Робинзонетта

Мать Пьера мучилась, тогда как тот откровенно сказал:

– Да, это правда.

– Думаешь, если бы ты захотел, ты бы не мог?

– Нет, мог бы! – ответил Пьер, вставая и как-то по-особенному глядя на мать.

– И в продолжение всего этого потерянного времени твоя добрая мать отказывала себе во всем, чтобы заплатить за тебя, кормила и одевала тебя… А ты ни разу не подумал, что она убивается от работы и горя, и ничего не шло тебе впрок. Тебе даже не приходило в голову…

– Нет, – сказал Пьер, подбегая к плачущей матери; он обнял ее и прильнул губами к ее лбу. – Нет, – повторил он, – нет!.. Я не знал, она мне ничего не говорила.

– В том-то и дело, что она ничего не говорила, потому что она тебя слишком любит, слишком боится огорчить тебя. Тебе исполнилось четырнадцать лет, шутка сказать, – четырнадцать лет! Сколько в твоих летах уже служат, зарабатывают себе на хлеб, ничего не стоят своим родителям и даже приносят им в конце года несколько серебряных монет… Ты об этом никогда не думал?

– Нет, – снова ответил мальчик, – но…

– Но я заставила тебя подумать, – с живостью продолжала Мартина, – и ты сам будешь просить мать, чтобы она поместила тебя куда-нибудь – в услужение или в учение.

– О да! – воскликнул Пьер.

Тут его мать, растерянная от волнения, обняла его голову и поцеловала с какой-то порывистой горячностью.

– Вот посмотри, – сказала старушка, – от одной мысли расстаться с тобой она уже совершенно испугана и расстроена, как будто ей предлагают отправить тебя за тридевять земель от дома. А между тем, может быть, ты будешь жить совсем близко от нее, и у нее будет возможность видеть тебя, когда только захочет. Я знаю, почему говорю все это.

– Бедная мама! – сказал Пьер, совершенно расстроенный видом плачущей матери, – но я же не ухожу, не покидаю тебя, нет…

– Ну, ну, – продолжала Мартина с неожиданной кротостью, – я понимаю это, но все имеет свои границы, обдумайте хорошенько. Неужели ты думаешь, мать моя, что это дитя весь век останется с тобой? Не будешь же ты его учить стирать белье, я надеюсь. У тебя нет земли, которую он мог бы обрабатывать, и ты не можешь надеяться на наследство или на какой-нибудь другой счастливый случай.

– Увы! – сказала госпожа Бюрель, грустно качая головой.

– Значит, он должен идти искать работу у других.

– У других! – повторила мать глухим и печальным голосом.

– Так тебя пугает это страшное слово: у других! Не беспокойся, не пропадет он у других; если только есть сила воли, можно преодолеть себя. Я тоже была в чужих домах и до сих пор невредима, мои мальчики тоже, и это им пошло только на пользу. Ты сама была у чужих людей, ходишь к ним и теперь и, находя у них заработок, примиряешься с этим.

– Кончено! – подтвердил Пьер с веселой решимостью, по которой можно было понять, что он старается рассеять опасения матери.

– Вот сын твой понял, – снова начала Мартина, – что нельзя дальше так жить. Ты тоже должна это понять.

– Да, – пролепетала вдова, – да, конечно.

– И ты примешь меры? И как можно скорее?..

– Да, я посмотрю, я поищу, я узнаю…

– Вернее сказать, выберешь самый длинный путь; и ты первая объявишь ему, что это не к спеху, и дело затянется. О, я тебя знаю! Я не считаю это за грех, но ты всегда была такая; надо уметь взяться за тебя. Поэтому слушай: для блага твоего и для блага мальчика все должно измениться не в месяц, не в неделю, а прямо завтра. И не надо ни искать, ни смотреть, ни спрашивать; все уже высмотрено, найдено, выведано. Я только из-за этого и пришла к вам.

Вдова с тревогой остановила свой взор на старушке.

– Ты знаешь моего племянника Роша Обри, бочара?

– Да, – ответила вдова с каким-то затаенным страхом.

– Я прекрасно понимаю твое беспокойство. Ты знаешь Роша как человека, я не скажу, жестокого, но серьезного, дельного, неразговорчивого, непоколебимого в своей твердости, и ты себя спрашиваешь, как будет себя чувствовать у него твой Пьер, этот веселый, вечно смеющийся мальчик? Ну чего бояться! Твой Пьер должен вести себя как ему подобает; если он будет вести себя достойно, и ему будет хорошо, если дурно – не взыщи! Он должен всегда идти по прямой дороге, и все будет хорошо. Я говорила с племянником. Он мне сказал: «Этот мальчик мне нравится; если он захочет быть прилежным, я его возьму. Три года он будет у меня без жалованья, но на всем готовом. И если он будет хорошо исполнять свои обязанности, я это ему зачту. Это мне важно. Вы его можете привести, тетя, когда вам вздумается». – Ну что, пойдешь со мной, мальчик?

