Выздоровление

— Необходимо предупредить его супругу у входа, — просипел сквозь зубы.

Николай кивнул и вышел из палаты. До урочного часа он решил проторчать у парадного, на сквознячке. Заложив руки за спину, стал описывать восьмерки вокруг обшарпанных колонн. «Ничто их не останавливает», — подумал между прочим, и это вдруг проняло его, словно попробовал чужую беду на себя примерить, а она оказалась впору.

Взволновавшись, Николай сошел с крыльца, прошаркал тапочками до клумбы, яркой и пышной от ежедневного полива, а когда повернул назад, то увидел у самого входа Каверзневу жену.

— Эй! — крикнул он, но та уже скользнула в приоткрытую дверь, мотнув ситцевым подолом.

— Пришла, дрянь? — услышал Николай, вбежав почти следом.

Каверзнева жена как-то ужалась сразу, выставила перед собой, загораживаясь, нарядную сумку-пакет, а муж надвигался на нее с побелевшим лицом и сжатыми кулаками.

— Не дури! — вырвалось у Николая.

И Каверзнев, как по команде, выбросил вперед руки, ухватил жену за летнее платье на груди, вякнул что-то и дернул, словно тракторный пускач заводил…

В один миг. Николай увидел оголенную женскую грудь, услышал дурной крик, хруст и звон упавшего пакета. Каверзнев вдруг очутился на полу, а над ним, сжимая кулаки, склонился Петя. Стояли вокруг ошарашенные посетители и больные, за которыми мелькнула очкастая физиономия Лаптева. В следующий момент Каверзневой жены в вестибюле не было.

— Вставай, вставай, что ли, — повторял Петя, и Каверзнев, приподнявшись на локте, схватился за голову.

— С-скоти-ина, — простонал, не открывая глаз.

— Сам ты, видать, дерьмо хорошее, — спокойно сказал Петя, и все вдруг ожили…

На следующий день Лаптев выписался сам, а Петю попросили: как хочешь, мол, — но больничный выдали. Каверзнев неподвижно лежал, отвернувшись к стене, на своей койке, а Николай старался в палате не бывать. Он караулил своего хирурга, не приходившего в палату уже дня три, и перехватил-таки его возле ординаторской.

— Хорошо, — выслушав его, сказал Левшов, — в среду еще посмотрим тебя, а там и решим, как быть.

В среду, пока оформлялись бумаги, Николай переоделся в свой летний костюм, увязал грязную одежду в тугой тючок и снова явился под дверь кабинета. Отдавая листки, хирург взялся читать наставления, а Николай слушал его и улыбался. Левшов наконец улыбнулся тоже, и Николай схватил его за руку.

Пройдя потом больничным садом, разморенным и тихим, он очутился в городе. От волнения забылось неловкое расставание с однокоечниками, и томительные дни вылеживания в палате для выздоравливающих как бы уплотнились до одного, долгого.

«Все нормально, все путем», — подбодрил себя Николай и пошел по горячему тротуару к прибазарным магазинчикам, желая с толком потратить Катеринину десятку.

Глава 3

ВОЗВРАЩЕНИЕ СЫНКА

Этот город Николай знал давно, правда, бывал в нем редко, но дорогу мог найти без труда. Деревянный одноэтажный центр здесь совсем не застраивался — этого рода перемены происходили в микрорайонах на окраинах. Николай знал, что там и названий улиц нет, а только номера этих микрорайонов. Интересно, до какого нынче дошли? Жилье строилось для нефтяников…

На базаре торговли большой не было, а цены — я те дам! Как ни примеривал Николай свои денежки, а все какие-то жалкие кучки ранних овощей складывались, не говоря уж про невесть где перезимовавшие яблоки. Купив все-таки килограмм вялых огурцов, которые скучная тетя ссыпала ему в подставленную авоську, обнаруженную Николаем в кармане пиджака, он торопливо убрался к магазинам.

В промтоварном с ходу «оторвал» темно-зеленые вельветовые полуботинки на Катеринину примерно ногу, а в канцелярском, куда зашел случайно, — пистолетик и круглый значок «Ну, погоди!» для Витьки. Кроме рубля на дорогу, свободных денег осталось всего-то копеек двадцать, и пора было позаботиться об отъезде.

Оглядев на улице свой багаж, Николай смутился. «Погорелец чертов», — ругнулся он и дальше чувствовал себя несвободно. Ссохшиеся зимние ботинки стучали по асфальту, болтались мятые штанины… Вот какие мы хорошие! «И эта догадалась, лишнюю десятку пожалела», — обиделся Николай, но скоро угомонился. Вряд ли водились теперь в доме лишние десятки.

На автобусной остановке какая-то девчушка, взглянув на него, фыркнула и отвернулась.

«Зафырчишь, — подумал Николай страдальчески, — запищишь, когда перед тобой такое пугало…»

Нужного автобуса долго не было, народу на остановке накопилось порядком, и он уже решил удариться пешком, когда едущих на вокзал пригласил водитель какого-то служебного автобуса.

— А тут теперь автостанцию пустили, — услышал Николай у себя за спиной и обернулся. Усатый дядя объяснял забеспокоившейся соседке, как ей теперь добираться до какого-то Мрясова.

— А мне, к примеру, в Богдановку, — подал он голос, стараясь скрыть собственную растерянность.

— Оттуда же и уедешь, — объяснил дядя. — На «однойку» надо было сажаться…

Ситуация сложилась — хоть выпрыгивай. Но Николай доехал до железнодорожного вокзала и под конец чувствовал себя увереннее заохавшейся совсем соседки. Время еще было, и он решил уехать на попутной хотя бы до своего райцентра Мордасова, надо было только через переезд перебраться и — на шоссе…

Машины проносились мимо, обдавая Николая то въедливыми выхлопами бензина, то душной копотью дизельного топлива. Когда перекрывали переезд, поток машин прерывался, а потом они, конечно, ни на метр не хотели отставать друг от друга. Надо было пройти дальше по дороге, и Николай зашагал туда решительно, но тягучая боль в животе и наступившая тут же слабость укоротили шаг. Кое-как он добрался до сломленного бетонного столба, прислонился к нему, повесил авоську на торчащий арматурный пруток. Дыхания не хватало. Он стащил с себя пиджак, и горячие волны воздуха от проносившихся машин холодили взмокшее тело. В голове ясно тикало на манер какой-то машинки из операционной. «Вот так-то», — повторил Николай, шевеля губами. Куда он теперь? Он в одном только шуме близкой дороги, в мельтешенье колес и кабин терялся и тонул, как слепой котенок.

«У, раскис, сынок чертов», — озлился он на себя и отвернулся от дороги, чтобы не выставлять растерянного лица напоказ проезжающим. Кое-как он совладел с внезапной слабостью, трезвее глянул по сторонам и решил дойти еще до поста ГАИ, где наверняка должны были помочь больному человеку. С собой он взял только авоську, оставив узел у столба на обочине.

А у поста ГАИ никого не оказалось. Николай тяжело опустился на узкую скамеечку и перевел дух. На дорогу он уже смотрел равнодушно. Издали замечая у поста ГАИ человека, водители сбавляли скорость, но, приблизившись и разглядев, что это за человек, с досадой снова поддавали газку. Пора было Николаю признать свой просчет и искать автостанцию. Маленьким, потерянным, совсем никчемным человеком чувствовал он себя. И уже боялся и на автобус-то опоздать. Куда как проще, определеннее и спокойней было ему в больнице, да и во всей прежней богдановской жизни…

Через час с лишним добрался Николай до новой автостанции. Здесь было людно, и уже стояли автобусы. Николай кинулся сначала к кассам, но, увидев возле служебного входа пожилую распорядительную женщину, вдруг повернул к ней.

— Мамаша! — крикнул издали. — Мамаш, я только что из больницы, после операции, резаный сильно…

— Все вы резаные сильно, — нахмурилась было женщина, но, взглянув на Николаеву авоську, на ботинки, подобрела: — Доку́да тебе? Один? Ну, постой тут, куплю…

Еще и билета-то в руках не было, а на прочую толпу Николай взглянул победителем, и словно сил прибавилось в нем. А билет ему, действительно, вынесли.

— Вот уж спасибо-то! — замельтешил он. — Вот уж не знаю…

— Восемь копеек своих доплатила, — сказала женщина.

— А-а… Вот! — Николай сунул ей гривенник. — Сдачи не надо!

Женщина усмехнулась.

— Где резали-то? — спросила, но объяснения не стала выслушивать, махнула рукой. — Иди, скоро отправлять будем богдановский.

Николай поискал глазами свой автобус и передвинулся поближе к краю платформы. Через динамик стали объявлять отправления. Николай подумал, что сейчас встретится с кем-то из своих, и от этого немного стеснило грудь. Может быть, его уже кто-то заметил, смотрит издали… И вдруг совсем рядом из толпы появился натуральный его сосед Тимка Урюпин, свалил себе под ноги тяжелый мешок со спины, потрепал на груди промокшую рубаху. Он смотрел прямо на Николая, но, видно, не узнавал. Николай сам шагнул к нему, протянул руку, и тут объявили их автобус.

На посадке они увидели еще двух теток богдановских и кузнеца Егора Забелина, остальные все — из попутных сел. Расселись неподалеку друг от друга, и на Николая посыпались вопросы.

— Резали-то — больно, небось? — спрашивали тетки, приезжавшие в церковь.

— Противно было кишку глотать, такую, с фонариком. А резали… Я же спал! — улыбаясь, объяснял Николай.

— Мог и не проснуться.

— Мог, наверное.

— А что за кишку ты помянул?

— Научную. Я ее глотаю, а они через нее внутренности разглядывают, фотографируют.

— Город — понятное дело. Хорошо, что угодил сюда.

— Да, удачно, — согласился Николай.

— Работать разрешили?

— Да пока отдохну, а потом, говорят, на легкие работы.

— Кто?

— Ну, врачи говорят…

Попутчики на минуту примолкли.

— Да-а, — протянул Егор Забелин, — тогда, считай, что влип. Врачи тут, а в Богдановке — Подтелков…

Николай был рад, что вырвался наконец, едет домой, а на него стали смотреть так, словно узнали про него что-то нехорошее.

— Кизяк поделали? — спросил он, повернувшись к соседу.

— Давно, — отозвался Урюпин, как всегда при разговоре глядя в сторону. — Наш десяток первым и поделал. Кизяк можно давно в пятки слаживать.

— Моя ничего… угостила?

— Угостила.

«Угостила она, как же», — подозрительно подумал Николай, почувствовав, что радость его утихает.

— Тимк, а трактор мой ходит? — спросил он первое, что теперь взбрело в голову.

— Ходит, к нему же и «крокодила» цепляли.

«Крокодилом» называли шнековый смеситель, которым теперь делали кизяк. Николай не понял, при чем тут его трактор, но переспрашивать не стал. Вообще расхотелось ему разговаривать. Тетки еще донимали его, но он отвечал вяло, и они отстали.

За окном автобуса тянулась однообразно пыльная обочина шоссе, выгоревшие бугры виднелись вдали, бледная зелень покрывала поля. «Июнь, а уже нет ничего», — равнодушно подумал Николай. Он пытался представить себе жену, сына Витьку, но они ускользали, таились, как забытые родственники, где-то за гранью близкой памяти.

Николай взглянул на Урюпина, собираясь спросить про своих, но тот, уронив лобастую голову на грудь, спал. От толчков туловище его колыхалось, а кепка елозила по самой макушке. Николай и сам закрыл глаза, открывая их только, когда автобус останавливался, чтобы выпустить пассажиров.

А в Богдановку автобус не зашел.

— Дядь, довези хоть до середки, видишь, какое у нас село агромадное, — стали упрашивать тетки.

— Позавчера довез, — не повышая голоса, отозвался водитель, — потом две камеры вулканизировал.

— А че ж наши ездиют, не прокалывают?

— Места знают… Выгружайтесь!

— С автостанциями да с контролем скушно им работать становится, — громко заметил Егор Забелин. — Нету навара!

Водитель мыкнул что-то, но связываться не стал.

Николаю и Урюпину идти предстояло дальше всех. Урюпин тащил брезентовый мешок с банками краски, а у Николая занимала руку эта авоська, на которую он сам старался не обращать внимания.

— Как тебе платить-то будут? — спросил Урюпин.

— Как всегда, — рассеянно ответил Николай.

