве те, кто посадил спиленный тобою орешник, думали о том, чтобы вкусить орехового масла?»– отозвался монах…

Василий Сергеевич замолчал.

– О чем же они думали? – спросил я, так и не дождавшись от моего спутника продолжения.

– Скорее всего они были счастливы тем, что, когда их давно уже не будет на свете, могучее дерево все еще будет радовать людей плодами и давать им тень и пищу.

– А если мы, в нашем случае, посадим, как советовал мудрец, молодой саженец, кто будет растить его? – продолжал допытываться я. – Не эти же, – и я кивнул на разоренную церковь.

– Может быть, и эти же, ибо сейчас они не ведают, что творят. А может быть, вы, Коля, – улыбнулся он. – Или те, кто придет после нас с вами… Однако я заговорил вас. Да и самому мне пора домой – Маша начнет беспокоиться, а ей это вредно.

Мы расстались. Но притча, рассказанная моим новым знакомцем, долго не выходила у меня из головы. И я находил в ней каждый раз еще какие-то оттенки смысла. Мне все больше казалось, что легенда эта как-то приобщает меня к тому, что делается вообще в России, приподнимает меня над повседневностью и моими личными бедами…

* * *

Я пришел на Корабельную улицу, как только мне позволила моя служба. Да, это был настоящий спортивный зал, каких мне еще не доводилось видеть. Я хотел сначала осмотреться и встал в стороне, присматриваясь к тому, что происходит передо мной.

Василия Сергеевича я увидел сразу. Одетый в белое кимоно с черным поясом, он показывал какому-то смуглому юноше незнакомый мне прием. Я внимательно смотрел, как раз за разом повторялось одно и то же: юноша делал шаг вперед, но рукава его кимоно оказывались захваченными снизу возле кистей. Он пытался поднять руки, чтобы освободиться от цепкого захвата, но Василий Сергеевич рывком как бы продолжал это усилие противника и, поднимая его руки над головой, сам, приседая, поворачивался к нему спиной и взваливал его себе на спину. Затем он распрямлялся и, как бы подталкивая противника бедром, перебрасывал его через себя.

Через несколько таких бросков он спросил своего партнера:

– Ну что, понял, Яша? – повернулся и, тут только заметив меня, приветственно махнул мне рукой.

– Что это было? – спросил я его, когда он подошел ко мне и мы поздоровались.

– Это дзюу-до, – кратко ответил он. – Бросок через спину захватом двух рукавов. Интересно? Хотите начать заниматься?

Я не замедлил согласиться. «Доктору бы понравилось», – мелькнуло у меня в голове. Василий Сергеевич, видимо, заметил тень, скользнувшую по моему лицу, и, не зная чем ее объяснить, поспешил добавить:

– Я на эти платные курсы вас не приглашаю, здесь занимаются далеко не новички – это будущие инструктора, а вам придется начинать с азов. Приходите в те часы, когда я тренируюсь, – я найду для вас время. Пораньше с утра. Сможете?

– Да, спасибо. Это как раз меня устраивает.

Я дождался окончания занятий, которые наблюдал, уже как бы примериваясь к тому, чему собрался научиться, и мы вышли из спортзала вместе.

По владивостокским улицам, которые я в детстве излазал с ребятами вдоль и поперек, странно мне было в тот вечер шагать с полузнакомым человеком и знать, что никто из тех, с кем прежде сталкивала меня здесь судьба, наверняка уже не встретится и не окликнет… Погруженный в эти свои мысли, я, наверное, казался не очень общительным собеседником и был благодарен своему спутнику за то, что он не донимал меня вопросами и не развлекал пустыми разговорами.

Так начались мои занятия в спортивном зале на Корабельной. Вместе с ними в мою жизнь снова вошел свежий океанский бриз на утренних улицах во время ежедневных пробежек, полузабытое чувство физической подтянутости и упругости. Я заново учился сосредотачиваться, быстро реагировать на любые внешние импульсы, и во мне все меньше оставалось места для беспредметных раздумий, расслабляющей тоски и вялого равнодушия.

Иногда я заходил в спортзал и вечером, к концу занятий инструкторских курсов, и мы с Василием Сергеевичем какое-то время шли вместе. Он начал мне рассказывать о дзюу-до и его основателе – докторе Кано, о Кодокане. Из обрывочных фраз, оброненных им, я понял, что родился он на Сахалине, но для меня оставалось неясным, как занесло его в Японию. Однако я твердо решил его пока не расспрашивать, по себе зная, сколько всякого могут всколыхнуть нечаянно пустые расспросы, а мне не хотелось ни терять этого человека, ни причинять ему боль.

Однажды, проходя со мной мимо фотографии, что в начале Полтавской улицы, он сказал мельком, что учился здесь обращаться с фотоаппаратом и даже какое-то время был компаньоном прежнего владельца.

– Такой, знаете, смешной был провинциальный фон для снимков, – усмехнулся он, – плетеное кресло, а рядом трехногий бамбуковый столик…

– И ваза на нем вроде греческой амфоры! – подхватил я.

– Да. А вы откуда знаете? – внимательно посмотрел он на меня.

– А меня однажды мама нарядила в чистенький матросский костюмчик и повела в такую фотографию. Может быть, в эту же. Фотограф еще обещал, что птичка вылетит, если я буду сидеть смирно. А мама все боялась, что я задену столик и ваза разобьется. У меня и снимок сохранился. Только картон немного помялся: я ее где только не таскал…

– Знаете, Коля, – неожиданно попросил он, – вы не могли бы как-нибудь показать мне этот снимок?

– Завтра же принесу, – охотно откликнулся я, совершенно не предполагая, что скрывается за этим неожиданным интересом.

Но на другой день меня вызвали в штаб раньше обычного и отправили отнести какие-то бумаги в гражданскую организацию по снабжению, дождаться, когда их подпишут, и немедленно вернуться обратно. Время, которое я обычно отводил на утренние тренировки с Василием Сергеевичем, оказалось занятым. Пришлось отложить встречу с ним до вечера.

* * *

Я уже выходил из штаба, вернув подписанные бумаги и собираясь где-нибудь перекусить, когда кто-то догнал меня на штабной лестнице и дружески хлопнул по плечу:

– Здорово, браток! А я тебя видел на Корабельной. Тебя что же – тоже Сергеич тренирует?

Обернувшись, я увидел того смуглого парня, которого Василий Сергеевич так ловко бросал через спину в мой первый приход в спортзал и назвал тогда Яшей. Теперь он был в военной форме, но я заметил только один кубарь на его петлицах.

– Ты что же – сильно способный, что ли, что он с тобой так возится? – продолжал Яша, и я услышал в его голосе нотки ревности.

– Да нет, наоборот – я в этом деле полный новичок, – нарочито простодушно отозвался я. – А что?

Он пропустил мимо ушей этот мой вопрос и уже не так задиристо сказал:

– Ну это дело наживное. Тренироваться больше надо. Хочешь, я с тобой в паре поработаю? Меня Яковом зовут. Яков Перлов. А тебя?

– Николай Мурашов.

– Слушай, – оживился он, – а доктор Мурашов, Василий Петрович, тебе никем не приходится?

– Он мой отец, – сухо сказал я. И повторил: – А что?

– Как это «что»?! Да твой отец в двадцать первом году в партизанском госпитале меня, можно сказать, от смерти спас. Я тиф подхватил – сам понимаешь, какая в лесу гигиена. Так он меня как родного выхаживал. Только вот сына у него вроде не было. Что-то не слыхал я о тебе, а?

– Ты обо мне не слыхал, а я о тебе, – отрезал я. – И не вяжись ко мне, Яков Перлов. Много вас таких, кому доктор жизнь спас. Навидался я вас таких досыта!