Пьер, глядя в глаза матери, медлил с ответом; он знал Роша, и его не очень-то привлекала мысль, что придется иметь дело с этим суровым человеком, который был известен своей черствостью.

– Надо еще узнать, нравится ли это предложение Пьеру, хочет ли он стать бочаром… – робко сказала вдова.

– Послушай, милый, – прервала ее старушка, как будто не слыша рассуждений вдовы и принимая торжественный вид, – знаешь ты, почему сегодня у тебя было такое сильное горе?

Пьер удивленно посмотрел на нее.

– Знаешь, почему, вместо того чтобы взять к себе девочку…

– Мартина! – умоляющим тоном прервала ее вдова.

Но Мартина продолжала, не обращая внимания на ее возглас:

– Знаешь, почему твоя мать позволила господину Гюро увести девочку?

– Нет, – сказал Пьер, тогда как его мать знаками призывала Мартину замолчать.

– Тогда я тебе скажу. Потому что уже два года, как твоя мать не может заплатить господину Гюро за наем домика, в котором вы живете. Когда она в состоянии отдать что-нибудь, этими деньгами покрываются проценты, а долг остается тот же. И твоя мать не смеет идти против господина Гюро, а то он вас выгонит и оставит всю мебель себе… Она никогда не говорила тебе этого, боялась огорчить тебя.

– Боже мой, Мартина! – сказала вдова. – Разве он понимает такие вещи? Зачем вы говорите с ним об этом?

– Как это я не понимаю! – воскликнул Пьер. – Я прекрасно все понимаю! А я-то еще говорил себе: почему она не захотела доставить мне удовольствие?.. Какой я был глупый! Но я не знал, я же ничего не знал!..

– Теперь ты знаешь, – продолжала Мартина, – теперь скажи, готов ли ты работать, чтобы освободить мать от долгов?

– Конечно, Мартина, конечно!

– Ты наймешься к Рошу, не так ли?

– Пойдемте к нему сейчас же, если хотите, и скажем, что я начну работать прямо с завтрашнего дня.

– Хорошо, пойдем.

И Пьер вышел со старушкой.

На другой день в это же время Пьер, ушедший с восходом солнца из дому, вернулся домой.

– Ну как? – спросила вдова, с нетерпением и беспокойством ожидавшая его на пороге.

– Ничего, дело идет! – ответил он весело. – Рош мне сказал: «Если ты будешь продолжать таким же образом, то мы будем друзьями». И я буду продолжать, буду стараться!

И вдова поняла благоразумие советов Мартины.

2. У господина Гюро

Господин Гюро, у которого маленькая Мари нашла убежище, был довольно странный человек.

Он был богат, но никто не смог бы объяснить, каким образом он достиг такого богатства. Все только знали, что вначале он был приказчиком у мясника; что с некоторыми сбереженными средствами он открыл маленькую торговлю скотом; что эта торговля постепенно разрасталась в продолжение пяти или шести лет, так что под конец он мог бросить ее и жить доходами со своего капитала.

Это продолжалось около двенадцати лет.

Из года в год, с тех пор как он больше не занимался торговлей и не имел больших доходов, его благосостояние, хотя существенно и не увеличивалось, но постепенно все более укреплялось.

Он не пользовался своими средствами для себя. Если он и переменил, да и то только в последнее время, деревенскую одежду на более богатую, хотя безвкусную, то вообще он практически не тратил денег на свои нужды.

Толстяк вполне удовлетворился бы и простой деревенской одеждой, но он рано овдовел, и у него была дочь, которую он любил больше всего на свете, она была для него каким-то божеством. Он был на все готов для нее и в угоду дочке покорился необходимости представляться богатым.

Ум этой деревенской девочки был так же неповоротлив, как она сама. Чтобы обучить ее тонкости обращения, хорошему вкусу и манерам, господин Гюро послал ее на пять лет в один из лучших пансионов города. Он часто повторял с гордостью, что это ему стоило очень дорого. Но, несмотря на все его жертвы и старания, результат оказался совершенно противоположным: в девочке развились только худшие стороны ее физической и нравственной природы.

Прибавим, что праздность и свобода, в которой она жила благодаря отцу, наводили на нее скуку и внушали ей различные капризы. Для удовлетворения этих часто неисполнимых капризов она была готова на самые невероятные поступки. Вот каков был характер Жюли Гюро.