— Откудова…

Вдруг около дома Ивана Чирикова Николай увидел свой трактор и невольно шагнул к нему. Урюпин сбросил поклажу под ноги. Взгляд у Николая стал словно острее. Он увидел почти наполовину вылезший из гусеницы, съеденный траками палец, заметил неряшливые, пропылившиеся подтеки от горловины бака, а на двигатель лучше было совсем не смотреть… «Он, наверное, и гудит-то теперь по-другому», — подумал Николай, возвращаясь на дорогу. За трактором, в полыни, лежала покрывшаяся ржавчиной бульдозерная лопата, хотя сейчас самая работа для нее. После посевной, до зяби, и в зиму Николай навешивал эту лопату и определялся как бы на постоянную работу. В мае чистил силосные траншеи, загоны и капитальные помещения на ферме от навоза, держал прицел и на строителей-сезонников, с которыми проработал уже три лета. «Дикую» бригаду в Богдановку привозил армянин Сурик, и дружбой с ним Николай даже маленько гордился. Платили ему неплохо…

— Попрощайся теперь с трактором, — сказал Урюпин.

— Да вот, — смущенно пробормотал Николай.

От конторы их окликнули, приглашая на перекур, но Урюпин равнодушно прошагал мимо, а Николай не захотел отстать от соседа. Теперь и их палисадники было видно.

Возле колонки Урюпин остановился, сбросил мешок и попросил Николая нажать на рычаг. Подождав, пока сойдет вода, нагревшаяся в стояке, сосед расправил на плечах рубаху и подставил потную шею под тугую струю.

— У-ух-ха-ра-шо!

— Ну, и буйвол ты, Тимоха! — не удержался Николай.

— Теперь нормально, — слегка промокнув шею и лицо кепкой, солидно проговорил Урюпин.

От колонки Николай разглядывал свой дом, искал перемены. Пыльная сирень и клены с сухими верхушками загораживали окна, но по крайнему было видно, что Катерина перекрасила рамы белилами. Что-то там, за этими перекрашенными окнами делалось сейчас…

— Слышь, сосед, — уже перед самым палисадником буркнул Урюпин, — а твоей дома нету, наверное.

— Почему? — Николай приостановился.

— Да она этим… «дикой» бригаде обеды варит.

«Да ты что?!» — чуть не выпалил Николай и схватился свободной рукой за штакетину.

— Ну, пока, — обронил Урюпин.

Николай только кивнул ему, отрывая руку от изгороди. «Обеды варит…»

На сенной двери висел замок, Николай тронул его недоверчиво и огляделся. Двор показался чужим, неприбранным. Клочки соломы валялись повсюду, возле хлева высилась куча пересохшего навоза. Николай ударил ладонью по измятым пыльным штанинам, по плечам, подогнув колени, заглянул под кирпичик у крыльца. Ключ оказался на месте. «Какой обед, когда скоро ужин», — подумал он и сам понял, что глупо: ведь и ужин надо варить…

Глава 4

ДО́МА-ТО ДО́МА…

Окно на кухне по летнему времени было наглухо залеплено куском обоев, и пришлось задержаться на пороге, чтобы привыкли глаза. Николай повесил на крюк пиджак и авоську, присел на топчан, чтобы снять ботинки. В холодильнике «Апшерон» громко завывала вьюга, и слышен был торопливый ход часов с двигающимися кошачьими глазами.

Николай заглянул в горницу, в такой же полумрак, и в глаза ему неприятно, вызывающе даже бросилась постель на полу с двумя подушками в изголовье. Летом они вообще-то всегда на полу спали, отворяя по ночам окна… Николай вдруг вспомнил, как несколько ночей подряд ему снилась в больнице нераспечатанная пачка «Севера». Лежала она себе на шифоньере… Николай поднял руку и, точно, нащупал ее, обросшую пыльным пушком, подержал в руках и отбросил поглубже.

Теперь он заглянул за шифоньер, в их «спальню». Кровать была оголена, только в головах лежала свернутая старая телогрейка, да облегала сетку тонкая детская пеленочка. Возле самодельной, еще отцовой тумбочки громоздилось белье, приготовленное или собираемое изо дня в день для стирки. Николай сначала присел на койку, а потом и лег, с облегчением вытянувшись во всю длину. Сетка под ним почти не прогибалась. В голове еще шумело от городской канители и езды в автобусе, и тело сразу как-то расплылось, обмякло в покое…

Николаю показалось, что он тут же проснулся и услышал громкий шепот Катерины и шлепанье босых Витькиных ног по полу.