И я, развернувшись и не оглядываясь, пошагал по лестнице к выходу.

У самых дверей меня придержал слышавший мой выкрик дежурный по штабу.

– Ты бы полегче с ним, Мурашов, – вполголоса сказал он. – Он из Чека, даром что пехотную форму носит.

Я ничего не ответил и вышел на улицу, с трудом удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Пройдя с полквартала, я обернулся: у дверей штаба стоял кто-то и смотрел в мою сторону. Мне показалось, что это был Яков Перлов.

* * *

Вечером после занятий Василий Сергеевич решил все-таки восполнить наш сегодняшний пропуск и показать мне очередной прием. Ему с самого начала понравилось, что я уже умел страховаться при падениях; что благодаря гимнастике тайцзицюань у меня была неплохая координация движений и способность сохранять равновесие. Я уже умел благодаря Чангу работать с партнером. Еще во время своего бродяжничества во Владивостоке я научился перекатам и кувыркам. Тогда же у меня развилась довольно быстрая реакция. Поэтому в наших тренировках Василий Сергеевич сделал основной упор на развитие силы и выносливости. Силовые упражнения он рекомендовал мне делать по возможности между тремя и четырьмя часами дня: именно в это время суток, говорил он, нарастает мышечная сила.

Так что, учитывая мои возможности и слегка корректируя мои физические качества, мой тренер счел нужным сразу, без предварительной подготовки, начать обучать меня технике борьбы дзюдо в стойке.

Однако в тот вечер наша тренировка не ладилась. Я не мог до конца отвлечься от своей стычки с Перловым, да и мой учитель тоже казался озабоченным чем-то еще кроме моих успехов на татами. Наконец мы решили прерваться.

– Вы сегодня присутствуете здесь не весь, Коля, – упрекнул меня Василий Сергеевич.

Я сознался, что это так, и без всякого перехода спросил его:

– Скажите мне, кто такой Перлов?

– Яша? – удивился он. – В каком смысле – кто? Для меня он прежде всего один из самых способных моих курсантов. Я думаю, что из него выйдет неплохой инструктор, правда, ему следует научиться сопереживать своим ученикам и почаще вспоминать, что у него тоже не все и не сразу получалось. Поэтому я иногда даю ему задания повышенной сложности и чаще, чем других, беру к себе в партнеры, чтобы немножко сбить с него гонор. Для тренера гонор – ненужное и даже вредное качество. Ну а если вы меня спрашиваете о нем как о человеке, то я его вне спортзала не знаю и почему-то не очень он мне интересен.

Я про себя подивился тому, насколько исчерпывающим и точным оказался его ответ на мой, в общем-то, не слишком внятный вопрос. И почему-то решил не рассказывать о сегодняшней стычке в штабе.

В свою очередь он так же, без предисловий, спросил меня:

– Снимок принесли?

Я протянул ему фотографию, которую в свое время унес из того дома, где мы жили с мамой, и с которой все эти бурные для меня несколько лет ухитрился не расставаться.

Через несколько минут он вернул мне снимок и, покачав головой, сказал:

– Я это и подозревал: я о вас, Коля, знаю гораздо раньше, чем вы думаете.

Я слушал его взволнованный рассказ и вспоминал тот вечер, когда мама вернулась домой поздно, в отсыревшем от тумана платье, но с радостными блестящими глазами, и размечталась, как она получит хорошую работу и мы переедем из нашего сырого угла, и начнется новая, совсем хорошая жизнь…

– Почему она не пришла в тот день, о котором мы договорились? – спросил Василий Сергеевич. – Постойте: а фамилию тогда Анастасия Павловна называла мне другую. Она вышла замуж?

– Она тяжело заболела и… А фамилия – это совсем другая история.

И я снова слушал рассказ Василия Сергеевича о том, как он наткнулся случайно на негатив этой самой фотографии, как узнал от отца Алексия о смерти мамы, как пытался найти меня и как отъезд на Сахалин прервал эти поиски…