Александра и Курт Сеит

– Не так важно, кто ты и кто твой покровитель, куда важнее, какие слухи о тебе ходят.

Подошедший поручик Камилев явно не был настроен поддерживать ее шутки и просто коротко пояснил, в основном адресуясь к Валентине и Константину:

– Дмитрий Павлович – мой покровитель с тех пор, как я имел честь оказать ему одну важную услугу. И с Таней его связывают лишь дружеские отношения. Все остальное – только злословие.

Татьяна продолжала улыбаться, но голос ее вдруг зазвучал резко и даже зло:

– Вы знаете, что во время волнений в 1905 году вслед ученицам балетного училища на улице кричали: «Эй, смотрите, царских наложниц везут!» И ведь не зря кричали, что противнее всего. Некоторых воспитанниц учителя и надзирательницы приглашали в кабинет и прямо спрашивали: «Вот ты такая хорошенькая, что, если приедет Великий князь и ты ему понравишься, рада ты будешь?» А директор однажды заявил: «Вот наш балет – на казенные деньги им, как гаремом в Турции, мы хвастаем, и хвастаем даже лучше, открыто». Балерине нельзя сделать карьеру, если у нее нет высокопоставленного покровителя, иначе любой престарелый вельможа будет считать возможным делать ей непристойные предложения. Поэтому я не стала пресекать слухи о моем романе с Дмитрием Павловичем, это моя защита.

– А как к этому относится сам Великий князь? – растерянно спросил Константин.

– Благожелательно. – На губы Татьяны вернулась прежняя лукавая улыбка. – После того как ему отказали в руке Великой княжны Ольги, он несколько пал духом и на время потерял интерес к дамам. А якобы роман со знаменитой балериной помогает ему поддерживать репутацию любимца женщин.

Однако Валентину они еще не убедили. Она обратила взор на поручика Камилева и возмущенно спросила:

– Но как же вы можете позволять так марать репутацию вашей невесты?! Что подумает ваша семья?!

– Я – паршивая овца в семье, – сухо сообщил ей Камилев. – Вместо того чтобы как положено «настоящему мужчине» стать кавалеристом, стал инженером, пусть и военным. А теперь еще и жениться собираюсь на русской, да к тому же балерине, а не на тихой девушке одной со мной веры.

Тонкие брови Валентины взлетели вверх.

– А вы…

– Я мусульманин.

– Джелиль – татарин из Крыма, – легким тоном пояснила Татьяна, вновь обретая прежнюю невозмутимость. – Потомок монгольских завоевателей.

– Может, самого хана Батыя? – рассмеялся Камилев.

Обстановка разрядилась, все вернулись к прежним разговорам, и даже Валентина почти перестала хмуриться. Казалось, гроза прошла, но Шура на всякий случай решила по дороге домой намекнуть сестре, что не стоит писать маме об этом разговоре, наверняка та не оценит Танину изобретательность и все равно будет против их знакомства.

Ужин начался с обильных закусок – икры, семги, копченого сига и прочих деликатесов. После закуски подали, как положено в хороших домах, два горячих блюда – марешаль из рябчиков и тушеную индейку, фаршированную грецкими орехами. Завершился ужин десертами – пломбиром и фруктами. Все было самого лучшего качества, включая, разумеется, и поданные к ужину вина. На фоне такого изобилия недавние разговоры о перебоях с продуктами в Петрограде стали казаться Шуре не более чем шуткой.

После ужина дамам было положено удалиться, оставив мужчин курить, но, видимо, собравшаяся компания не считала нужным поддерживать старые традиции, поэтому все перешли в гостиную, где мужчины собрались у декоративного камина, а дамы сели около рояля, подальше от дыма.

Разговор вновь, уже который раз за эти дни, зашел о политике. И вновь прежде всего столкнулись Сеит и Ивашков. Поручик Камилев тоже принимал участие в споре, но вел себя намного сдержаннее, причем его сдержанность показалась Шуре немного искусственной, как будто он боялся сказать лишнего. А когда Сеит с горячностью стал доказывать, что в ошибках Государя виновато прежде всего дурное влияние Распутина, он вообще ловко перевел разговор на другую тему.

Зачем он это сделал? Почему-то этот вопрос не на шутку заинтересовал Шуру. Она была далека от политики, но знала, что уж Распутина ругают все кому не лень. Обвинять его во всех ошибках и неудачах было в некотором роде даже хорошим тоном. Почему Камилев так не хотел, чтобы об этом говорил Сеит?

