Выздоровление

Выздоровление

СЫНОК КОЛЮШКА, ИЛИ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Повесть

Глава 1

ЭФФЕКТ САМОЛЕЧЕНИЯ

— Кто? — оборвав ровное дыхание, спросила Катерина.

— Я это, я, — прошептал Николай. — Встать надо.

— Опять?

— Ну, опять… Ты спи.

— Уснешь теперь. За содой?

Николай стал перелезать через ноги жены.

— Че молчишь-то?

— Да за содой, за содой. Ты потише, Витьку разбудишь.

— А ты — нет!

Николай не ответил и на ощупь пробрался на кухню. Бесшумно притворил за собой дверь, щелкнул выключателем. Морщась от жгучей боли и яркого света, задернул оконную занавеску — хотя какой черт будет его разглядывать в три часа ночи? — и подошел к шкафу. Сода у него всегда была наизготовку — немудрое, но верное лекарство. И не важно, язва там сидит или еще какая зараза, главное, помогало… Дожидаясь, когда пробьет отрыжка, Николай походил по кухне, по затертому половику, стараясь не попадать на голый пол, но терпения не хватало ходить прямо. Раньше хоть среди ночи пореже вставал… И все. И никаких мыслей. Только бы заглушить эту съедающую боль…

А наутро опять в мастерские. Вахтовая машина из Богдановки уходила рано, и на центральное отделение совхоза прибывали вместе с солнышком. Местные ремонтники подходили хорошо если к девяти, и богдановские часа полтора хозяйничали одни в гулких пустых цехах. Кому-то нужен был токарь, кому-то — кузница — ничего, ждали урочного часа. За инструмент никто особо не спешил хвататься, и Николая, с его-то болячкой, это злило. Он начинал возиться один. Сегодня пора было ставить коробку скоростей, муфту — с помощником запросто бы управились, а так… Поневоле он завидовал, как ремонтировали свои комбайны ребята из звена Карасева. Эти тоже ни на кого не оглядывались, а если что и надо было — требовали все вместе. Но сегодня Карасев один и тоже мается. Обходя своих калек, Николай — трактор, Карасев — комбайн, они переглядывались.

— Эй, Акимов, — не выдержал звеньевой. — Поддержи, будь другом, зерновую. Мои орлы, понимаешь, в район уехали…

Николай сдержанно кивнул, подошел к комбайну.

— Айн момент! Ключи подготовлю, — засуетился Карасев. — Тебе, гляжу, тоже помощник требуется. Приглашай! Долг платежом красен…

И не больно-то перетрудился Николай, но, возвращаясь с Карасевым к своему трактору, стер со лба холодную испарину. Ладони мелко подрагивали. Еще он чувствовал какую-то предельную легкость, но это не насторожило его, хотя обычно боль приносила ощущение перегруженного желудка.

— Коробку поставим, — сказал Николай.

— Ну, давай, впрягайся, — с ходу предложил Карасев, — а я наживлять буду.

Николай перелез внутрь рамы, «впрягся».

— Плотнее прижми, — перекладывая гайки с гусеницы в ладонь, сказал Карасев. — Все?

— Все. Ты… давай… Ну!

Навернув только верхние гайки, Карасев отложил ключи и, направляясь к своему комбайну, хлопнул Николая по согнутой спине.

— Обессилел, Акимов? Весенний авитаминоз! Коровы и те чувствуют. Ну, работай!

Выбравшись через гусеницу наружу, Николай хотел было распрямиться, размяться, повел было плечами, но его словно под дых ударили, боль затмила сознание, и он, не успев ухватиться за что-нибудь, повалился на промасленный пол мастерских рядом с трактором.

В чувство его привели уже в участковой больнице.

— Что у тебя? — тут же спросил главврач.

— Болит, — выдавил Николай, — язва… наверное.

— Желудок?

Он кивнул и сжал губы.

— Терпеть не можешь? Лена!

Николай на время перестал слышать, что говорят вокруг, не чувствовал, что с ним делают. В нос опять ударил резкий, отрезвляющий запах.

— Лена! Хотя не надо. Клинику всю смажем. Машину к подъезду! И позовите Марию Михайловну… Акимов, ты слышишь меня?

Николай шевельнул рукой.

— Давно у тебя? Ну, тем более, — с каким-то даже удовлетворением сказал главврач, увидев растопыренную ладонь Николая. — А что ж к нам не обращался? Ну, лежи, лежи… Лена! Где, наконец, Мария Михайловна?

— А она, Пал Палыч, за деньгами домой побежала…

Вскоре Николая в санитарной машине повезли в межрайонную больницу. Врачиха, ехавшая с ним и следившая за льдом в пузыре, говорила, что так правильнее всего, а то в Мордасове может рентген не работать, да и вообще… А что и как сложится в городе, она бралась сегодня же передать жене.

— Я сам скажу, — пробормотал Николай.

— Да, или так, — с готовностью согласилась врачиха. — Все будет хорошо.

По дороге, пока выбирались на асфальт, Николай впадал в забытье от охватившего его жара и потом, многими днями позже, вспоминал, что рядом с ним в санитарной машине ехала покойница мать. «Ах, сынок мой, сынок», — приговаривала она жалливо.

В тот же день Николай лишился двух третей своего желудка. Врачи в межрайонной больнице определили у него прободение язвы, спешно начали оперировать и продержали на столе почти пять часов. Еще дня три Николай провел в одиночной палате на разных подпитках, но место пришлось уступить, и его откатили в палату для выздоравливающих.

Все произошло в общем-то быстро, и жалеть ему было не о чем. Раз-другой, правда, передергивало от мысли, что все могло закончиться иначе, но Николай Акимов не такой уж был и впечатлительный человек. Главное, от соды отмучился!

Глава 2

ПАЛАТА ДЛЯ ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩИХ

Палата, в которую перевели Николая, была просторной, с высокими потолками и окном, чуть ли не во всю стену. Днем и ночью через это окно доносился шум улицы, близкого базара, и поначалу это даже как-то успокаивало и убаюкивало. Напротив Николаевой стояла койка тихого мужика по имени Петя, а ближе к окну располагались койки Лаптева и Каверзнева, городских моложавых мужчин; вслед за Петей и они подходили знакомиться. Палата вроде бы так и называлась «для выздоравливающих хирургического отделения», и Николай не собирался в ней долго залеживаться.

Насторожили его порядки в отношении родных и близких посетителей. Его Катерина на шестой день приезжала к нему, но, не зная правил, угодила как раз в непропускной, неразрешенный час, а когда еще приедет, старушка из «приема передач» не сказала.

Первое время Николая донимали другие неловкости, неминучие для «лежачего» больного, и происходили они оттого, что ухаживала за ним молодая, молчаливая и резковатая в движениях девушка. Но вскоре, заметив сильное смущение соседа, ходить за Николаем стал тихий Петя.

Постепенно, медленнее, чем хотелось бы, Николай оживал. Уже убрали день и ночь маячившую у изголовья «систему», но неожиданно озадачил хирург Левшов, сказавший, что полежать придется не меньше месяца. Что делать, пришлось настраиваться.

Окрепнув, Николай стал разговаривать с Петей о разных пустяках, но сосед был проницательный и частенько говорил безо всякого повода:

— Ничего, раз не едут, значит, все чередом у них. Весна же, елки зеленые, сколько делов!

А городских родственники навещали часто, и они потом стремились наперебой подкормить Николая.

— Да не хочу я, — говорил он, запрокидывая голову на подушке, — мне моей болтушки хватает.

— Так тебе не бифштекс предлагают, а топленое молоко, ваше же, деревенское.

Николай видел очертания пестро раскрашенного термоса и, улегшись свободнее, улыбался.

— От молока я еще в армии отвык. Спасибо, не надо ничего.

И действительно, погорелец он, что ли…

А однажды Лаптева вызвали из палаты какие-то «сотрудники», а немного погодя Каверзнева — его «коллеги». Следом вышел потихоньку и Петя. Николай долго лежал один, прислушивался, как за окном кто-то пытался завести машину. Визжал стартер, хлопали дверцы, капот, кричала женщина… Первым вернулся Петя.

— Целое профсоюзное собрание там, — кивнул на дверь и усмехнулся.

— Какое собрание?

— Да сотрудники-то к нашим пришли. Гомонят, как на собрании.

Николай помолчал.

— А может, наши — начальники какие-нибудь? — спросил.

— Да не похоже, — Петя лег на свою койку. — Просто профсоюз побеспокоился.

— Какой профсоюз? — не понял Николай.

— Да что ты все «какой» да «какой»? — чего-то рассердился Петя. — К нам не приедут, не беспокойся.

Николай не стал больше приставать. Лежал, думал. Профсоюз какой-то… Был у них в совхозе рабочком. Ну и что? Чем он занимается, никто не знал толком.

Вскоре вернулись и Лаптев с Каверзневым, нагруженные пакетами с едой и книжками. Они бойко переговаривались, словно навеселе были. «Дружки, наверное, приходили», — определил Николай.

— Ну, братцы, ждите перемен, — обратился к Николаю и притихшему Пете Каверзнев. — У нас уже началось.

Но о том, что «началось», ему было интереснее поговорить с Лаптевым. Николай и Петя помалкивали. По оживлению «сотрудников» видно было, что профсоюз — это хорошо. «Инженерно-техническое», «организационно-политическое», «административно-бюрократическое», — слышалось от окна. Так и богдановские мужики умели: один просто матом кроет, а другой еще «распро-» и «перетуды-» прибавляет…

Вскоре Николай уже сидел на своей койке, свешивая мосластые, давно не знавшие загара ноги, а еще через день-другой встал на них. Правда, здоровее он себя не почувствовал, хождение по стеночке больше разоблачало его слабосильность, но радовало то, что в помощниках он уже не нуждался.

