Помоги проекту - поделись книгой:
И вечером на берегу кипела работа.
Трепанг требует быстрой и своевременной обработки. Еще на кунгасе, сразу же после улова, червя очищают от внутренностей надрезом брюшка. На берегу очищенных червей кладут в громадные котлы и вываривают в морской соленой воде, то и дело помешивая деревянными лопатками. Варщикам, знатокам своего дела, надо знать точно время: двадцать минут варки — и червь, похожий на молодой огурец, раскладывается черпаком до кадкам.
Вываренный червь, густо пересыпанный солью, выдерживается неделю в кадках, и здесь его время от времени помешивают лопатками. Прошел срок — и снова в котлы, на варку. Но теперь червь вываривается не в соленой морской воде, а в собственном маслянистом соку. Трепанг съеживается: свежим он был 18–20 сантиметров, теперь — это кусочек в 4–5 сантиметров, едва напоминающий свою прежнюю форму.
Вываренный, просоленный червь раскидывается на деревянных сушилках и вскоре становится похожим на костяшку, пересыпанную толченым углем. Чем суше, тем дороже червь. Хорошо высушенный, он держится без порчи несколько лет.
Существует не один способ обработки морского червя. Требовательные потребители-китайцы скупают не только соленый, но и прессованный и другие затейливые сорта лакомого продукта.
Каждый вечер перед Выдриным одна и та же давно знакомая, надоевшая картина: груды свежих, вареных, прессованных, сушеных, пересыпанных угольной пылью червей. Черви, черви, черви… Всюду черви, на лов которых ушла вся жизнь водолаза!..
Иногда у Выдрина поднимается ненависть к трепангам, к голубому «священному» червю, в поисках которого он избороздил вдоль и поперек огромный залив.
В бородавчатом, жирном черве были все надежды, мечты и дерзания когда-то крепкого, молодого, веселого ловца. Вода и тяжкий промысел отняли здоровье, силы, и теперь Выдрину чаще и чаще хочется уйти далеко-далеко от моря, от этих проклятых червей…
Русский трепанголов десятки лет прожил среди желтолицых и, как-то незаметно для себя, втянулся в их пагубную страсть — в курение опиума.
Его уже не веселила, не бодрила русская водка.
После двухчасового лова под водой, когда с Выдрина снимали тяжелые водолазные доспехи, он неизменно тянулся к дурманному опиуму. В кормовой каютке его ожидала горящая крошка-лампочка, длинная бамбуковая трубка, иглы и несколько коричневых шариков опиума. Лишь накурившись досыта, Выдрин мог снова спуститься на свою подводную работу.
Иногда, под водой, отяжелевшие веки опускались на глаза и клонило ко сну. Невероятным усилием воли водолаз сбрасывал липкую дурманную дрему, и — с новой энергией принимался за охоту на червя.
Но веки снова опускались. Выдрину приходилось подбадривать себя мысленной беседой с самим собою, или он принимался ожесточенно счищать надетых на крючок червей. Но, тем не менее, угнетенное состояние духа и путаница в мыслях все чаще и чаще одолевали Выдрина в его подводном одиночестве.
— Надо будет сойти с «таяна» (опиума), — говорил Выдрин сигнальщику, поднявшись на кунгас… и тут же забивался в кормовую каюту к бамбуковой трубке.
Обстановка на кунгасе № 13, как и на всех других трепанголовных судах, создалась самая нездоровая.
Вечерами у кунгасовой базы люди шатались и буянили, пьяные от контрабандного спирта, или корчились и бредили в кошмарных судорогах полусна-полуяви опийного забытья. Все деньги, заработанные упорным тяжелым трудом, расточались на яды.
Выдрин работал лишние часы под водой, чтобы насытить себя черным дымом: он уже не мог работать без опиума.
Когда-то крепкий и, казалось, несокрушимый организм водолаза таял с каждым днем. Из добродушного некогда балагура Выдрин превратился в мрачного, придирчивого человека. С ним невозможно было спокойно работать.
Корейцы, которые сами научили водолаза курить опиум, косо поглядывали на вожака. Только рыжий сигнальщик по-прежнему дружил со старым товарищем и не огрызался на его несправедливые выходки.
От постоянного пребывания под водой и опиума лицо водолаза серело нездоровым цветом; остекляневшие глаза точно застыли, бессмысленно остановившись; губы непокорно дергались в нервной пляске.
— Ловлю морского червя, а самого меня поймал и гложет червь проклятого красного мака — опиума! — говаривал Федор Выдрин Ершову.
Приближался июнь.
Весенний сезон был на исходе. На море теплело. Все трепанговые гнезда, известные команде, оказались исхоженными.
Капризный трепанг передвигался от теплевшего побережья в прохладные глубины. С каждым днем падал улов. Команда, работающая сдельно, нервничала; корейцы исподлобья встречали вожака на борту, заглядывая в неполный добычей мешок. Да и сам Выдрин нервничал больше всех: заработок падал, и все меньше и меньше коричневых шариков ожидало его в кормовой каюте на трудовых перерывах. Затяжек все чаще не хватало…
По утрам водолаз задыхался от опийного похмелья. Чтобы успокаивать отравленную кровь, Выдрин, по примеру корейцев, глотал коричневые шарики: крепче и быстрее растворяется яд в отравленной крови…
Необработанным осталось лишь одно трепанговое гнездо на среднем поле.
Это было известное всем кунгасам место в Безымянной бухте, близ Русского острова. Место с давних пор славилось изобилием «скалистого» трепанга — блестящего, темно-коричневого цвета червя, высокого качества и дорогого.
Среди трепанголовов ходили слухи, что в Безымянной бухте попадались и «священные» голубые и белые трепанги. Но это заманчивое трепанговое гнездо пользовалось дурной славой. Суеверные желтолицые ловцы в последние годы вовсе не посещали Безымянной бухты. Несколько лет ни один водолаз не охотился здесь…
По кунгасам ходили легенды о подводных человекоподобных существах, обитающих на каменистом дне бухты. Силач Цой уверял, что своими глазами видел в ясный день такое человекоподобное существо. Цой охотился тайком старой хищнической острогой с зеркалом, и у самого берега страшное подводное существо чуть не вырвало из его рук острогу… С тех пор он закаялся хищничать здесь.
Другие корейцы утверждали, что в подводных скалах живет гигантский осьминог-дракон — Дух Океана. Китайцы — ловцы морской капусты будто бы видели со своих широкозадых шаланд морского змея, опустившегося в воду как раз на этом месте.
Много подобных росказней наслушался Выдрин, и его воспаленное опиумом воображение подчас дорисовывало жуткие картины подводья бухты.
Но вот, однажды старый водолаз объявил твердо команде:
— Последние дни сезона пойдем на добычу в Безымянную бухту.
«Старый ловец не разучился смеяться, шутнул по старинке» — решила команда.
Но утром корейцы убедились, что Выдрин вовсе отвык от шуток: кунгас, по его приказу, причалил на «проклятое» место.
Выдрин развел в кружке спирта шарик опиума и залпом выпил двойной яд.
— Для храбрости! — по-корейски сказал он при ловцах.
Сигнальщик Ершов и Цой обрядили его в громоздкий костюм, завинтили болтами и гайками гутаперчевый воротник, и когда водолаз уже стоял по живот в воде за бортом на короткой лестнице, Ершов крикнул в самое ухо:
— Ну, держись, Выдрин! Чуть чего, какая чертовщина — нажимай клапан — и пузырем к нам! Выручим!..
Уже под шлемом из кованной тонкой меди Выдрин пробурчал досадливо:
— Ну вас к чорту с вашей чертовщиной! — и медленно спустился на шланге ко дну. Две плоские свинцовые гири на груди и спине и пудовые сапоги, обшитые железом, помогли ему.
Бывалому трепанголову редко доводилось работать на такой глубине. Непривычный полумрак, камни, обросшие морскими лишаями, ракушками, прошлогодние липкие раскачивающиеся водоросли, мешали сразу разглядеть неровное дно.
Водолаз то и дело нервно ворочал голову в просторном шлеме, озираясь в боковые толстые стекла. Скоро глаза свыклись с полумраком глубокого подводья.
Среди камней и скользких водорослей показалось множество жирных бородавчатых «скалистых» трепангов. На запущенном приволье их расплодилось видимо-невидимо. Небывалая радость охватила Выдрина: во всю жизнь он ни разу не видал такого огромного количества червей на одном месте.
— Вот это клад! — он мысленно погрозился наверх команде: — «Теперь я вам покажу, черти, как Федор Выдрин умеет добывать трепангу, если захочет!»
Его стеклянные глаза водолаза горели хищным блеском. Охваченный трепанголовным азартом, он не уставал нацеплять на крючок и перебрасывать в заплечный мешок червей.
— Побольше такой чертовщины — разбогател бы Выдрин! Хе, хе! — посмеивался самодовольно он, точно перехитрил кого-то.
Не нужно было ковырять камни, переворачивать ракушки в поисках добычи: на каждом шагу вокруг чернели упитанные черви, и Выдрин давил их невольно железными подошвами.
В каких-нибудь десять-пятнадцать минут сумка за плечами была почти наполнена.
Забыв все страхи, водолаз заплясал по дну моря. Он уже не озирался по сторонам, а смотрел лишь под ноги на пестревших вокруг неповоротливых червей, пропускал мелочь, отбирая лишь самых жирных и крупных. Продвигаясь вперед, подсчитывал мысленно, сколько трепанга можно набрать здесь до конца сезона?
Вдруг Выдрин заметил, что между ежом и морской звездой, под ногами, лежал редкий, драгоценный голубой трепанг!
Нет, он не проткнет «священного» червя крючком!
Он нагнулся, взял червя в руки, как хрупкую драгоценность, и… в этот момент кто-то сбоку стукнул Выдрина, словно пытаясь задержать…
Выдрин поднял голову: над ним, лицом к лицу, качалось в воде страшное человекоподобное существо…
Руки чудовища были широко растопырены, как бы для того, чтобы поймать в свои жуткие объятия обезумевшего водолаза, отрепья одежды и мяса висели на костях…
Выдрин бросился в сторону и заметался по дну…
Отовсюду на него надвигались раздутые, шевелящиеся, человеческие фигуры. Женщина с головой медузы, с разметавшимися волосами, вплотную прильнула к Выдрину, когда он наступил и запнулся о что-то длинное и тонкое, похожее на змею…
Выдрину показалось, что женщина схватила и держит и давит его… С нечеловеческим усилием он рванулся и сапогом отшвырнул от себя женщину…
«…Чуть чего, — нажимай клапан и пузырем»… — вспыхнул обрывок речи товарища в его потухающем сознанье, и водолаз, как сквозь сон, зажмурив глаза, рванул клапан…
Наверху, на кунгасе, тревога: пузырики, по которым узнает команда о местонахождении водолаза под водой, вдруг быстро-быстро запрыгали на поверхности воды, заметались как-то необычно… Но вот пузыриков не стало: водолаз всплыл на поверхность.
Его подобрали под руки, с трудом втащили на палубу, сняли шлем.
Выдрин был мертв. Голубые глаза его вылезли из орбит…
В судорожно сжатом кулаке его был зажат «священный» голубой трепанг…
Как-то недавно, просматривая дальневосточную печать, я обратил внимание на небольшую хроникерскую заметку. Привожу ее полностью:
Искатели мумий.
Рассказ Карла Мейера.
Приключения путешественника по Египту[5]
I. Ночное нападение.
Я был очень доволен, когда парусное судно «Дагабия», на котором я занял каюту, отчалило от пристани Каира и направилось вверх по Нилу — к городу Сиуту.
Мой каирский приятель, толстяк, купец Мурад-Назир, снабдил меня всем необходимым в благодарность за то, что я освободил его дом от «привидений». Этими «привидениями» оказались, ко всеобщему удивлению, член «священного братства кадиров» Абд-эль-Барак и какой-то неизвестный мне его соучастник. Третье «привидение» успело бежать. Я разбил ему нос и подбил глаз, а «привидение» чуть не убило меня ножом в схватке.
С почтенным Абд-эль-Бараком я имел уже счеты, вырвав из его рук двух чернокожих подростков, которых он держал в качестве рабов.
Злоба за отнятых рабов и еще более — за раскрытие его «явлений» в доме Мурад-Назира в костюмах «привидений» — сделали Абд-эль-Барака моим злейшим врагом. Правда, отпустив по просьбе Мурад-Назира обоих пленников, я взял с них три расписки: одну в том, что кадир уступает мне маленькую Дьянгу и ее брата, другую — в которой оба сознаются в той скандальной роли, которую они играли в истории с «привидениями», и третью — где «привидения» обращались с просьбой ко всем кадирам всячески оказывать мне содействие. Но эти-то документы и заставили меня быть теперь настороже. «Дагабия» шла под всеми парусами, и я с наслаждением вдыхал влажный воздух величавой реки, любуясь берегами, покрытыми пышными всходами риса, пшеницы, кукурузы и других злаков.
Чернокожие дети беспечно играли около меня.
— Эффенди! Твои чемоданы все еще на палубе. Разреши мне отнести их в твою каюту, — раздался за моей спиной чей-то голос.
Я обернулся.
Предо мною стоял человек, одетый в костюм судового слуги. Странно… мне показалось, что я где-то видел это лицо, отражавшее хитрость и коварство… Но где? Сколько я ни ломал голову, я не мог вспомнить.
— Снеси, — сухо ответил я.
Он быстро подхватил чемодан и исчез…
До вечера все шло благополучно, судно медленно подвигалось вверх по реке, и одни виды сменялись другими. Вечером я уложил детей спать и улегся сам, убавив огонь висячей лампы.
Но мне не спалось; проворочавшись около часа, я встал и, не надевая обуви, вышел из каюты. Чей-то тихий шопот заставил меня вдруг насторожиться. Почему говорят шопотом? Инстинктивно я сделал несколько шагов назад и прислушался.
— Он скоро заснет, — прошептал один голос.
— Смотри же, не прозевай. Бумаги он должен носить в платье. Если он снимет платье, дело будет нетрудное, — ответил другой.
— Тсс…
Голоса смолкли. Но для меня было достаточно и этих слов. Итак Абд-эль-Барак не оставляет меня в покое и здесь. Его агент, которому поручено похитить данные мне расписки, находится на судне и попытается сделать это сегодня же ночью.
Поделиться книгой: