Робинзонетта

– Готово, давайте! – позвала она мальчиков, протягивая им зажатые в кулачке соломинки. – Самая длинная выигрывает.

– Да, да, мы согласны!

Розыгрыш начался.

Тот, кто вытаскивал довольно длинную соломинку, радостно кричал:

– Я выиграл! – а потом понимал, что его соломинка не самая длинная, и огорченно отходил в сторону.

А кому попадалась короткая, вздыхал:

– Счастье сегодня не на моей стороне!

Но пока в руках Мари оставались соломинки, ничего еще не было известно. Когда подошел Пьер, у нее осталась одна только соломинка; рука мальчика тряслась от волнения, тем более что он заметил на лице девочки лукавую усмешку, которая, как ему показалось, говорила: «Как я довольна, что он не выиграет!»

Мари позвала мальчиков, протягивая им зажатые в кулачке соломинки.

Наконец он с унылым видом взялся за кончик соломинки; но по мере того, как он тянул, маленькая ручка раскрылась и глазам его представилась длинная-предлинная соломинка… Самая длинная!

– Я выиграл! – воскликнул он с непритворной радостью, размахивая над головой символом своей победы. Только теперь он понял, что ошибся: улыбка девочки говорила, как она рада, что случай благоприятствовал Пьеру и его жребий оказался счастливым. Но был ли это просто случай? Некоторые из ребят подумали, что плутовка нарочно устроила так, чтобы Пьеру попалась счастливая соломинка.

Как бы там ни было, но Пьер выиграл, а товарищи любили его настолько, что подавили в себе зависть и подозрения; все примирились с его удачей, и никто не собирался оспаривать его права.

– Пойдем! – сказал он девочке, взяв ее за руку.

Он положил свою руку под густые золотистые волосы, покрывавшие ее плечи, и пошел рядом с Мари, гордо выпрямившись, весело и нежно поглядывая на нее и как будто говоря глазами всем и каждому: «Эта девочка под моей защитой; полюбуйтесь, какая она милая! И если б вы знали, как я доволен!»

Его радость произвела на мальчиков впечатление. Никому из них не пришло в голову равняться с ним. Они следовали за Пьером и Мари в некотором отдалении, но до их слуха изредка долетали слова, с которыми Пьер обращался к девочке. Он говорил ей:

– Ты увидишь, она будет тебя очень любить!.. Нет, тебе не надо будет больше бояться злых людей!.. А если этот Грибью осмелится хотя бы косо посмотреть на тебя, я ему задам!

И видно было, как благосклонно принимала девочка его слова.

6. Тщетная надежда

Они пришли в деревню и увидели за первым поворотом улицы собрание женщин, которые что-то шили, штопали, вязали и при этом болтали и сплетничали, сидя в тени дома, под зеленым навесом беседки.

Это было как раз место, где жил Пьер, и его мать вполне могла оказаться в кружке женщин. Он поискал ее глазами, но не нашел. Пьер все еще держал руку девочки. Испуганная любопытными взглядами, обращенными на нее, Мари хотела остановиться.

– Пойдем, – сказал Пьер, – моей матери здесь нет; пойдем к нам домой.

Но кумушки хором стали расспрашивать детей, кто эта девочка с густыми волосами, как они ее нашли и откуда привели…

Тогда Пьер остановился, потому что не хотел, чтобы за него ответил кто-либо из товарищей. И надо было слышать его ответ! С какими трогательными подробностями рассказал он историю девочки, несмотря на то, что слышал ее всего один раз! Какой интерес сумел он вызвать своим рассказом!

– Бедное дитя! Милая девочка! Такая маленькая и так много уже испытала! – слышалось то здесь, то там, пока он рассказывал.

И сразу несколько женщин поднялись, притянули к себе малютку и, целуя, глядели на нее с горячим сочувствием, любуясь ее скромным видом и поглаживая ее чудесные волосы.

Пьер сиял от удовольствия: ему удалось пробудить столько сочувствия к своей новой подруге.

Когда он приближался к концу своего рассказа, кто-то за его спиной произнес:

– Возьми ее, отец, прошу тебя.

Но Пьер не обратил на это внимания.

Как только он умолк, раздался голос мужчины с толстым и красным лицом, на руку которого опиралась некрасивая девочка лет пятнадцати, точная копия отца; роскошь ее костюма только выдавала плохой вкус.

– В общем, – сказал он, – это бедное дитя, которое нуждается в убежище. Я ее беру к себе. Пойдем, девочка, у меня ты не будешь терпеть недостатка ни в чем.

Пьер живо обернулся к толстяку, неожиданное предложение которого было принято всеми присутствующими в высшей степени благосклонно.

– К вам, господин Гюро? – произнес Пьер, снова взяв девочку за руку. – К вам? О нет! Она будет жить у нас.

– Как это у вас! – с презрением ответил толстяк. – Вот еще новость!

– Да, – подтвердил мальчик, – мы уже так условились.

– Условились, условились! А есть ли у тебя разрешение матери? Мне кажется, в первую очередь надо бы с ней посоветоваться.

– О, я уверен…

– Да вот и она сама идет, – прервал мальчика господин Гюро. – Мы и спросим ее мнение. Идите сюда поскорее, – прибавил он, обращаясь к матери Пьера.

И добрая женщина ускорила шаги с явным намерением угодить ему.

– Порадуйтесь славным выдумкам вашего Пьера. Здесь появилась маленькая, покинутая девочка, которая ищет где бы ей пристроиться. Я предлагаю взять ее к себе, и представьте, он хочет мне в этом помешать! Он намеревается взять ее к вам, как будто бы у вас, – толстяк произнес эти слова с ударением, бросив на вдову многозначительный взгляд, – и без этой девочки мало забот, мало хлопот. Объясните же ему, что он не знает, что говорит.

– Господин Гюро прав, – покраснев, ответила, или, вернее, пробормотала мать маленького защитника, – ты только слушался твоего доброго сердца, милый Пьер. Но, увы, мы бедны, очень бедны, мы и так нуждаемся, а тут еще прибавится лишняя забота!.. Боже мой! Я охотно сделала бы это, – продолжала вдова, нежно глядя на девочку, – но мы не можем, нет, никак не можем…

Все это бедная вдова произнесла взволнованным голосом, посреди мертвого молчания. Пьер с расстроенным видом выпустил руку маленькой Мари и беспомощно опустил руки.

– Так и надо! Я так и думал! – сказал господин Гюро, жестом подзывая к себе девочку. – Пойдем, мы с Жюли будем сострадательны к тебе.

– Но я не ищу сострадания, – с почтительным достоинством рискнула ответить девочка, – я ищу работу.

– Работу, – повторил господин Гюро, – мамаша Бюрель не сможет дать тебе работу, но у нас…

И обращаясь к дочери, стоявшей рядом с ним, он спросил:

– Не правда ли, Жюли?

– Да, отец, – ответила та. – Ты хоть немного умеешь шить, милая?

– Немного… – ответила Мари. Она не могла сказать нет, потому что Пьер рассказал все, что касалось ее пребывания у кузины Мариетты.

– Этого достаточно, я тебя научу. Пойдем.

– Не надо идти туда, – шепнул ей на ухо Пьер, все время стоявший около нее. – У него служит Грибью. Этот негодяй может причинить тебе много зла.

– Ничего! – ответила девочка с той же самой беззаботной улыбкой, как тогда, когда Пьер уже однажды предостерегал ее об опасности.

Потом, обращаясь к толстяку и девочке и направляясь к ним, она сказала:

– По вашему желанию я иду с вами.

И все трое удалились.

На прощание Мари бросила на Пьера взгляд, выражавший глубокую печаль, но он не принес Пьеру утешения. Резко повернувшись спиной ко всему собранию, он направился к полю, насвистывая что-то веселое…

– Куда идешь, Пьер? – спросила его мать.

– Прогуляюсь немного.

– Куда же?

– Сам не знаю…

И он пошел прямо к Совиной башне. Там он выбрал укромное местечко и уселся, озаренный лучами заходящего солнца. Когда стемнело, он все еще сидел там в той же позе – подперев кулаками подбородок; лицо и руки его были мокрыми от слез, вызванных досадой, гневом и отчаянием.

– Гу! Гу! Гу! – ухнула вдруг ночная птица, и Пьер услышал над своей головой шум крыльев.

Он вскочил в испуге и только теперь заметил, что уже почти совсем темно.

И мальчик бегом пустился домой.

Часть вторая

Свободная

1. У мамаши Бюрель

Когда Пьер вернулся домой, уже наступила ночь. У его матери сидели две соседки.

– А! – сказала она радостно, проводя рукой по глазам. – Вот и он!

– Что с тобой, матушка? – сказал Пьер, заметив это движение и заключив ее в объятия. – Ты плакала! Почему же?

– Ничего! Ничего! Я беспокоилась, потому что ты так поздно еще никогда не приходил… Но что с тобой? – прибавила она, поворачивая его лицо к лампе. – У тебя глаза совсем красные, голова горячая, руки тоже. Неужели у тебя такое горе?