Возвращаясь из процедурного кабинета, они с Петей садились в кресла под пальмами и отдыхали, глядя через широкое окно на оперившийся больничный сад. В конце апреля долго продержалась непогода, случались дожди и в начале мая, а это и разговор их определяло.

— Свояк приезжал, — сказал как-то Петя. — Ничего, говорит, с посевной не получается. Погода сам видишь какая, а новый директор не на сев, а на культивацию нажимает. Такая, говорит, поздняя посевная раз в десять лет бывает, давайте с овсюгом бороться, зеленый пожар тушить. По третьему разу утюжат!

— Ну и что, — пожал плечами Николай, — правильно.

— А когда же пшеница будет расти, ты что!

— Ну, и овсюг тоже беда, — неохотно сказал Николай. — Овсюг, осот, молочай… У нас из-за них всходов не видно бывает. Видать, и в вашем районе так же… Петь, а сам ты кем работаешь?

— Я? Я радист. На радиоузле. Мы там со свояком. А что, думаешь, не разбираюсь? Да я же вырос в селе!

Николай смутился.

— Да я ничего, — пробормотал. — Тут все от погоды зависит. А вот интересно, — доверительно, чтобы сгладить неловкость, спросил он, — могут мне после такой операции, ну, скажем, колесный трактор дать?

— Инвалидность тебе дадут, — вдруг осадил его, точно в отместку за что-то, тихий Петя. — Третью группу — точно. А про трактор забудь и думать.

Это смутило Николая. Ну, трактор — ладно, а что вообще будет с ним после больницы? То нельзя, это нельзя… Главное, пока язва сидела, можно было, а вырезали — сразу нельзя.

— Ну, сразу, положим, не сразу, — рассудил, подобрев все же, Петя, — что нельзя, то нельзя и до операции было… Да ты молодой еще, чего там — тридцать пять. Еще наломаешься.

Но с того дня и началась маета. Николай силился заглянуть на неделю, на месяц вперед, и ничего у него не получалось. Никогда не было у него особой нужды — жизнь планировать…

— Да перестань ты себя дергать, — сочувствовал Петя. — Будет ВТЭК, там все за тебя решат и, что надо делать, скажут.

— Какой еще «втык»…

— Экспертная комиссия, — подсказал Лаптев, который, уткнувшись в книжку, между прочим, все и всегда слышал.

— Ну и ладно, пусть решают, — сказал Николай потверже, сообразив, что стал уже чем-то надоедать соседям.

Он и сам был бы рад подумать о чем-нибудь хорошем, но ведь и Катерины все не было. К Пете уже третий раз жена приезжала, в определенные часы спускаются в вестибюль городские, полчаса и больше просиживая там с женами или родственниками… Но однажды, уже перед самым тихим часом, кликнули и Николая. С третьего этажа он спустился как только мог быстро и, запыхавшись, наткнулся в вестибюле на расставившего руки Пашку Микешина.

— Ну, живой? — радостно зашумел тот.

— Живой, — подтвердил Николай, держась за грудь.

А посидеть, поговорить им не удалось. Неумолимая бабуся из «приема передач» выперла всех посетителей на крыльцо и заложила дверь прочным засовом. От Пашкиных «все нормально, все путем» в голове осталась звонкая пустота, а на руках — хлопчатобумажный костюм и десять рублей денег, посланные Катериной. «Витька переболел корью» — велела она передать на словах, и это должно было все объяснить.

Время, показалось Николаю, совсем остановилось. Никого из них не выписывали, распорядка не меняли, и надоело в конце концов все: и лежание, и процедуры, и специальная еда, и вечерняя толчея в комнате с телевизором, и бесконечные разговоры Лаптева и Каверзнева, и тем более шум за окном.

По утрам в окно заглядывало солнце и повисало там часов до пяти-шести нового, летнего времени. В палате от вони и духоты становилось нечем дышать.

— Полмесяца как отсеялись, — заметил Петя, — а ни одного дождичка не пробрызнуло. На востоке теперь-то льет…

Но не было сил поддержать и этот разговор. В больнице в эти дни все делались разморенными, пришибленными, словно солнце размягчало и мозги, и суставы, гнало по жилам вялую, сонную кровь. За стенами тоже вроде жизнь остановилась, но, как оказалось, нет, двигалась, и здоровые люди находили в ней даже удовольствия, о чем напомнил неожиданный скандальный случай, колыхнувший не одну только палату для выздоравливающих.

Однажды к Каверзневу, вместо хорошенькой жены и пораньше ее обычного часа, пришла незнакомая бело-розовая женщина. Минут пять она что-то говорила Каверзневу, и, прибежав в палату, тот вдруг закатил истерику.

— Дрянь! Подлюка! Скотина! — кричал перед окном, и не только эти слова.

Оказалось, его жена успевала в эти дни не только вовремя навещать законного супруга, но и какого-то «партнера» на стороне подыскала. На Каверзнева и жалко, и противно было смотреть.

— Да, может, сплетни все, — попробовал успокоить его Петя.

А Лаптев подошел к Николаю.