Когда господин Гюро был вынужден забрать дочь из пансиона, он, который до сих пор вел самую спокойную жизнь, пустился в настоящие сумасбродства, считая это необходимым для счастья своей обожаемой Жюли.

Он покинул свое старое жилище, чтобы переехать в новый, роскошно меблированный дом, перед которым все проходящие разевали рты. Бедной старушке, раньше прислуживавшей ему, было отказано, а на ее место была нанята прислуга, которая должна была исполнять роль горничной мадемуазель Жюли. Раньше он ездил гулять по окрестностям на своей маленькой старой лошаденке, за которой ухаживал сам; теперь он купил дорогую лошадь и ее впрягали в роскошный кабриолет красного и желтого цветов; мальчик, бывший до сих пор у него на побегушках, получил звание слуги, ухаживал за лошадью, прислуживал за столом и исполнял все должности покорного лакея дочери, когда отец не нуждался в нем для экстренных дел.

Под экстренными делами он подразумевал сведение старых счетов. Он обладал искусством иметь счеты со всем светом.

Точнее говоря, господин Гюро был не что иное, как ростовщик. С тех пор, как он узнал, что уже широко известен своими темными делишками, он больше не считал нужным наживать деньги честным трудом.

Он давал небольшие суммы в долг людям, находившимся в затруднении, – как будто бы по сердечной доброте. Но при этом он требовал очень высокие проценты. К тому же суммы, написанные в векселях, значительно преувеличивались. Надо было или соглашаться на такие тяжелые условия, или отказываться. Все это происходило втайне, без свидетелей, которые могли бы обвинить его в ростовщичестве. Нужда заставляла людей соглашаться, и сколько заемщиков, столько и семейств было в его власти. Если у него возникали опасения за свои деньги, он безжалостно преследовал должников.

Кроме того, у него было много имений в этой местности.

Но какие имения!.. Как только продавались какие-нибудь развалины, он их покупал, понятно, за бесценок, и отдавал довольно дорого внаем бедным людям, которых крайняя нужда заставляла соглашаться на самые невыгодные условия. Ростовщик взимал с арендаторов проценты и таким образом имел те же доходы, как с капитала. При этом он еще представлял себя благодетелем этих несчастных, которые чувствовали себя обязанными и благодарными ему. Так было и с мамашей Бюрель.

Следует заметить, что господин Гюро имел очень придирчивый и раздражительный характер, в особенности когда дело касалось его достоинства, причем до такой степени, что даже самые богатые люди в округе старались избегать ссоры с ним, потому что он в отместку мог устроить какую-нибудь совершенно неожиданную неприятность.

Таким образом, господин Гюро, которого одни боялись, а другие остерегались, имел определенную власть в этой местности.

Сбор доходов, проверка состояния должников заставляли его постоянно напоминать, приказывать, угрожать; довольно трудная задача, для исполнения которой он взял себе в помощники такого же, как он сам, молодого негодяя, который сделался его слугой, его преданным помощником.

Это и был Грибью, тот хитрец, о характере которого можно судить по приключению в лесу.

Вот каковы были люди, среди которых предстояло жить маленькой Мари. Однако, если судить по приему, оказанному ей в первый день, она могла себя поздравить и возблагодарить судьбу, приведшую ее в этот дом.

Стол был уже приготовлен к ужину в прекрасной столовой, окна которой выходили в сад.

Новоприбывшая, для которой Жюли изготовила из своих старых лохмотьев почти приличное и даже кокетливое платье, сидела за столом между отцом и дочерью. Окружая ее самыми изысканными любезностями, они расспрашивали ее, слушали очень внимательно, что она говорила, и забавлялись ее остроумными ответами. Грибью сидел вместе с ними. Видя, что Мари понравилась хозяевам, он сам рассказал историю с земляникой, чтобы вызвать еще больший интерес к бедной сиротке, которая принимала его слова за чистую монету.

Это было замечательно! Жюли увлеклась девочкой, показавшейся ей какой-то необыкновенной. Она сказала:

– Она моя! – и ей дали гостью как игрушку, с которой она могла делать все, что хотела. Надо было слышать эти планы, эти милые выдумки – все, что она собиралась сделать с Мари, для Мари, из-за Мари…

Отец и слуга одобряли ее планы, а девочка думала про себя: «Боже мой, как я хорошо сделала, что от души помолилась Тебе, обращаясь к звезде вчера вечером… Ты услышал мою молитву!»

Это было чудесно.

Неделю спустя начинающий бочар Пьер, возвращаясь к матери после дня, проведенного в работе у Роша, встретил Мари, которую не видел с тех пор, как ее отняли у него.

– Ну что? – спросил он. – Довольна ли ты?

– Да, – ответила девочка самым искренним тоном. – Они все очень хорошо относятся ко мне. Никогда не была я так счастлива.

– Тем лучше! – сказал весело Пьер. – Я тоже счастлив. Я работаю. Хозяин доволен мной… Но скажу тебе откровенно, что мне довольно тяжело работать весь день у хозяина, который не любит шуток. Когда на дворе стоит чудная погода, когда я слышу, как другие играют на улице, когда я вспоминаю наши прежние игры, – все это меня притягивает, и я готов увлечься… Но я представляю себе, как рассердился бы Рош, как бы огорчилась моя матушка, и какие еще могли бы случиться неприятности. Нет, лучше работать; это должно превратиться в привычку, и я постараюсь втянуться. Годы моего учения пролетят быстро, а потом я буду зарабатывать и помогать матери… Я уже принес ей немного денег, которые мне дал Рош, чтобы вознаградить и поощрить меня, как он говорит… С какой гордостью я вручил их матери! И как довольна она была! Ведь я очень люблю свою маму и постараюсь никогда больше не причинять ей горя.

– Слава Богу! – сказала Мари, бросая приветливый взгляд на Пьера, но не без некоторого стеснения, потому что за Пьером стоял незаметно подошедший Грибью, который слащаво и льстиво произнес:

– Вы идете, барышня? Мадемуазель Жюли уж скучает без вас; она прислала меня за вами.

И девочка ушла с Грибью.

3. Спустя четыре месяца

С тех пор прошло четыре месяца. Следовательно, теперь середина ноября. Уже почти наступила ночь. На церковной площади с таинственным видом болтают три кумушки, стоя в нескольких шагах от дома, украшенного большими, искусно сделанными флюгерами. Передняя часть этого здания окрашена в желтый цвет. Синие арабески[1] образуют красивую бахрому вокруг окон. Ставни изумрудно-зеленые. За оконными стеклами бросаются в глаза яркие занавеси, прикрепленные розовыми завязками.

Это жилище господина Гюро, ростовщика, которого всякий здесь инстинктивно остерегается.

Вот проходит женщина с опущенной головой, стараясь спрятать руки под своим передником. Она входит в церковь. Три кумушки, которых она, по-видимому, не заметила, печально следят за ней глазами.

– Бедная мамаша Бюрель! – сказала одна из женщин, когда та скрылась. – Вам не кажется, что у нее очень печальный и расстроенный вид?

– Увы! – ответила другая, – есть от чего.

– Как так? – спросила третья.

– Неужели вы не знаете?

– Нет. Я долго была в гостях у замужней дочери и возвратилась только вчера. Что же случилось с бедной женщиной?

– Что случилось?.. А то, что Пьера, который был еще очень хорошим мальчиком, когда вы уезжали, теперь считают самым отъявленным негодяем, которого только можно встретить.

– Неужели? – сказала третья кумушка.

– Да, – ответила вторая, – хотите верьте, хотите нет, но говорят, он дошел до того, что совершил преступление.

– Неужели он украл что-нибудь?

Обе кумушки вместо ответа развели руками и подняли глаза к небу.

– Может ли это быть?

– Увы! И говорят, это уже не в первый раз. Бочар Рош, к которому его пристроила Мартина, первым заметил это. Он его скоро прогнал. Мамаша Бюрель часто говорила, что Рош был слишком строг к мальчику, и так как все знали, что он не отличается кротостью, то на это не обратили внимания. Но вскоре после этого мальчик поступил к столяру Викентию, в высшей степени мягкосердечному человеку… Но и там пошло не лучше и кончилось тем, что в один прекрасный день Викентий случайно нашел в кармане у Пьера деньги, пропавшие из ящика стола, где он оставлял иногда несколько монет. «Пусть пропадает в другом месте!» – подумал он и отвел мальчика к матери под предлогом, что тот слишком неловок и ленив. Викентий не выдал ей первую и главную причину, но жена его говорила об этом со своей соседкой, та передала дальше и, наконец, все дошло до ушей бедной матери. Она же объясняет это себе злобой других и говорит, что ее дитя не способно на такие дурные поступки. И мальчик, со своей стороны, отпирается от всего; он говорит, что у Роша, где дело было вовсе не в деньгах, он и не думал брать вещи, найденные потом где-то на стороне! И что не может объяснить себе, каким образом попали деньги в его карман, что он и не подозревал о них и хотел тотчас же возвратить, как только нашел… Но это уже было после того, как Викентий решил отвести его к матери… В общем, это большое несчастье для бедной вдовы, но ведь не зря существует поговорка: «Шила в мешке не утаишь…»