– Да, у меня горе… Я думал… я полагал… Это случилось не по моей вине… Впрочем, оставим это! Все кончено…

– Бедный мальчик! – пробормотала мать, в то время как он уселся за стол, машинально придвинув к себе миску с супом.

– Боже мой, как ты его балуешь! – пожала плечами одна из соседок, глубоко пожилая женщина.

– Как же мне не баловать его, Мартина, ведь он один у меня…

– Согласна, но это не причина; напротив, это ему плохая услуга. Как можно беспокоиться до слез из-за большого мальчика, который пришел немного позже обычного… Волки его могли съесть, что ли?

– Но вы же видите сами, Мартина, он плакал.

– Вот беда! Эка важность! И этот большой, здоровый мальчик плачет, как младенец в люльке, и из-за чего, спрашивается? Уверяю тебя, если бы ты разумно говорила с ним, что тебе давно следовало бы сделать, ему никогда не пришли бы в голову такие глупости.

– Но Мартина! – хотела остановить ее бедная вдова, ища взглядом поддержки у другой соседки, до сих пор не сказавшей ни слова.

– Нет, нет, пусть она продолжает; она верно рассуждает и дает хорошие советы; послушай ее, – сказала женщина.

– Да, дай мне продолжить, – снова начала старушка, – и знай, что я вмешиваюсь в твои дела для твоей же пользы и для пользы твоего сына. Слушай меня и извлекай уроки из моих слов. Прежде всего, повторяю, я всегда говорила, что ты слишком балуешь мальчика, и от этого не будет пользы ни для тебя, ни для него. Погляди на него: ему четырнадцать лет, а по его росту и силе ему можно дать двумя или тремя годами больше. Я знаю, что он славный мальчик, я хочу этим сказать, что у него хороший характер, хороший нрав; что он заслуживает любви и никогда не давал повода жаловаться на скверное поведение. Он учтив, при случае очень услужлив; он очень забавный, знает много песен, умеет смешить как детей, так и взрослых. Каждый скажет о нем: какой славный мальчик!

– Вот видишь! – с явной гордостью произнесла мать Пьера.

Что касается Пьера, то, несмотря на то, что он был предметом разговора, ему, похоже, совсем не хотелось в него вступать. Наклонившись над миской, куда он изредка опускал свою ложку, он как будто ничего не слышал.

– Хорошо, послушай, – ответила Мартина. – Правда, все говорят, что он добрый мальчик, но вот и все. Никто не говорит: это мужественный, это самоотверженный мальчик. А надо, чтобы говорили так.

– Погоди, скажут еще, – возразила мать.

– Да, но когда?.. Ведь сердечная доброта и приятный нрав не мешают быть беспечным человеком, зевакой и лентяем. И так как люди в его положении не живут на свете для того, чтобы всегда гулять и ничего не делать, то его душевные и умственные качества от этого много теряют. Ты пойми, – продолжала старушка, заметив недовольное движение вдовы, – я с тобой говорю искренне, по-дружески, и если у тебя недостает храбрости слушать меня, я закрою рот и не скажу больше ни слова.

– Говорите, – отозвалась госпожа Бюрель, – я знаю, что вы добры и благосклонны ко мне, у меня хватит храбрости… Но ведь он здесь – не будьте слишком жестоки к нему.

– Ты пойми, – продолжала старушка, заметив недовольное движение вдовы, – я с тобой говорю искренне, по-дружески.

При этих словах Пьер вдруг поднял голову и, гордо посмотрев женщине в лицо, сказал дрожащим от волнения голосом:

– Скажите все, что у вас на сердце, хотя мне и тяжело слушать вас; тем лучше будет для меня! Так и следует! Не бойтесь, ваши слова принесут мне пользу. Говорите!

– Слава Богу! – воскликнула Мартина. – И эти слова подтверждают, что у тебя доброе сердце. Но непаханая земля портится. Так же и ты. Теперь мои слова относятся к тебе, а не к твоей матери. Следи хорошенько за моей мыслью.

– Я слежу очень внимательно, – сказал Пьер.

– Уже сколько лет посылала тебя твоя бедная мать в школу; правда, она платила по месяцам, это недорого, но деньги трудно достаются бедной поденщице, которая должна прокормить двоих. Чему ты выучился в школе, а?

– Он не виноват, что не может выучиться, – вмешалась мать, – и если он…

– Оставь, – прервала ее старушка, – я говорю с ним. Отвечай же, мой милый, чему ты выучился?.. Мне кажется, ты едва умеешь читать по складам. Учитель говорит, что ты не можешь просидеть внимательно несколько минут; у тебя только забавы в голове; скажи, это правда?