Отвлекшись на эти размышления, она упустила нить разговора и не поняла, из-за чего вдруг повисло напряженное молчание. Но по лицам мужчин было понятно, что спор зашел дальше обычного и они могут вот-вот серьезно рассориться.

– Сеит у нас консерватор, – возникшее напряжение развеял звонкий голос Татьяны и ее серебристый смех. – Не обращайте внимания, дамы, они все время спорят, что не мешает им оставаться друзьями. И с Джелилем тоже, хотя он в нашей маленькой Думе скорее центрист. Такие уж сейчас времена – даже среди представителей одного возраста и одного класса согласья нет.

– Было бы чересчур смело говорить, что это особенность лишь наших времен. – Фанни, не давая мужчинам возможности возобновить спор, отделилась от дамской компании и подошла к ним.

Небрежным жестом фокусника достала откуда-то сигарету в длинном мундштуке, подождала, пока стоявший ближе всех Джелиль поднесет ей спичку, выпустила колечко дыма и продолжила:

– Между представителями передовых и не очень групп аристократии давно заметен некий, прошу прощения за выражение, антагонизм. Помню, наблюдала я такой эпизод: молодые поехали с послесвадебными визитами к своей родне. Он только что окончил Александровский лицей, она – Смольный институт, оба – представители старинных аристократических фамилий, но он почти революционных убеждений, а она из консервативной семьи, чтящей традиции. Приехали к двоюродной тетке, старухе кичливой и старомодной, ранее у которой почти не бывали. Разговор как-то не клеился. Тетка, гордившаяся своим происхождением и тем, что она старшая в роду, откинувшись в кресле, подчеркнуто важно спрашивает молодого: «Что-то я запамятовала, какой у вас герб, напомните!»

Фанни так выразительно изобразила престарелую кичливую тетку, что, кажется, даже ее внешность изменилась – она скрючилась, презрительно выпятила подбородок, сложила губы в брюзгливой усмешке и превратилась в настоящую пушкинскую Пиковую даму. Под стать виду сделался и ее голос – скрипучий, слегка дрожащий от старости и переполненный глубочайшим презрением ко всему миру.

Все восхищенно замерли, увлеченные, наверное, больше даже не самой историей, а тем, как та оживала перед ними в лицах. А Фанни уже выпрямилась, приняла небрежную позу и продолжила насмешливым тоном:

– Тот и ответил: «Как же можно не помнить, та tante, на зеленом поле овечий хвост!» Ответного визита из этого дома не последовало.

Общий громовой хохот окончательно разрядил атмосферу. С политикой на сегодня было покончено.

Служанка, повинуясь знаку Татьяны, ловко сервировала стол, на котором можно было взять коньяк, пирожные, шоколадные конфеты, налить себе чай или кофе с ликером. Мэри Трубецкая села за рояль и предложила всем желающим потанцевать. Желающих, конечно, нашлось много, и вскоре вечер стал именно таким, какого и можно было ожидать от собравшейся компании веселых, красивых молодых людей.

Шура неожиданно для себя протанцевала с Сеитом аж два танца, потом один с Бобринским, один с Ивашковым, а потом снова с Сеитом. Хотя чему удивляться – Татьяна все время танцевала со своим женихом, Валентина с Константином, Ивашкова почти все время ловко удерживала при себе Фанни (и судя по взглядам, какими она обменялась с Сеитом, было ясно, что это действительно его рук дело), ну а Бобринский и Мэри сменяли друг друга у рояля, а что-то и вовсе играли в четыре руки.

Это немного смущало, но с другой стороны, Шуре необычайно приятно было ощущать, что они с Сеитом сегодня как бы пара. Не такая, как Татьяна с Джелилем или Валентина с Константином, но все-таки и не двое ничем не связанных людей.

В то же время ее удивляло, что Сеит, приложив такие усилия, чтобы отдалить от нее Ивашкова, сам не пытается хотя бы поговорить с ней о чем-нибудь выходящем за пределы допустимой светской беседы. Даже когда они вышли на балкон подышать свежим воздухом. А ведь Шура была не настолько наивна, чтобы не заметить, что ее сестра с женихом выходили туда вовсе не воздухом дышать, от свежего воздуха помада не размазывается и прическа растрепанной не становится.

Может быть, зря она делала вид, будто в прошлом у них только самое обычное знакомство, при котором вежливо раскланиваются и расходятся, даже не запомнив лица собеседника? Сеит поддерживал ее игру и ни намеком не обмолвился о случае двухлетней давности. Но вдруг он трактовал ее «забывчивость» как обиду или скрытую неприязнь? Или того хуже – ухаживаниями старается загладить свою вину, а потом посчитает свой долг выполненным и больше не захочет ее видеть?

