Александра и Курт Сеит

Поручик Ивашков, довольный результатами данного ему поручения, заговорил о балете, в котором, похоже, хорошо разбирался, упомянул, какой успех у американцев Татьяна Чупилкина имела в «Весне священной» Стравинского, но тут как раз снова зазвонил дверной звонок, и горничная доложила о новом госте:

– Поручик Эминов.

Сердце Шуры радостно забилось, и она лишь усилием воли заставила себя сохранить спокойно-доброжелательное выражение лица и встретить Септа холодным вежливым взглядом. Кажется, она даже перестаралась – пока он после обязательных вежливых приветствий объяснял Юлиану Матвеевичу причину своего опоздания, Валентина успела сердито прошипеть ей на ухо, что негоже так демонстрировать человеку свою неприязнь, особенно если он пришел по приглашению отца.

Сеит тем временем рассказал об очередных волнениях в Петрограде, к счастью, не слишком серьезных, и сказал, что по мнению Великого князя Дмитрия Павловича они напрямую связаны с серией недавних крупных ограблений.

– Кстати, вчера вы кого-нибудь поймали? – поинтересовался Юлиан Матвеевич.

– Только мелкую сошку, – с сожалением признал Сеит. – Вряд ли мы от них хоть что-нибудь узнаем, это всего лишь наемные исполнители, обыкновенные бандиты. Всем командовал некий «Учитель».

– Своеобразное прозвище, – пробормотал Юлиан Матвеевич.

Шура мысленно с ним согласилась. Хотя странному вчерашнему грабителю, о котором, видимо, и шла речь, оно, пожалуй, подходило. Было в нем некоторое менторство, снисходительный взгляд, каким учителя часто смотрят на неразумных учеников.

– Полагаю, это партийный псевдоним, – вдруг подал голос до сих пор помалкивающий Ивашков.

После прихода Сеита, с которым они оказались хорошо знакомы, он несколько замкнулся, а сейчас заговорил как будто слегка с вызовом. Шура сначала не поняла причины такой перемены тона, тем более что поручик был даже не в курсе вчерашнего происшествия. Но когда Септ ответил ему таким же вызывающим взглядом, стало ясно – между ними какие-то свои счеты и их знакомство вовсе не безоблачное.

– А тебе опять всюду революционеры чудятся?

Ивашков вспыхнул от такого снисходительного тона, но сдержался и сухо ответил:

– Хоть я в отличие от тебя и не вхож в полицейские круги, но даже мне известно, что ограбленные в один голос утверждают: грабители говорили об «экспроприации».

Было заметно, что Сеиту не слишком понравились выделенные им слова о «полицейских кругах», и, видимо, в отместку его тон стал еще снисходительнее:

– Все левые партии еще до войны официально заявили, что осуждают так называемые «экспроприации». Это термин периода разгула эсеровского террора. Сейчас другие времена.

– И чем же они другие? – не уступал Ивашков. – Партии остались те же, даже руководители у многих не сменились. Ты действительно веришь, что они изменили свои взгляды?

Сеит покачал головой:

– Я верю, что они не посмеют пойти против мнения своих же сторонников.

– Большевики посмеют.

– Эта кучка сумасшедших клоунов, мечтающих о мировой революции? – Сеит со смешком пожал плечами, хотя Шуре показалось, что он на самом деле сильно обеспокоен.

– Такие же сумасшедшие клоуны, как ты их называешь, в Французскую революцию отрубили голову королю, – жестко сказал Ивашков. – И чем размахивать лозунгами о вере, Царе и Отечестве, Великим князьям и прочим приближенным к трону стоило бы вспомнить уроки истории и заняться реформами.

– Господа, господа, – торопливо вмешался Юлиан Матвеевич, – оставим политические споры до более подходящего места и времени. – Он выразительно посмотрел на дочерей, словно говоря: «не при дамах».

Оба офицера опомнились и разом начали извиняться. Разговор на этом так и закончился, поручик Ивашков предпочел откланяться, но у Шуры осталось ощущение, что они готовы были рассориться не на шутку.

Она поделилась этим наблюдением с Валентиной днем, когда они обе собирались на прогулку. Но та лишь отмахнулась:

– Бога ради, Шура, не говори глупостей! Они дворяне и офицеры, разве они будут ссориться из-за такой ерунды, как политические партии? Разумеется, они оба преданы Государю и Отечеству.

– Но поручик Ивашков… – начала было Шура.

– Он просто увлечен современными конституционными идеями. Между прочим, это очень модно. Не всем же быть такими консерваторами, как поручик Эминов.

Шура смутилась. Валентина говорила так уверенно и к тому же всегда была куда более практичной, чем она, и не позволяла себе увлекаться разнообразными фантазиями и предположениями. Но на всякий случай она все же уточнила:

– Так ты считаешь, что эти споры ничего серьезного не значат?

Сестра снисходительно потрепала ее по руке.

– Разумеется ничего серьезного! Ты же наверняка помнишь, как папа спорил с графом Бобринским касательно результатов земельной реформы покойного господина Столыпина? Они год переписывались, и после каждого письма папа буквально рвал и метал. И ничего, они по-прежнему друзья. Так что не забивай голову подобной ерундой, политика – это всего лишь увлекательная мужская игра, ничего более.

Нельзя сказать, чтобы слова Валентины полностью ее успокоили, но все же Шура решила последовать ее совету и не забивать голову лишними размышлениями. Тем более ее куда больше любых политических споров интересовал разговор, который был у них с Сеитом после ухода поручика Ивашкова.

Отец в подробностях рассказал о том, что на самом деле произошло прошлой ночью и кто сидел с ними в карете. И Шуру очень обрадовало негодование Сеита, когда он услышал, что грабитель держал ее под прицелом револьвера и угрожал застрелить, если они с отцом его выдадут.

– Мерзавец! – Его голос даже задрожал от сдерживаемой ярости. – Когда я до него доберусь, он пожалеет, что на свет родился! – Он помолчал, видимо стараясь взять себя в руки. – Благодарю вас за то, что все мне рассказали, я передам эти сведения кому следует, это очень поможет в поисках преступника. И позвольте поблагодарить Александру Юлиановну: вы держались превосходно и не позволили мне сказать лишнее при этом негодяе.

Шура покраснела до самых ушей, когда он склонился над ее рукой, и она почувствовала обжигающее прикосновение его губ. Но при отце и ошарашенной всем услышанным Валентине слишком показывать свои чувства было нельзя, поэтому она очень надеялась, что они припишут ее волнение и румянец воспоминаниям о пережитых страхах.

Впрочем, сестра ее все равно потом отчитала, заявив, что надо быть спокойнее, выдержаннее и не показывать свои эмоции слишком явно. Знала бы она, какие это были эмоции на самом деле!

* * *

Жизель в исполнении Татьяны Чупил-киной была восхитительна и обворожительна. Шура смотрела на порхающую по сцене тоненькую балерину, гибкую, грациозную, похожую на экзотический цветок, и не могла поверить, что это ее подруга детства, та самая Таня, которая все время подбивала их с Валентиной на какие-нибудь авантюры.

В ее памяти Таня так и осталась веселой шустрой девчонкой, никогда не сидящей на месте. А сейчас она настоящая богиня, на которую устремлены сотни восхищенных глаз. «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…»

Во втором действии, где призрак несчастной Жизели спасает Альберта от гнева вилис, Таня была так прекрасна, искренна и выразительна, что Шура не смогла сдержать слез и потом долго аплодировала вместе со всем залом, едва не отбив себе ладони.

Валентине пришлось дважды окликнуть ее, когда закрылся занавес, прежде чем она очнулась от восхищения и прислушалась к тому, что ей говорят.

– Костя сказал, что нам передали приглашение от госпожи Чупилкиной прийти к ней завтра на ужин. Думаю, неприлично будет отказываться, после того как мы приняли от нее пропуск в ложу.

– О, я буду очень рада! – Шура не могла скрыть радости. – Как ты думаешь, нам, наверное, надо подарить ей букет?

– Дарить цветы – мужское дело, – улыбнулся Константин. – Не беспокойтесь, я позаботился об этом заранее, и госпоже Чупилкиной сегодня доставят корзину роз с благодарностью за приглашение и приличествующими словами восхищения.

– Чтобы выразить мое восхищение, и слов не найдется, – вздохнула Шура.

Как жаль, что приличия не позволяют сразу же пойти за сцену и сказать Тане, что ее танец поражает в самое сердце. Да что там, сейчас Шура сказала бы это даже маме. Прежде чем осуждать Таню за то, что та стала балериной, надо посмотреть, как она танцует! Это же Божий дар, чудо, которое она обязана нести людям!

Когда они вернулись домой, в кабинете Юлиана Матвеевича еще горел свет, и Шура сразу побежала к отцу, чтобы пересказать ему свои впечатления от балета.

– О, папочка, – закончила она, – как жаль, что ты не смог пойти! Это был самый прекрасный балет в моей жизни!

– Дорогая, не надо так кричать. – Валентина, поднявшаяся в кабинет вслед за ней, подошла поцеловать отца перед сном и заботливо спросила: – Папа, что сказал профессор Егоров?

Шура чуть сквозь землю от стыда не провалилась. Ну конечно, папа же сегодня ездил к доктору, именно поэтому он и не мог пойти с ними в театр. Валентина об этом помнила, а она забыла. Стыд и позор ей!

– Ничего важного, – после некоторой заминки сообщил Юлиан Матвеевич. – Это была лишь первая встреча, профессор произвел небольшой личный осмотр и назначил время, когда я должен лечь в его клинику для полного обследования.

– И когда же? – заботливо спросила Валентина.

– Через пять дней. Мы оба решили, что это самое удобное время. Я успею управиться со всеми запланированными делами, да и ваша тетушка, Надежда Васильевна должна будет как раз вернуться из Москвы. Если же нет, погостите несколько дней у Бобринских, Елена Петровна обещала взять вас под свое покровительство.

– Обследование займет несколько дней?

Юлиан Матвеевич заметил испуг Шуры и успокоительно улыбнулся.

– Профессор Егоров – весьма требовательный и педантичный господин. Если уж он взялся обследовать, то сделает это как можно тщательнее. Не беспокойся, моя радость, это обычная процедура. Ну а теперь, – он взглянул на часы, – «я сон пою, бесценный дар Морфея, и научу, как должно в тишине…»

– «…покоиться в приятном, крепком сне», – послушно продолжила Шура, подставляя отцу щеку.

Юлиан Матвеевич улыбнулся с заметным удовольствием, поцеловал обеих дочерей, пожелал им спокойных снов и вернулся к деловым бумагам. Шура отправилась спать вслед за Валентиной, но почему-то прежнего радужного настроения уже не было. Вновь вспыхнувшее чувство тревоги за отца отодвинуло прекрасную Жизель на второй план.

Она ощущала сердцем, что все вовсе не так просто, как он говорит, но понимала, что спрашивать бесполезно. Хотя, может, это и к лучшему – когда мало знаешь, легче надеяться на лучшее.

Глава 4

Почти пара

Квартира Татьяны Чупилкиной располагалась в новом современном доме на Фонтанке, с лифтами на парадных и черных лестницах, центральным водяным отоплением, вентиляцией, горячим водопроводом, современными прачечными, холодными кладовыми для продуктов и гаражами на первом этаже.

Отделана квартира была с большим вкусом, а на большом застекленном балконе был устроен изящный садик с цветущими кустами в больших кадках, отчего казалось, что за окнами гостиной не зимний Петроград, а весенний сад.

Сама Татьяна в элегантном модном туалете встречала гостей на пороге гостиной и тут же представляла всем собравшимся. Впрочем, большинство и так были знакомы между собой. Когда Шура и Валентина в сопровождении Константина Клодта вошли в гостиную, они увидели Сеита, вновь о чем-то спорящего с Ивашковым, Петра Бобринского, музицирующего на пару с невысокой молодой брюнеткой, и красивого черноволосого офицера.

– Госпожа Чупилкина, примите наше восхищение! – Константин поднес к губам протянутую ему руку. – На что уж в Петрограде публика избалована прекрасным балетом, но вы сумели потрясти зрителей до глубины души. Я никогда не видел такого искреннего и душевного исполнения роли Жизели.

– О, не преувеличивайте. – Татьяна бросила из-под полуопущенных ресниц кокетливый взгляд.

– Ни в коем случае, – подошедший Сеит в свою очередь поцеловал ей руку. – Позволь и мне присоединиться к словам барона Клодта. Мариинская сцена видела много прекрасных балерин, талантливых, техничных, очаровательных, но вряд ли хоть одна из них настолько вкладывала душу в свой танец. Вчера мне показалось, что ты не играла роль Жизели, а жила ею.

– Спасибо, Курт Сеит. – Татьяна на мгновение задержала его пальцы в своих и благодарно пожала.

Сердце Шуры уколола ревность, но это продлилось только секунду. Каким-то шестым чувством она ощутила, что в этом жесте нет флирта, между Таней и Сеитом отношения особые, но не любовные. Но что за именем она его назвала? Курт? Что это значит?

Тем временем Татьяна обернулась к черноволосому офицеру и представила его Шуре, Валентине и Константину как своего жениха, поручика Джелиля Камилева. Вот тут уже никаких сомнений не было – влюбленные взгляды, которыми они обменялись, говорили лучше всяких слов.

Что касается брюнетки за роялем, то она оказалась княжной Мэри Трубецкой. Причем, к удивлению Шуры, она поздоровалась с ними без малейшего снобизма, скорее даже наоборот, ей показалось, что княжна ведет себя слишком просто, словно не аристократка вовсе.

Шура даже не сдержалась и поделилась этим наблюдением с Сеитом. Хотя сказать по правде, ей просто очень хотелось о чем-нибудь с ним поговорить, а этот повод был не хуже любого другого. Благо за последние два дня она уже научилась держаться в его присутствии спокойно и не выдавать своего волнения.

К ее радости он охотно вступил в разговор и со сдержанной усмешкой пояснил:

– Видите ли, для Мэри мы все, от лакеев до дворян, одинаково мелкие сошки в сравнении с Трубецкими. Более-менее ровня ей только Бобринский, он все же свой род от Екатерины II ведет. Да и то, ну кто такие мелкие князья Ангальт-Цербстские в сравнении с Гедиминовичами? Для них даже Романовы – обычные выскочки, случайно оказавшиеся на престоле. Поэтому она одинаково любезна со всеми. Это и есть признак настоящего аристократизма – свое превосходство демонстрируют только выскочки, а высокородных Трубецких никакое знакомство не унизит.

Шура не успела обдумать, обидным ей кажется такое отношение или, наоборот, по-своему восхищает, как вновь зазвенел дверной звонок, и Татьяна вышла встречать последнюю гостью. Вернулась она уже через минуту, ведя под руку высокую девушку с каштановыми волосами.

– Знакомьтесь, господа, будущая звезда драматической сцены, Фанни Фельдман. Лучшая подруга моей наставницы, несравненной примы Большого театра Екатерины Гельцер.

Шура с любопытством посмотрела на новую гостью. Мама бы, конечно, не одобрила такого знакомства. В этот момент Фанни обратила на нее свои огромные глаза, в которых блеснула искра понимания и насмешки.

– Рада знакомству, господа. – Ее низкий, удивительно выразительный и глубокий голос словно заполнил всю комнату. – Надеюсь, вас не смущает общество еще одной актрисы? Моего отца оно, несомненно, смутило бы.

– А кто ваш отец? – без обиняков поинтересовалась Мэри Трубецкая, оправдывая недавние слова Сеита о том, что для такой аристократки, как она, ни с кем не зазорно говорить.

– Всего лишь небогатый нефтепромышленник, – небрежно ответила Фанни и, нисколько не тушуясь, протянула руку Джелилю.

Тот послушно поцеловал ее и вежливо поинтересовался:

– В каком театре вы сейчас служите?

Фанни только усмехнулась.

– Два месяца я обивала пороги театрального бюро, и вот наконец звезда моя взошла – мне предложили попробовать себя в амплуа героини-кокет в Керчи в антрепризе Лавровской. Как вы считаете, – обратилась она с томным видом к Ивашкову, – подхожу я на роли обольстительницы с умением петь и танцевать?

– Вы… да, несомненно. – Тот смешался, но Фанни ловко подхватила его под руку и завела речь о Летнем театре в Малаховке, куда в сезон съезжались лучшие театральные силы Москвы и Петрограда. Тема оказалась ему близка, и уже через пару минут они увлеченно говорили об игре Певцова в пьесе «Вера Мирцева».

– Ивашков у нас большой театрал.

Сеит! Шура чуть помедлила, чтобы не выдать свою радость от того, что он теперь уже сам заговорил с ней, и обернулась.

– Вы говорите таким тоном, словно это недостаток.

– Все, что можно использовать в свою пользу, является недостатком.

– Я вас не понимаю. – Шура удивленно подняла глаза и тут же снова их опустила, смущенная его выразительным взглядом и улыбкой.

– Иногда, чтобы отвлечь мужчину от одной дамы, надо пригласить другую, которая точно сумеет завладеть его вниманием. Хотя бы на один вечер.

Шура почувствовала, что, несмотря на все усилия оставаться спокойной и сдержанной, заливается краской. Сеит с ней флиртует! Этого просто не может быть!

В это время в дверь опять позвонили, что вызвало некоторое удивление гостей, ведь все уже собрались, больше никого не ждали. Но оказалось, что это всего лишь рассыльный с огромным букетом для Татьяны.

– От Великого князя Дмитрия Павловича! – весело объявила та, прочитав карточку. – Не забывает Его высочество свою фаворитку.

Ее слова смутили Шуру, а Валентину, судя по выражению лица, вообще возмутили до глубины души, но остальные гости почему-то встретили их громким смехом.

Но от Татьяны ничего не укрылось, поэтому она тут же подхватила Шуру под руку и громко сказала:

– Ах, дусечка моя, не суди и не судима будешь. Знала бы ты, что такое большой балет! В нем все время идет война за интересные выигрышные партии. Сначала мы воюем друг с другом, потом привлекаются балетмейстеры, критики, покровители и наконец высокопоставленные особы, вплоть до Великих князей, а иногда и самого Государя. Надеюсь, ты слышала о том покровительстве, которое он оказывал Матильде Кшесинской?

– Слышала, – тихо подтвердила Шура, с беспокойством поглядывая на Валентину.

– О, да, – продолжала Татьяна, – Кшесинская была не только великой балериной, но и великой умелицей распускать о себе нужные слухи.

– Как это?

Татьяна изящно взмахнула рукой: