Всемирный следопыт, 1928 № 03

Я осторожно вернулся в каюту, вынул деньги и документы из карманов, сунул их под подушку, набил бумажник газетной бумагой и положил обратно в карман. Потом разделся, повесил платье на вешалку и лег, укрывшись одеялом с головой и оставив щелку для наблюдения. Я слышал, как перебрасывали на берег сходни. Потом все стихло. Револьвер и кинжал лежали под боком.

Но вот дверь чуть приоткрылась, словно от ветра…

Еше… еще…

Сначала просунулась голова, потом с змеиной ловкостью в каюту проскользнул весь человек…

Это был судовой слуга!.. В левой руке он держал кинжал. Негодяй несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом, заметив мое платье, он быстро шмыгнул к нему и протянул руку.

Я рванул с себя одеяло и направил на него револьвер. Но не успел я выстрелить, как грабитель с невероятной ловкостью, одним прыжком выскочил из каюты. Я бросился за ним. Его ноги были быстрее моих. При мерцающем неровном свете факела, я увидел темную фигуру, промчавшуюся по сходням и скрывшуюся в темноте ночи.

Напрасно матросы, всполошенные шумом, искали исчезнувшего слугу. Капитан хранил невозмутимое спокойствие — даже тогда, когда я рассказал о происшедшем.

— Все может быть! Разве можно ручаться за людей? Я принял этого человека на судно лишь сегодня утром, — ответил он мне.

Однако, эти слова звучали ложью, и я, на всякий случай, не ложился спать до тех пор, пока не рассвело и «Дагабия» не тронулась снова в плавание.

Я мучительно старался припомнить: где я видел лицо сбежавшего слуги?.. И вдруг вспомнил: это было лицо «привидения» № 3! В этом не могло быть никакого сомнения… Успокоенный, я лег спать.

Вечером со мной познакомился Мосул-бей — человек, с которым судьба свела меня на много дней.

Мосул-бей явился на борт «Дагабии» в ту же минуту, как остановилось судно и матросы перекинули сходни. Почтительное отношение к этому человеку со стороны сопровождавших его подчиненных и раболепная встреча, устроенная командиром судна, указывали на то, что капитан Мосул-бей — лицо, облеченное важными полномочиями.

Первым делом он лично осмотрел все трюмы и помещения.

— Куда и для чего идет «Дагабия»? — строго спросил он капитана судна, окончив осмотр.

— В Хартум за тканями, дешовыми украшениями для негров и за другими товарами, эффенди, — отвечал командир с глубочайшим поклоном.

Глаза Мосул-бея сверкнули. Он понизил голос, и разговор в течение некоторого времени велся вполголоса. Ко мне донеслись лишь последние слова капитана:

— Может быть, ты торгуешь и рабами? — капитан пристально посмотрел на собеседника. — Берегись, я давно слежу за тобой и убежден, что тебе не миновать виселицы.

С этими словами он круто повернулся спиной к смущенному командиру и пошел ко мне.

— Я слышал много о вас. Я знаю про вашу схватку с кадиром и историю спасения детей. Абд-эль-Барак — величайший негодяй, и у меня есть основания полагать, что он имеет связь с командиром этого судна…

Он увел меня в каюту и запер дверь.

— Я должен вам сказать, кто я. Я имею большие полномочия от правительства и целую флотилию на Ниле. Несмотря на давнишнее уничтожение рабства, тайная торговля рабами все еще имеет место в Египте, Турции и в некоторых других странах. Я задался целью уничтожить это зло и во что бы то ни стало вывести на чистую воду работорговцев. Я слышал про вас и давно хотел предложить вам помочь мне. В средствах не стесняйтесь. Если понадобятся верблюды, лошади и солдаты — все это будет в вашем распоряжении. А детей вы передадите мне. Оставаться здесь им опасно. Я на днях же переправлю их на родину.

Мне не оставалось ничего иного, как согласиться и поблагодарить Мосул-бея.

Вместе со своим отрядом, он удалился, оставив мне письмо на имя паши в Сиут и забрав с собой моих юных черных спутников.

II. Селим в роли телохранителя.

Пашу в Сиуте я не застал, но его домоуправитель, прочитав письмо, тотчас же отвел мне три прекрасных комнаты. На следующий же день двое аскеров[6] привели чудесного арабского жеребца и верхового верблюда, которых посылал мне в подарок капитан Мосул-бей.

Тут, в Сиуте, я должен был, согласно уговора, дожидаться Мурад-Назира, чтобы вместе с ним ехать дальше, в Хартум.

Было утро. Я вышел прогуляться по городу. Миновав пристань, я дошел до моста через канал, как вдруг мое внимание было привлечено длинной, худой и невероятно плоской человеческой фигурой в белом одеянии, с исполинским тюрбаном на голове, шедшей мне навстречу знакомой раскачивающейся походкой. Фигура была изумительно похожа на веретенообразного Селима, домоправителя Мурад-Назира.

— Селим, ты ли это? — окликнул я фигуру.

— Правильно, очень правильно! — послышался картавый голос, и Селим приветствовал меня одним из свойственных ему головоломных поклонов. — Но скажи, эффенди, не ошибаюсь ли я, видя тебя? Если это так, то — слава аллаху, потому что я ищу тебя!

— Ты ищешь меня? Значит, какие-нибудь важные обстоятельства заставили Мурад-Назира покинуть Каир раньше обусловленного срока?

— Ты ошибаешься, эффенди. Я приехал один.

Я пригласил его в кофейню, и Селим отблагодарил меня самым сногсшибательным поклоном, переломив тело под острым углом. Мы заняли столик в укромном уголке.

— Итак, ты прибыл сюда…

— По приказанию хозяина, — перебил меня Селим. — Ты не должен оставаться здесь один.

— Не думает ли Мурад-Назир, что я боюсь?

— Нет, но на всякий случай будет лучше, если я останусь при тебе.

— Но… мне думается, у Мурад-Назира должны быть более веские причины!

— Я знаю лишь то, — упрямо повторил Селим, — что должен защищать тебя…

Я притворился, что верю этому трусливому пустомеле. У Мурада, несомненно, была какая-то другая причина, побудившая его приставить ко мне этого «героя всех героев». Не думал ли он, заплатив за мой переезд, что я сбегу? Действия Мурада показались мне подозрительными, и я решил вести себя осторожнее. Кроме того, мне вспомнилось, как после упоминания имен Мурад-Назира и Абд-эль-Барака, капитан Мосул-бей сразу стал молчаливым. Повидимому, ему были хорошо известны эти имена. Мосул-бей со дня на день должен был приехать, и я решил расспросить его подробнее обо всем.

— Не собираешься ли ты жить вместе со мною? — спросил я Селима.

— Конечно. Где помещаешься ты?

— Во дворце паши. Но я не знаю, будут ли там рады тебе?

— Ты сомневаешься? Ты — неверный и не знаешь, что коран повелевает быть гостеприимным к единоверцу. Кроме того, я — величайший и славнейший герой моего племени. Погоди, я сбегаю к хозяину, у которого остановился, и скажу ему, что покидаю его и моего друга.

— А у тебя здесь есть друг? Кто он?

— Я познакомился с ним на судне. Он — купец. Но посиди, пока я сбегаю…

— Подожди, по крайней мере, пока я узнаю, примут ли тебя во дворец.

— Это совершенно лишнее.

— И все же я должен сначала справиться.

— Правильно. Очень правильно! В таком случае, я следую за тобой.

Делать было нечего. Я понял, что Селим не отступит от меня ни на шаг. Впрочем, толстый домоуправитель паши не выразил неудовольствия, и Селим получил приглашение поселиться по соседству со мною, в квартире заведующего конюшнями.

— Видишь, эффенди! — воскликнул мой долговязый «защитник». — Я говорил тебе, что все удивляются моим качествам! Для меня открыты двери всех домов и полы всех палаток! — с этими словами он исчез, оставив меня совершенно озадаченным…

III. В поисках мумий.

Бальзамированные крокодилы?!. Ну, да. Древние египтяне верили в загробную жизнь и старались сохранить не только человеческие трупы, но и тела «священных» крокодилов, быков, кошек, волков, летучих мышей и всевозможных рыб. Они заботились о том, чтобы души, нагулявшись вдоволь по «потусторонним мирам», могли снова найти свою оболочку в целом виде.

При мерцающем неровном свете факела я увидел темную фигуру, промчавшуюся по сходням и скрывшуюся в темноте ночи.

Чтобы сохранить тело, особые специалисты вынимали внутренности и мозги, наполняя образовавшиеся пустоты особой асфальтовой массой. Эти консервированные трупы носили название мумий[7]. Мумию клали на полу, с вытянутыми вдоль бедер или скрещенными руками, забинтовывая отдельно каждый член, а затем и все тело — множеством пропитанных соответствующим составом бинтов. После этого, смотря по социальному положению умершего, клали тело либо в деревянный гроб, либо в саркофаг[8]. Бедных хоронили без гробов, попросту закапывая в песок.

Существует много видов мумий. Самые древние находят в Мемфисе. Они черного цвета — и так высохли, что ломаются от прикосновения. Мумии из Тэбэна имеют блестящую желтую окраску, а ногти у них выкрашены хной —

краской, которой доныне красят себе ногти, бороды и усы жители Востока. Самой древней считается мумия фараона Меренре, жившего более четырех тысяч лет назад.

Ныне древние египетские кладбища почти все уже разрыли и уничтожили арабы — раскапыватели мумий. Они безжалостно вытаскивали набальзамированные тела из саркофагов, снимая лишь украшения и ломая и бросая самые мумии. В средние века существовала даже торговля мумиями. Каждый имел право вскрывать гробницы и брать мумии. Лишь при калифе Мухамеде-Али разгром гробниц был воспрещен и торговля мумиями была объявлена монополией правительства. Однако арабы и феллахи продолжали торговлю мумиями контрабандным путем.

Может показаться невероятным, что даже медицина интересовалась мумиями. Алхимики, отыскивавшие «камень мудрости», скупали мумии партиями; их примеру следовали и изобретатели «эликсира жизни»[9]. Растертым в порошок мумиям приписывали чудодейственную силу возврата молодости и продления жизни.

Немецкие и австрийские аптекари привозили к себе через Ливорно и Триест целые транспорты мумий. В восьмидесятых годах XIX в. центнер мумий стоил пятьдесят гульденов золотом[10]. В последние же годы цена за центнер повысилась до пятисот гульденов, потому что мумии стали охотно покупать и для музеев.

Мне очень хотелось ознакомиться с одним из таких древних кладбищ. Заведующий конюшней паши охотно взялся сопровождать меня. Его примеру последовал и Селим.

Было раннее утро, когда в сопровождении двух конюхов мы приехали к реке, где я увидел небольшое гребное судно. На этом судне находился запас восковых факелов и веревок, необходимых для посещения катакомб.

Было чудесное утро. Мы оттолкнулись от берега и выплыли на середину Нила; на противоположном берегу его виднелось селение Макабад, у которого мы скоро и причалили.

В деревне я взял проводника. Без хорошего проводника лезть в лабиринт подземных ходов было более чем рискованно. Заблудиться, задохнуться или погибнуть от жажды и голода — было в таких подземельях обыденным случаем.

За показ подземелья проводник потребовал по сорока пиастров[11] с человека. Это составляло двести пиастров за какие-нибудь два часа экскурсии!

Я предложил ему тридцать пиастров — и мы стали отчаянно торговаться.

— Аллах да простит тебе, что ты не жалеешь бедняка. Я бы на твоем месте заплатил бы триста пиастров! — кричал проводник. — Но у тебя черствое сердце! Так и быть, я возьму лишь сто пятьдесят! Не хочешь? Изволь — сто! И это много? Твоя речь звучит, как камни, когда их бьют один об другой! Что мне делать? Хорошо, я согласен…

Пройдя деревню, мы очутились у подножья крутой возвышенности. Там около куполообразной могилы какого-то кадира, я увидел старца, стоявшего на коленях на молитвенном коврике. Когда он обернулся к нам, меня поразил его почтенный вид. Седая, как снег, борода старца спускалась до самого пояса.

Проводник остановился и отвесил этому патриарху глубочайший поклон скрестив руки на груди.

— Да благословит тебя аллах и да ниспошлет тебе долгую жизнь, о святой старец! Пусть путь твой ведет прямо в рай!

«Святой» старец, прервав путешествие в рай, поднялся на ноги, медленно приблизился к нам, взглянул на нас острым взором и ответил проводнику:

— Благодарю тебя, сын мой! Пусть и твой путь приведет тебя к жилищу пророка! Ты направляешься в подземелье?

— Да. Я должен показать его чужестранцу.

— Покажи же им, чтобы они увидели, как бренно и ничтожно все земное…

Он посмотрел на меня пристально, точно изучая мое лицо.

— Я хотел бы разгадать твои мысли и заглянуть в твое будущее, ибо мне дано это свыше.

Я ответил спокойно:

— Никто не может знать этого.

— Я докажу тебе это. Дай мне твою руку. Я хочу посмотреть, найду ли я в ее линиях то, что читаю в чертах твоего лица.

«Эге! Хиромант! Но кто верит в наше время подобным глупостям»? — подумал я.

Старик взял мою руку и, быстро изучив ее линии, сказал:

— Рука подтверждает все, что сказало мне лицо. Ты сомневаешься?

— Да.

— Я мог бы открыть тебе будущее, но за то, что ты сомневаешься в моей прозорливости, я буду молчать и скажу лишь об одном: мой духовный взор видит сына мести, который хочет уничтожить тебя. Если ты дорожишь жизнью — не езди дальше. Сейчас полнолуние. Останься здесь до ближней четверти. Веришь ты, или не веришь мне — для меня все равно. Пусть аллах напутствует тебя.

Сказав это, старец повернулся, приблизился к коврику, опустился на колени и погрузился в молитву.

Я решил не думать о нем, сосредоточив внимание на экскурсии.

Дорога была нелегка. Она круто вела на вершину плато[12], покрытого кремневыми осколками и скользкими прозрачными кристаллами, преломлявшими солнечные лучи. На плато возвышался холм, в котором мы заметили большое входное отверстие. Мелкие части мумий, полуистлевшие клочья и кости валялись кругом.

— Мы пришли! — объявил проводник.

Конюх заранее позаботился о костюмах, которые были необходимы для лазания по катакомбам. Мы переоделись в полотняные штаны и куртки. Проводник первым вошел в подземный ход и помог нам спуститься.

Селим, «величайшй герой своего племени», при виде узкого прохода заметно притих. По дороге он без умолку врал конюху о том, как посетил уже свыше ста подземных кладбищ. Но с момента входа в пещеру, говорливость его сразу исчезла.

Мы зажгли три факела и взяли по одному. Проход постепенно сужался. Наконец, он сузился настолько, что пришлось ползти.

Проводник пополз первый. Селиму я велел следовать за проводником, а сам устроился сзади. Я не доверял этому жердеподобному малому. Трусость легко могла заставить его повернуть назад. В этих проходах легко заблудиться, и он рисковал бы жизнью.

Через несколько минут нас обдало отвратительным — вонючим и теплым — воздухом. Спирало дыхание. Чем дальше мы ползли, тем ужаснее становилась вонь.

— Аллах-иль-аллах![13] — вздыхал сзади меня конюх. — Что это за проход? Может быть, он ведет в самый ад? И зачем людям лазить по этим проклятым подземельям, когда наверху светит солнце и есть вдоволь чистого воздуха!

Вскоре проход стал еще уже. Приходилось ползти на животе. До меня доносились стенания Селима:

— Это ужасно! Я готов сражаться даже с чортом, но эта вонь убивает мое тонкое обоняние, если эти черные стены рухнут, я буду раздавлен, как рыба в пасти крокодила. Я не полезу дальше. Жизнь для меня дороже смерти, а дым трубки приятнее вони этой проклятой дыры! Я хочу назад! Пустите меня!..

Он буквально ревел от ярости и страха. Не оставалось ничего другого, как вернуть его назад. Крикнув об этом проводнику и конюху, мы двинулись назад, пятясь, как раки. Такое передвижение было вдвое тяжелее.

— Слава аллаху! Еще несколько минут — и я задохся бы! — вздохнул облегченно Селим, выбравшись, наконец, во входную пещеру.