И только когда она совсем уже потеряла надежду, буквально перед самым уходом, Сеит вдруг предложил всем присутствующим вновь собраться такой же приятной компанией перед окончанием его отпуска. Причем Шура готова была поклясться, что, сказав это, он бросил на нее выразительный взгляд, словно намекая, что прежде всего он желает видеть именно ее.

Будучи холостяком, он, разумеется, не мог позвать незамужних дам к себе, поэтому представил на рассмотрение дам программу, соответствующую правилам приличия: прогулку по городу, каток, а после этого на обед в «Restaurant de Paris».

Такое предложение, конечно, было принято со всеобщим одобрением, тем более что Сеит не мелочился и пригласил в лучший ресторан Петрограда, который посещали самые сливки общества, включая великих князей.

Шура тоже вслед за Константином и Валентиной сказала, что будет рада прийти. Но на душе у нее было невесело.

– Вы скоро уже уезжаете? – тихо спросила она, пока остальные, весело переговариваясь и смеясь, надевали шубы, пальто и шинели. – На войну?

– Как того требует долг офицера. – Сеит поддержал ее шубу и, когда она сунула руки в рукава, на несколько мгновений задержал руки на ее плечах. – Пока война не закончится, я буду верен присяге.

– Вы так странно это говорите. – Шура обеспокоенно взглянула на него, но если он и собирался что-либо ответить, времени на это уже не было – остальные гости были готовы выходить. Поэтому Сеит только улыбнулся в ответ, но как-то невесело. И ей даже показалось, что во взгляде его мелькнула печаль.

* * *

Дома Шура собиралась сразу отправиться спать – отец уже лег, поэтому рассказ о том, как они весело провели вечер, все равно пришлось отложить до завтра. Но ее неожиданно задержала Валентина.

– Шура, нам надо серьезно поговорить.

Тон ее был таков, что становилось несколько страшно. К тому же подобное начало разговора всегда вызывает тревогу (а если к нему добавляется еще и «ты только не беспокойся», то и настоящую панику). Поэтому с Шуры тут же слетела сонливость.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

Валентина села в кресло, показала ей на соседнее и, дождавшись, пока она тоже сядет, твердо заявила:

– Ты не должна чересчур поощрять этого Ивашкова.

От неожиданности Шура даже дар речи потеряла. Многого она могла бы ожидать, но никак не этого.

– Я его поощряю?! – наконец изумленно выдавила она.

– А разве нет? – Валентина приподняла тонкие брови и холодно посмотрела на нее. – Учти, он тебе не пара. Ни титула, ни состояния.

– Но если он такой со всех сторон неподходящий, почему мы его принимаем? И папа с ним охотно беседует.

– Я не говорила, что он плохой человек или неподходящее знакомство, – немного сбавила тон Валентина. – Конечно, он из приличной семьи и учился вместе с нашим любимым братом, но одно дело – дружески общаться, а другое – принять в семью.

Так вот откуда он взялся! Шура мысленно обрадовалась разрешению этой маленькой головоломки – где она раньше видела Ивашкова и откуда его так хорошо знает отец. Ну конечно, она встречала его в Москве, среди друзей старшего брата, как и Сента. Но если с Сеитом их тогда познакомили, то Ивашкова она, наверное, видела мельком, вот и не запомнила.

Валентине она, конечно, всего этого говорить не стала, а просто ответила:

– Я его вовсе не поощряю!

– А со стороны кажется иначе, – строго сказала Валентина. – Допустим, я понимаю, что ты просто чересчур стараешься быть со всеми вежливой, но у посторонних людей может сложиться превратное впечатление о твоих чувствах. Учись быть вежливо-отстраненной. А если тебе так хочется с кем-нибудь пококетничать, лучше обрати внимание на Петра Бобринского.

– У него тоже нет состояния, – ехидно напомнила Шура, ощутив небывалый прилив самоуверенности. Она вдруг осознала, что если ее обвиняют во внимании к Ивашкову, значит, ее чувства к Сеиту остались незамеченными!

– Зато он граф и с большими родственными связями.

– Тина! – Шура внимательно посмотрела на старшую сестру, обдумывая пришедшую в голову неожиданную мысль. – Скажи, пожалуйста, это твоя собственная мысль, что мне стоит обратить внимание на графа Бобринского, или я чего-то не знаю?

Судя по тому, как Валентина покраснела, она угадала правильно. И хотя та, конечно же, не ответила на ее вопрос, а заявила «я не понимаю, о чем ты», теперь она была почти уверена, что это мамина идея.

Шура пообещала подумать о Петре Бобринском и поспешила сбежать в свою комнату от дальнейших нотаций. Какое счастье, что она не поддалась искушению и не рассказала Валентине о своих чувствах к Сеиту, а главное – о том, что между ними произошло в Москве! Если такая буря поднялась из-за того, что она всего лишь пару раз потанцевала с Ивашковым, страшно представить, что было бы, знай Валентина об ее истинных чувствах. Тем более, если мама уже нашла ей жениха.

Успокаивало, впрочем, то, что Петр не проявляет к ней особого интереса. И папа никаких намеков не делал. Да, точно, надо будет с отцом поговорить! Спросить его, правильно ли она догадалась. Он не станет скрывать от нее правду и – Шура была в этом уверена – не станет ее неволить.

Глава 5

Русский Робин Гуд

На небольшом возвышении стояла молодая женщина в строгом черном платье и кружевной шали на плечах. Испанский гребень в черных волосах придавал ее внешности что-то нерусское, экзотическое.

Тонкая, высокая, стройная, с гордым поворотом головы, она стояла, словно королева, с сознанием своего женского обаяния и с величавой уверенностью художницы, знающей себе цену. Ее звучный голос разносился над зрителями, а глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она видела нечто, недоступное взорам простых смертных.

Я чувствовала смутный страхПред этой девушкой воспетой.Играли на ее плечахЛучи скудеющего света.И как могла я ей проститьВосторг твоей хвалы влюбленной…Смотри, ей весело грустить,Такой нарядно обнаженной.

Слушатели восторженно зааплодировали. Шура присоединилась к ним и с искренним восхищением спросила Таню:

– Кто это?

Та лукаво посмотрела на нее.

– Неужели ты не знаешь русскую Сафо? Это Анна Ахматова.

Об Ахматовой Шура, конечно, слышала, и немало, а главное – и сама читала ее сборник «Четки». Втайне от мамы, разумеется, – та не одобряла современную поэзию и тем более поэтесс.

– Какая она молодая! – Шура понимала, что ее восклицание звучит глупо, но ей и правда всегда казалось, что все настоящие серьезные поэты либо уже умерли, либо старые-престарые. А тут женщина лишь немного старше нее.

Она восхищенно взглянула на уже сошедшую с возвышения Ахматову, которую сразу окружили многочисленные поклонники ее таланта, среди которых узнала и Фанни Фельдман. На сей раз в выразительном лице Фанни не было ни насмешливости, ни нахальности, она смотрела на поэтессу как на богиню и, кажется, внимала каждому ее слову.

Шура приветливо улыбнулась, но Фанни, похоже, ее даже не заметила, настолько была поглощена Ахматовой, все с той же царственной снисходительностью говорившей кому-то из окруживших ее молодых людей:

– Онегинская строфа перекрыла развитие русской поэмы на многие десятилетия. В художественном пространстве от Пушкина до нынешнего времени на его уровень поднялась лишь поэма Некрасова «Мороз Красный Нос», с тем чтобы вновь отпустить жанр в безвременье. Интонация «Онегина» была смертельна для русской поэмы. Начиная с «Бала» Баратынского до «Возмездия» Блока, «Онегин» систематически губил русскую поэму (хороша только доонегинская). Потому и прекрасен «Мороз Красный Нос», что там «Онегин» и не ночевал…

Шура замерла, пытаясь дослушать речь Ахматовой о поэмах, заглушаемую общим гомоном. Ах, сюда бы папу! Разве сравнятся их простенькие беседы в Кисловодском литературном кружке со здешними интеллектуальными разговорами?..

Как жаль, что он не смог пойти! Последние дни он несколько нехорошо себя чувствовал – вроде бы ничего особенного, но врач решительно рекомендовал постельный режим. Пришлось даже отменить несколько визитов, ведь девушки не могут ездить одни, а их тетя, Надежда Васильевна, еще не вернулась из Москвы.

По правде говоря, Шура и сегодня никуда бы не поехала – ей казалось некрасивым развлекаться, когда отец болеет. Но он сам настоял, заявив, что его мучает совесть, ведь он привез дочерей в Петроград, чтобы они развлекались, а в итоге сделал их почти своими сиделками.

Поэтому, когда Татьяна Чупилкина заглянула с визитом и предложила составить ей компанию на литературном вечере, посвященном Пушкину, Юлиан Матвеевич твердо сказал, что Шура должна поехать. Тем более он работал над бумагами, а Валентина как раз отправилась в Царское Село, навестить престарелую родственницу Константина, и Шура скучала в одиночестве.

– Езжай, развлекайся, моя радость. – Он поцеловал младшую дочь и крепко сжал ее руку. – Запоминай все тщательно, потом расскажешь мне, что интересного говорят о Пушкине столичные любители литературы.

Она все же попыталась возразить:

– Но папа, я не могу оставить тебя одного.

– Не беспокойся, я все равно буду целый день работать.

– И забудешь поужинать!

– Не забуду, я уже сказал Авдотье, чтобы она мне напомнила. Все-все, не спорь! Ты едешь, это вопрос решенный. Я и сам обязательно побываю на таком вечере, когда выздоровею. «В день уныния смирись…»

Шура вздохнула.

– «День веселья, верь, настанет…»

Упоминание о кухарке и правда немного успокоило. Действительно, что это она запаниковала – в доме трое слуг, без присмотра отец не останется, а если он собирается весь день писать, то она ему будет только мешаться. Так что она постаралась успокоить свою совесть обещанием непременно провести с папой весь завтрашний день и с благодарностью приняла Танино приглашение.

К тому же хоть ей, без сомнения, и хотелось побывать на литературном вечере, но еще больше хотелось пообщаться с Таней. Они столько времени не виделись и даже не имели возможности переписываться. А на недавнем ужине было слишком много народу, им почти ни о чем не удалось поговорить.

Она подозревала, что и Таня не просто так ее пригласила, а тоже хочет пообщаться tete-a-tete. Не зря же она выбрала день, когда Валентина и Костя уехали (о чем она несомненно знала – в разговоре мелькнула фраза, что ей об этом сказал Джелиль, встретивший их в кондитерской, куда они зашли выпить шоколада перед поездкой).

К сожалению, в дороге разговор не клеился. Нет, они, естественно, беседовали, но о таких банальных вещах, о которых говорят все – о переменчивой петроградской погоде, о надеждах на скорое окончание войны, о Пушкине, в конце концов, все-таки они ехали на посвященный ему вечер.

Правда, и на эту тему ничего особо интересного сказано не было. Разве что вскользь брошенное Таней замечание, когда она рассказывала, как танцевала на концерте в госпитале, где присутствовала Царская семья, фрагмент из балета «Золотая рыбка»:

– Государь – большой знаток русской литературы и горячо любит Пушкина. Между прочим, Великие княжны Ольга и Татьяна получили свои имена в честь сестер Лариных, героинь «Евгения Онегина».

Шура признала, что ей это никогда не приходило в голову, а ведь должно было – подобное сочетание имен бросается в глаза и должно сразу вызывать ассоциацию с «Евгением Онегиным». Тем более у настоящего знатока и любителя Пушкина! Надо будет у отца спросить, обращал ли он внимание на этот любопытный факт.

На этом разговор завершился, потому что они прибыли на место. Ну а поднявшись на второй этаж, Шура сразу же стала свидетельницей чтения Ахматовой ее «Царскосельской статуи», и теперь ей было не до разговоров, она только слушала и во все глаза смотрела на совершенно непривычное для нее сборище.

За знаменитой поэтессой она пойти не решилась, как бы ей этого ни хотелось, да и вообще пока старалась держаться рядом с Таней. Ей было немного не по себе в этом обществе странных речей и не менее странных нарядов. Роскошные, хоть и немного экстравагантные туалеты тут соседствовали со скромными платьями курсисток, а мундиры и фраки – с подчеркнуто простонародными костюмами. Ее собственное скромное платье для выездов казалось ей тут немного неуместным.

Дамы с короткими стрижками, густо подведенными глазами и сигаретами в длинных мундштуках разговаривали наравне с мужчинами и громко смеялись над шутками. Кавалеры говорили о политике и поэзии, театрально ерошили волосы и повышали голос, перебивая собеседников. Один молодой человек в вышитой косоворотке громко вещал:

– Россия не есть лишь бесформенная и инертная масса, пригодная исключительно к тому, чтобы быть вылитой в любую форму европейской цивилизации и покрытой, по желанию, лоском английским, немецким или французским… Россия есть живой организм, она таит в глубине своего существа свой собственный нравственный закон, свой собственный умственный и духовный уклад…

Это было бы очень интересно, если бы Шура только вчера не прочитала эти строки в мемуарах фрейлины Тютчевой. Она хотела было сказать об этом Тане, но, обернувшись, поняла, что слишком увлеклась наблюдениями и упустила момент, когда та куда-то отошла.