Теория семейных систем Мюррея Боуэна. Основные понятия, методы и клиническая практика

Сексуальность – это один из мощных механизмов достижения близости. По мере того как возрастает уровень тревоги, регрессия и потребность в близости и когда невозможно достичь близости в своей собственной семье, все большее количество людей ищет близости вне семьи, активизируя свои сексуальные контакты. Внебрачный секс становится все более частым явлением, а число разводов постоянно растет. Возраст начала активной сексуальной жизни снижается, все ближе подступая к подросткам и старшеклассникам. Замкнутым людям, чья сексуальность в большой степени существует в фантазии, становятся все более доступны порнография и эротические фильмы. Формы сексуальности, которые ранее не одобрялись обществом и считались перверсией, теперь признаются вполне приемлемыми. Общинное проживание, многие годы оцениваемое обществом как своего рода эксперимент, теперь стало частью обыденной жизни для самых тревожных и наименее стабильных групп молодежи. Сексуальную революцию во всех ее многообразных формах тоже можно считать продуктом регрессии. Другое свидетельство тревоги и регрессии, дополняющее общую картину, – это злоупотребление наркотиками. Еще один продукт регрессии – насилие, являющееся важной составной частью комплекса «тревога – регрессия». Рост насилия в его самых разнообразных формах непременно следует за активизацией сил совместности. Общество, которое переживает регресс, не в состоянии справиться с растущей преступностью иначе, чем через снижение уровня регрессии. В состоянии регресса общество постепенно снижает свои «нормы» в отношении бизнеса, профессионального труда, правительства и социальных организаций в такой степени, чтобы они соответствовали общему регрессу.

Пока регресс делает свое дело, в обществе устанавливаются новые правила поведения. Здесь можно увидеть ту же цикличность, которая была подробно описана у подростков с трудностями в поведении. Активная часть общества начинает давить на государственных деятелей. Некоторые из этих запросов доходят до Верховного суда, изменяющего законы таким образом, чтобы они больше соответствовали новому уровню регрессии. Силы совместности также ищут профессионального и научного одобрения для возникающих новых норм. Интересно наблюдать, например, какие аргументы находят профессионалы, чтобы одобрить новый уровень сексуального поведения, заданный сексуальной революцией. Выводы почти всех научных исследований сходятся в том, что сексуальная революция – это эволюционный процесс в направлении к новой более объективной сексуальности и новый шаг к освобождению от сексуального гнета. На самом деле, наивысший пик сексуальной революции пришелся на середину 1960-х годов. Невозможно себе представить, чтобы прогрессивные изменения такой силы произошли настолько быстро. Те, кто считает сексуальную революцию «прогрессивной», указывают на медленные изменения в этом направлении, которые растягиваются на десятилетия. И хотя есть факты, подтверждающие эту точку зрения, я считаю, что изменения такого масштаба могут происходить только в фазе регресса.

В состоянии регрессии проверенные временем принципы и нормы, являющиеся краеугольным камнем демократического общества, также служат предметом спекуляций, что только усугубляет данное состояние. Мы уже говорили о борьбе за «права». Сюда же следует приплюсовать принципы «свободы слова» и «свободы прессы».

Будущее регресса

Регресс останавливается, когда уровень тревоги спадает или когда вызванные регрессом трудности начинают перевешивать тревогу, питающую этот регресс. Человек не хочет отказываться от легкой жизни до тех пор, пока имеется возможность без труда откусывать от общего каравая. Если моя гипотеза общественной тревоги подтвердится, то кризис в обществе будет многократно повторяться на протяжении будущих десятилетий со все нарастающей силой. Человек создает проблемы в окружающей его среде, потому что он таков, каким его создала природа. Окружающая среда – это как бы часть человека; чтобы что-то изменить, он должен изменить свою природу, а такие попытки пока что не приводили ни к чему хорошему. Однако человеку свойственна гибкость, и, возможно, он начнет меняться быстрее, если окажется перед проблемой выбора.

Я думаю, что в историческом плане людей ожидают новые кризисы разной степени интенсивности, что эти кризисы будут отличаться от тех, с которыми человек сталкивался ранее, что их частота будет увеличиваться на протяжении нескольких десятилетий, что их последствия будут зависеть от того, насколько люди справятся с симптомами того или иного кризиса, и что заключительный, главный кризис начнется не ранее середины XXI в. Пережить его будет способен только такой человек, который сможет находиться в наибольшей гармонии с природой. Это прогноз основан на представлении о человеке как инстинктивном существе и на вере в большой потенциал его мыслительной способности. Очень много вопросов возникает по поводу того, как человек может справиться с кризисом в своих отношениях с окружающей средой. Я считаю, что он изменит свой будущий курс, если сможет обрести определенный контроль над своей тревогой, над своими инстинктивными эмоциональными реакциями и начнет конструктивно действовать на основе всех накопленных обществом знаний и всего потенциала логического мышления.

Клинические подходы и оценки

Теоретические основы психотерапевтической практики

Мюррей Боуэн

Глубина разрыва между теорией и практикой в психотерапии поистине удивительна. Теоретические представления психотерапевта о природе и происхождении эмоциональных расстройств направляют весь ход психотерапевтического процесса. Так было всегда, при том что точное определение теории и терапевтического метода появилось не сразу. Первобытные лекари, верившие, что психическое заболевание является результатом воздействия злых духов, выработали свои теоретические представления, на которые и опирался их метод терапии, направленный на освобождение человека от злых духов. В важности теории не приходится сомневаться и сейчас, хотя определить конкретные связи между теорией и практикой достаточно непросто.

В течение почти 30 лет я проводил клинические психотерапевтические исследования. Большая часть моих усилий была направлена на разработку и уточнение теории, а также на разработку таких терапевтических подходов, которые соответствовали бы данной теории. Я был убежден, что результат этой работы существенно дополнит имеющиеся знания и позволит лучше структурировать исследования. Кроме того, я надеялся, что разработка психотерапевтического метода приведет к тому, что исход лечения станет более предсказуемым. В первой части главы обсуждаются причины отсутствия явной связи между теорией и практикой во всех видах психотерапии. Вторая часть посвящена семейной терапии. Некоторые положения разработанной мною теории семейных систем изложены здесь в том виде, в каком они уже были опубликованы (Bowen, 1966; Bowen, 1971). Другие ее положения приведены в немного измененном виде, добавлены новые понятия.

Исторический экскурс

Родоначальником современной психотерапии следует считать Фрейда, предложившего абсолютно новый взгляд на природу и источники эмоциональных расстройств. До него психическое заболевание считалось следствием какой-то неопределенной патологии мозга, что вытекало из общепринятой в медицине структурной модели, объясняющей все болезни. Фрейд ввел новое понятие функционального расстройства, имевшее отношение не к патологии мозга, а к функционированию психики. Его теория строилась в основном на детских воспоминаниях пациентов, подробности которых они излагали аналитику в состоянии тесного эмоционального контакта с ним. В ходе работы состояние пациентов улучшалось. Отношения пациента с аналитиком проходили определенные стадии, и в результате пациент становился более адаптированным к жизни. Фрейд и первые психоаналитики сделали два фундаментальных открытия. Во-первых, они создали новую теорию, касающуюся природы и происхождения эмоциональных расстройств. Во-вторых, они впервые разработали четкую концепцию переноса и определили терапевтическое значение беседы. Хотя консультирование и «беседы о проблемах» существовали и до этого, именно психоанализ построил концептуальную структуру «психотерапевтических отношений», что и привело к возникновению профессии психотерапевта.

Не многие исторические события повлияли на мышление людей в такой степени, как психоанализ. Это новое знание о человеческом поведении постепенно вошло в психиатрию, психологию, социологию, антропологию и другие дисциплины, касающиеся человеческого поведения, а также в поэзию, прозу, драматургию и другие произведения искусства. Психоаналитические понятия стали восприниматься как фундаментальная истина. Несмотря на такой успех, психоанализ столкнулся и с осложнениями в своих попытках интегрироваться с другими областями знания. По специальности Фрейд был невропатологом. Он понимал, что имеет дело с теоретическими допущениями и что введенные им понятия не имеют прямой логической связи с медициной или другими общепринятыми научными дисциплинами. Его понятие патологии «психо», описанное по типу медицинского термина, оставило нам концептуальную дилемму, не решенную и поныне. Фрейд пытался связать свои понятия с медицинскими, но не находил таковых. Для теоретического осмысления своих наблюдений ему приходилось использовать модели, не согласующиеся с имеющимися в других науках. При построении таких моделей он опирался на свои широкие познания в области литературы и искусства. Яркий пример – эдипов комплекс, целиком вышедший из литературы. Модели Фрейда точно отражали его клинические наблюдения и представляли собой микрокосм человеческой натуры, однако его теоретические положения имели под собой совсем другие источники. Поэтому для его последователей мыслить в терминах, синонимичных терминам медицины или других традиционных дисциплин, оказалось очень трудной задачей. В сущности, Фрейд революционно концептуализировал новый раздел знаний, имеющий своей предметной областью человеческое поведение, не заботясь о какой-либо логической связи с медициной или другой наукой. Это знание было популяризировано общественными науками и искусством, но лишь немногие из новых понятий проникли в фундаментальные науки, что еще больше отдалило психоанализ от признания с их стороны.

В течение ХХ столетия теория и практика психоанализа претерпели заметные эволюционные изменения. Последователи Фрейда были скорее учениками, чем самостоятельными учеными. Они упустили из виду, что его теория основана на допущениях, на которые они стали опираться, как на твердо установленные факты. И чем больше было стремление принять эти допущения за факты, тем сложнее было поставить вопрос об их теоретических предпосылках. Довольно скоро ученики перестали соглашаться друг с другом по некоторым положениям теории (что вполне предсказуемо в системе человеческих отношений) и начали разрабатывать новые «теории», «концепции» и формировать «научные школы», основанные на этих различиях. Они так преувеличивали эти «различия», что вовсе забыли о том, что все они следуют широким допущениям Фрейда. Разные ветви дерева тратили свои жизненные силы на отстаивание провозглашенных ими «различий», упустив из виду, что питают их одни и те же корни. С течением времени увеличивается и количество ветвей, и число выявленных различий.

Впрочем, вопрос о «терапевтическом отношении» порождает еще больше различных мнений. Фрейд построил фундаментальную теорию терапевтических отношений. При этом практикующий аналитик волен самостоятельно разрабатывать методы и методики применения данной теории к практике. В разработке вариантов терапевтического метода и методик проявляется гораздо больше терпимости, чем в модификации теории. Психоаналитики сохраняют верность строгому значению понятия переноса, который трактуется по-иному, чем излишне популяризированное понятие терапевтических отношений. Различия существуют, но акцент на различиях затушевывает общность оснований. Групповая терапия – наглядный тому пример. Она развивалась преимущественно из теории терапевтического отношения, но опиралась также и на фундаментальные теоретические представления о природе эмоциональных расстройств. Все возрастающее количество профессионалов-специалистов в области психического здоровья опирается сразу на все существующие концепции и терапевтические подходы, но два теоретических положения психоанализа остаются для них непреложными. Согласно первому, эмоциональные расстройства коренятся в отношениях между людьми. Согласно второму, терапевтическое отношение есть универсальный способ лечения эмоциональных расстройств.

Можно привести и другие иллюстрации разрыва теории и практики. Фундаментальные науки долго относились к психоанализу и психологической теории как к ненаучным дисциплинам, основанным на гипотезах, не допускающих критической научной проверки. В такой критике есть доля истины. Психоаналитики и психологи защищались, утверждая, что предметная область их исследования иная и что не все общие правила к ней применимы. Они ввели термин «общественные науки», и было проведено много исследований, чтобы доказать, что они действительно научны. Основные надежды были связаны с появлением методов научной обработки случайных и противоречивых данных. Если этот метод применяется достаточно последовательно в течение некоторого времени, то в конце концов появляются данные и факты, приемлемые с точки зрения фундаментальной науки. Однако этого не случилось. Спор продолжался на протяжении всего ХХ столетия. Психологи согласились принять допущения психоаналитиков в качестве достоверных фактов и считать, что использование научного метода вводит эту область знаний в корпус науки, но ученых-естественников переубедить не удалось. В том же состоянии исследования психического здоровья пребывают и по сей день. Как правило, руководители научных исследований и эксперты фондов по финансированию науки убеждены, что во главе угла должен стоять научный метод, и это закрепляет существующее положение вещей. Моя позиция такова: чувства невозможно подвести под формулу, чтобы на основе этого их можно было бы признать потом научным фактом. Моя позиция базируется на убежденности в том, что человеческое поведение является частью природы и так же познаваемо, предсказуемо и воспроизводимо, как и любое другое природное явление; но при этом исследования должны быть направлены на наведение мостов с другими областями науки, а не на применение естественно-научных методов к субъективным данным о человеческом поведении. Этот конфликт мне хорошо известен по собственным исследованиям в области психических заболеваний. Таким образом, я уверен, что исследования психоэмоциональных расстройств внесли свой вклад в отделение теории от практики и в представление о том, что психологическая теория строится на базе уже доказанных фактов.

При подготовке профессионала-специалиста по психиатрии существует определенная тенденция на сохранение разрыва между теорией и практикой. В начале ХХ в. популярность психоанализа росла, но психиатрия в целом, равно как и общественное мнение, относились к нему отрицательно. К 1940-1950-м годам психоаналитическая теория стала преобладать над остальными теориями. Однако студентам, обучавшимся в это время психоанализу, пришлось столкнуться с целым спектром разных «теорий», причем все они имели весьма незначительные различия и основывались на одних и тех же фундаментальных для психоанализа понятиях. Их учили, что психоаналитическая теория является научно доказанным фактом, а терапевтическое отношение – это единственно возможный способ лечения эмоциональных расстройств. Те студенты стали теперь авторитетными преподавателями. Количество же ответвлений от классического психоанализа продолжает расти. В 1950-е, а еще более в 1960-е годы было множество выступлений против психоанализа со стороны тех, кто использовал фундаментальные понятия психоанализа в теории и на практике. Сегодня мы видим перед собой «эклектика», который говорит, что единой, адекватной для всех ситуаций теории не существует, а поэтому он отбирает в каждой из них то, что лучше всего подходит для данной клинической ситуации в данный момент.

Я считаю, что все эти различия укладываются в основные рамки психоанализа, а эклектические кульбиты более важны для самого психотерапевта, чем для его пациента. Стандартные программы подготовки специалистов по психиатрии включают очень незначительное количество установочных лекций по теории в качестве дополнения к основному курсу. Большая часть времени затрачивается на обучение установлению терапевтического отношения, умению разобраться в собственных эмоциональных проблемах, выработке навыков самоконтроля во взаимоотношениях с пациентом. В результате такой подготовки получаются профессионалы, ориентированные на терапевтическое отношение, которые считают, что знают природу и происхождение эмоциональных расстройств, которые не в состоянии усомниться в теоретических основах своей предметной области и которые считают, что терапевтическое отношение является основным способом лечения эмоциональных расстройств. Общественность, страховые компании и лицензирующие органы начали принимать такую теоретическую и терапевтическую позицию и потому стали более уступчивы в вопросе страховых выплат за оказание психотерапевтических услуг. Психотерапевты, учителя, полиция, суды и всякого рода агентства социальной помощи теперь тоже склонны принимать основные допущения теории психоанализа и базирующейся на нем психотерапии.

Специалисты в области психиатрии имеют самые разные мнения относительно важности теории. На одном краю спектра мнений находится небольшая группа психотерапевтов, серьезно изучающих теорию. Значительно больше специалистов могут детально разобрать любое теоретическое положение, но используемые ими терапевтические подходы вполне могут даже противоречить этой теории. Еще больше специалистов относятся к теории как к чему-то давно устоявшемуся и общепринятому. В этом смысле они похожи на первобытных лекарей, которые знали, что болезнь вызывают «злые духи». Для них профессиональная работа заключается в нахождении все более тонких техник для выведения наружу «злых духов». На другом краю спектра – психотерапевты, которые не признают теорию вообще; они считают, что усилия теоретиков завершаются post hoc объяснениями интуитивных действий в режиме терапевтического отношения и что наилучшего результата в терапии достигает тот, кто умеет «оставаться собой» в отношениях с пациентом.

Представляя свои идеи о разрыве между теорией и практикой в профессиональной деятельности психиатров, я неизбежно заострял некоторые моменты, чтобы сделать свою позицию более ясной. Я считаю, что психоаналитическая теория, включая теорию переноса и теорию ведения терапевтической беседы, все же является единой теорией, объясняющей природу и происхождение психоэмоциональных расстройств, и что другие многочисленные теории делают упор скорее на несущественных различиях, чем на различиях в фундаментальных понятиях. Я убежден, что использование Фрейдом несогласующихся теоретических моделей имело своим результатом то, что психоанализ стал областью знания, поделенной на отсеки, а это, в свою очередь, не позволило последователям Фрейда навести теоретические мостки к общепризнанным научным дисциплинам. Психоанализ привлекал к себе людей, которые были по своему складу скорее учениками, адептами, чем учеными. Он превратился в замкнутое направление со своим собственным «научным» методом, более напоминающее догму или религию, чем науку. Психоанализ накопил достаточно новых знаний, чтобы стать частью научного движения, но практикующие психоаналитики предпочитают состоять в замкнутых эмоционально связанных группах, напоминающих семью или религиозную секту. Члены подобной замкнутой группы тратят много времени на определение своих внутригрупповых «различий» и на защиту догмы, которая в этом не нуждается. Они настолько поглощены этим внутригрупповым процессом, что не в состоянии ни породить новое знание внутри группы, ни принять знание извне, поскольку оно могло бы поколебать догму. В результате эти группы дробились на все более мелкие, а новое поколение эклектиков пытается пережить дробление с помощью своего эклектизма.

Терапевтическое отношение в широком контексте

В процессе исследования семьи были найдены некоторые характеристики эмоциональных систем, которые открыли для терапевтического отношения более широкие горизонты. Эмоциональная система – это обычно семья, но может быть и группой коллег по работе, социальной группой. Одной из главных особенностей такой системы является то, что успешное введение значимого постороннего лица в состав эмоциональной системы, находящейся в состоянии тревоги или возбуждения, может модифицировать отношения внутри системы. Имеется и другая характеристика противодействующих эмоциональных сил, которая состоит в том, что чем выше уровень напряженности или тревоги в эмоциональных системах, тем больше проявляется тенденция членов группы к сокращению внешних контактов и к внутригрупповой изоляции. Вокруг рассматриваемых характеристик расположено еще несколько переменных. Одна группа переменных имеет отношение к значимому другому. Вторая – к тому, что имеется в виду под успешным введением. Третья группа переменных касается самого введения значимого постороннего и того, насколько долго он остается внутри системы. Я выбрал термин «модификация», чтобы избежать слова «изменение», имеющего в психотерапии много различных смыслов.

Психотерапевт с его индивидуально-ориентированным подходом является типичным представителем значимого другого. Если он оказывается в состоянии поддерживать терпимые и умеренно интенсивные терапевтические отношения с пациентом, а пациент сохраняет жизнеспособный контакт с семьей, то это может успокоить и модифицировать взаимоотношения внутри семьи. Терапевтические отношения как бы оттягивают напряженность из семьи, и в результате семья может стать в некотором смысле другой. Когда психотерапевт и пациент устанавливают более тесный контакт друг с другом, пациент ослабляет интенсивность своего эмоционального контакта с семьей; при этом обстановка в семье еще более ухудшается. Психотерапевты пользуются интуитивными способами выхода из этой ситуации. Некоторые предпочитают интенсифицировать свои отношения с пациентом, переводя их из психотерапевтических в нечто вроде психотерапевтического союза, и побуждают пациента к тому, чтобы бросить вызов семье. Другие удовлетворяются оказанием поддержки пациенту. Существуют и внешние отношения, которые могут играть ту же самую роль. Это могут быть новые значимые взаимоотношения с другом, со священником, с учителем – при соблюдении некоторых условий. Не очень серьезные увлечения «на стороне» могут успокоить ситуацию в семье не менее эффективно, чем индивидуальная психотерапия. Если эта связь удерживается на адекватном эмоциональном уровне, семья может оставаться спокойной и закрывать на нее глаза. В то же время, если эмоциональный вклад в любовную интригу на стороне становится слишком большим, это может оттолкнуть пациента от семьи и увеличить внутрисемейную напряженность. В этом случае другой супруг становится сыщиком, готовым поверить в любую улику из тех, что прежде им игнорировались. Такое явление, напрямую связанное с равновесием внутри семьи, проявляется в широком спектре отношений.

Взаимоотношения со значимым другим характеризуются целым комплексом переменных. Одна из них касается важности члена семьи для всей остальной семьи. Семья быстро отреагирует на любовное увлечение на стороне того своего члена, который важен для нее своими активными внутрисемейными контактами. Такая же ситуация с неактивным, имеющим мало внутрисемейных связей членом семьи вызовет замедленную реакцию, если только ситуация на стороне не будет развиваться слишком бурно.

Другая важная переменная относится к предполагаемой, приписываемой или фактической важности «значимого другого». На одном конце континуума таких «значимых других» находятся лица, которым приписывается (или они сами приписывают ее себе) магическая или сверхъестественная значимость. Это различные жрецы вуду, харизматические лидеры и учители различных культов и духовных движений, великие целители и т. д. Подобный «значимый другой» может провозгласить себя представителем божества и утверждать, что он наделен сверхъестественными силами. Он заклинает других: «Верьте мне, доверьтесь мне, будьте со мной откровенны». Провозглашение собственной значимости и приписывание значимости – это обычно результат двустороннего процесса, но более вероятны ситуации, когда значимость приписывается, а возникший в результате этого «значимый другой» просто соответствует этому образу. Такие взаимоотношения функционируют на максимуме эмоциональности и минимуме реальности. В случае успеха перемены в человеке наступают достаточно быстро или путем одномоментного «обращения в веру».

На другом конце этого континуума – ситуации, когда оценка «значимого другого» основана на реальности, причем притворство и напряженность отношений не играют никакой роли. Основной составляющей здесь являются знания и умения. Примером таких «значимых других» является нотариус, составляющий завещания, архитектор по застройке земельного участка, профессор, способный стать проводником знаний, а не просто приятным собеседником.

В средней части континуума «значимых других» расположились целители, священники, консультанты, врачи, психотерапевты всех оттенков, люди других нужных человеку профессий, которые либо действительно важны, либо им приписывается высокая значимость. Такая мнимая значимость наиболее очевидна, когда она выступает в своем крайнем проявлении – в виде гротеска. Вообще говоря, приписанная или мнимая значимость (или незначимость) в той или иной степени присутствует в любом типе отношений, и при внимательном наблюдении ее можно всегда заметить. Ярким примером тому служат любовные взаимоотношения с образом сверхценного партнера. Так же легко обнаруживаются перемены в человеке, который влюблен. В целом приписывание сверхзначимости терапевтическим отношениям идет на пользу данному методу. Психоанализом наработаны тонкие методики развития переноса, с которым потом работают в терапевтических целях. Другие методы позволяют извлечь еще больше из феномена сверхзначимости, и прилагается гораздо меньше усилий для коррекции этой аномалии.

Другой набор переменных касается способа, с помощью которого значимый другой вводится в систему. Здесь в одном случае значимый другой заклинает, рекламирует, проповедует, обещает великие свершения – и при том без всякого приглашения. В другом случае значимый другой входит в систему только по приглашению, по словесной договоренности или даже по письменному контракту, что позволяет точнее определить реальную ситуацию. Остальные случаи значимых других располагаются между этими двумя крайними полюсами. Другие переменные относятся к временному периоду, в течение которого значимый другой остается вовлеченным в систему. Успех этой вовлеченности зависит от того, работают или нет установившиеся отношения. Если кто-то из членов семьи будет общаться со значимым другим искренне и вдумчиво и при этом без эмоциональной зависимости от него, то это будет означать, что установившиеся взаимоотношения эффективны.

Важный набор переменных касается следующей проблемы: что же на самом деле означает модификация отношений внутри семьи? Я сознательно избегаю слова «изменение» из-за слишком многозначного его использования профессионалами. Некоторые психотерапевты говорят об эмоциональной конверсии, сдвиге в настроении или переходе от грустного настроения к веселому как об «изменении» или «эмоциональном росте». Слово «рост» последние десять лет используется настолько неадекватно, что стало вовсе бессмысленным. Другие психотерапевты, напротив, не считают возможным говорить об изменениях без фундаментального, документированного структурного изменения ситуации, породившей симптомы расстройства. Между этими двумя крайностями лежат все другие проявления изменений. Специалисты в области психического здоровья обычно считают признаком изменения исчезновение симптомов.

Чем больше отношение со значимым другим опирается на высокую эмоциональность, мессианские качества, преувеличенные обещания и проповеди, тем более внезапной, даже магической может оказаться перемена и тем менее вероятно, что она окажется долговременной. Чем ниже уровень эмоциональности и чем больше эти отношения имеют дело с реальностью, тем больше вероятность того, что перемена наступит нескоро, но будет фундаментальной и долговременной. В любых отношениях есть некоторая степень эмоциональности, особенно в отношениях с людьми, профессионально оказывающими помощь, когда их сутью является услуга, а не материальный продукт. Эмоциональность может существовать вокруг харизматической личности, которой другие приписывают особую значимость. Трудно оценить эмоциональное отношение к тем публичным деятелям, которые достигли своего положения за счет высокой квалификации и особых знаний (в чем роль эмоций мала) и которые затем эксплуатируют свою репутацию (в чем уже велика роль присвоенной и приписанной значимости). Отношения врач-пациент характеризуются широким диапазоном эмоциональности. В одном случае они сводятся исключительно к услуге, и роль взаимоотношений мала; в другом случае роль

эмоциональной нагруженности чрезвычайно велика. Врач, который всем своим видом сообщает: «Не бойтесь, здесь присутствует врач», – эксплуатирует представление пациента о своей особой важности, чтобы снизить его беспокойство. Врач, говорящий: «Если бы доктора могли хоть половину из того, что им приписывают», – опирается скорее на уверенность в себе, чем на эмоцию пациента. В медицине эмоциональная нагруженность обычно настолько велика, что в особо важных исследованиях для ее контроля используется процедура плацебо.

Психотерапия связана с более высоким уровнем эмоциональности, чем обычное отношение врач – пациент. Высокий уровень приписанной значимости является ее сильной стороной. Хорошо обученный психотерапевт владеет методиками, которые заставляют пациента приписывать ему сверхзначимость, что и преподносится пациенту как часть терапии. Психотерапевт отдает себе отчет в «лечебной силе» переноса и знает о негативных последствиях «обратного переноса», когда он оказывается слишком глубоко вовлеченным в эмоциональные отношения с пациентом. Психотерапевт знает, каким правилам нужно следовать, чтобы установить нужные отношения с пациентом: стараться «подстраивать» пациента под свою личность, избегать работы с пациентом, который «не нравится», рекомендовать ему другого психотерапевта – мужчину или женщину – в зависимости от конкретных проблем. Психотерапевт не касается эмоциональности, связанной с духовной жизнью пациента, но постоянно находится в интенсивном эмоциональном поле. Хорошо подготовленный профессионал справляется со всеми эмоциональными влияниями со стороны пациента. Однако на постоянно увеличивающемся поле психотерапии появляется много людей, не имеющих соответствующего опыта. Подготовка психотерапевтов должна включать отбор будущих специалистов, способных к установлению правильных «психотерапевтических отношений».

Детали терапевтического отношения обсуждаются здесь так подробно потому, что концепция терапевтических отношений и представление о том, что психотерапия является способом лечения эмоциональных нарушений, являются основными пунктами подготовки специалистов в области психического здоровья. Такая ориентация предполагает подготовку специалистов без медицинского образования, которые не изучают основ психиатрии. Профессионалы в области психического здоровья настолько проникаются этими идеями, что с трудом воспринимают другой способ мышления. Вот почему моя теория непонятна для тех, кто не может выйти за пределы своей профессиональной подготовки и клинической практики. В начале своей профессиональной карьеры я серьезно занимался изучением терапевтических отношений. При психотерапии шизофрении много времени уходило на устранение из психотерапевтических отношений присвоенной и приписанной значимости. Чем более успешными оказывались эти попытки, тем лучшие результаты мы получали в случае, если другие способы лечения не помогали. Эти результаты оценивались другими специалистами либо как действие какой-то личностной особенности автора, либо как удачное совпадение. Положительный результат они могли оценить следующим образом: «Некоторые шизофреники выходят из состояния регрессии автоматически». Опыт удачного использования переноса при шизофрении значительно облегчил применение более слабой его формы при неврозах. Переход к исследованиям семьи дал новые возможности для работы с терапевтическими отношениями. Стало теоретически возможным дистанцироваться от внутрисемейной напряженности и опустить некоторые детали лечения, на которые уходило большое количество времени. Я начал работать над уходом от переноса. Однако на мои заявления обычно реагировали так: «Вы не имеете в виду, что работаете без переноса. Вы имеете в виду, что просто очень хорошо его используете». Таким образом, реакция была чисто догматической, а попытки настаивать на этой позиции приводили только к переводу спора в эмоциональную плоскость и к поляризации мнений.

Однако психотерапевт, знакомый с положениями системной теории, особенно с треугольниками (о которых речь пойдет ниже), будет ближе к реальности и сможет уменьшить напряжение эмоционального процесса, обычно сопровождающее перенос. На самом деле подобный опыт вполне можно передать значительному числу профессионально подготовленных психотерапевтов. Это идет вразрез с общепринятыми методами обучения, когда результат подготовки психотерапевта больше зависит от каких-то не очень понятных личностных качеств обучаемого, чем от знаний. Практически никому не удается защититься от эмоциональности переноса. Я же использую механизмы снижения присвоенной и приписываемой сверхзначимости, возникающей в любом типе отношений. Когда человек приобретает высокую репутацию в какой-либо области, вокруг него возникает некая аура сверхважности, которая далеко превосходит реальное положение вещей. Среди апробированных способов, позволяющих этого избежать, – умеренный размер гонорара специалиста (в обход эмоциональной ловушки высокого гонорара). Терапевтические приемы такой работы настолько далеки от обычной психотерапии, что мною были предложены новые термины для описания деталей психотерапевтического процесса. Например, можно говорить о «наблюдении» за усилиями, которые предпринимает в своих интересах семья, о «тренировке» одного ее члена для того, чтобы он работал со своей собственной семьей. Утверждение, что эмоциональность сопутствует любым отношениям, конечно, верно. Но так же верно и то, что благодаря знаниям об эмоциональных системах эмоциональную напряженность можно перевести на достаточно низкий уровень.

Терапевтические отношения в семейной психотерапии

Разрыв между теорией и практикой в большинстве разновидностей семейной психотерапии еще больше, чем в индивидуальной. Подавляющее большинство специалистов по семейной психотерапии имеют базовую подготовку в области индивидуальной или групповой психотерапии. Семейную психотерапию напрямую выводят из групповой, которая базируется на психоанализе с его упором на теорию переноса. Групповая психотерапия привела к еще большему количеству разногласий между специалистами, чем индивидуальная психотерапия, а семейная подвержена им еще в большей степени, чем групповая. Я однажды назвал это «неструктурированным состоянием хаоса» в семейной психотерапии.

Специалисты в области семейной психотерапии используют в работе с психотерапевтическими отношениями различные подходы. Некоторые выдающиеся семейные психотерапевты, которые ранее были приверженцами работы с переносом в индивидуальной или групповой психотерапии, сохраняют эту верность и в семейной психотерапии. Они применяют психоаналитическую теорию при осмыслении проблем индивида, а теорию переноса – при осмыслении процесса взаимоотношений. Есть и такие, которые говорят об индивидуальном «вступлении в» интенсивные отношения с членами семьи и «выходе из» них. Они уверены в своих способностях и умении свободно управляться с семьей. Они руководствуются скорее интуицией, чем специальными знаниями. Такая манера ведения психотерапии особенно трудна для копирования и повторения учащимися. Многие психотерапевты для удержания отношений под контролем используют какой-либо вариант групповой психотерапии. Другая группа психотерапевтов пользуется помощью котерапевта, обычно другого пола; это обосновывается положением психоаналитической теории, предлагающей для семьи модель мужчина – женщина. Функцией котерапевта является сохранение некоторой доли объективности в момент, когда другой психотерапевт оказывается эмоционально погруженным во внутрисемейные отношения.

Используется также командный подход, когда целая группа психотерапевтов встречается с семьей или группой семей и работает по проблемно-ориентированному методу групповой психотерапии. Команда, или «психотерапевтическая группа», включает специалистов по разным направлениям работы в области психического здоровья. Командно-групповые семинары часто используются для «натаскивания» не имеющих профессионального опыта специалистов, которые во время таких семинаров обучаются и довольно быстро приобретают статус «семейного психотерапевта». Обучаемые начинают с наблюдения, после чего им предлагают войти в состав группы и рассказать о своих «чувствах» по ходу сеанса. Есть люди, которые не проходили длительного обучения ни по теории, ни по практике работы с эмоциональными тонкостями переноса и контрпереноса. У них нет четкого представления о теории, но они знают, что эмоциональное нарушение есть продукт подавленных чувств и неправильного общения, что лечение – это свободное выражение чувств и открытое общение, а компетентный психотерапевт – это тот, кто способен организовать такой процесс. Семейная психотерапия привлекла множество специалистов, которые никогда не добивались успеха в индивидуальной терапии, но смогли найти для себя один из разнообразных методов групповой терапии, применяющихся в семейной терапии. Все это дает общее представление о пестром разнообразии практикуемых в семейной психотерапии методов и методик.

В групповой психотерапии долго работали так, как если бы теории вообще не существовало. Это происходило потому, что семейная психотерапия, будучи по большей части производной от групповой, начала применять методы и приемы, невозможные в групповой терапии, а также потому, что разрыв между теорией и практикой в семейной терапии больше, чем в любом другом направлении психотерапии. Все эти обстоятельства, по-видимому, и объясняют то, что только очень малая часть семейных психотерапевтов хорошо знакома с теорией.

Мой подход к психотерапии семьи отличается от общепринятого. Семейная психотерапия позволяет узнать гораздо больше о тонкостях психотерапевтического отношения, чем психоанализ или психотерапия шизофрении. Больше всего информации дает изучение треугольников. Автоматические эмоциональные реакции, постоянно возникающие при любом типе отношений, – это, по существу, то же, что и терапевтические отношения. Как только способный тонко чувствовать человек со стороны входит в достаточно тесный эмоциональный контакт с семьей, он становится ее частью независимо от того, соглашается он с этим или нет. Эмоциональная система функционирует при поддержке всех пяти чувств; более всего задействованы зрение и слух. Кроме того, есть и шестой – внечувственный – канал восприятия. Все живые существа очень рано научаются перерабатывать эти данные и использовать их в своих отношениях с другими особями. Вдобавок человек обладает еще и средствами речевого общения, которые столь же часто используются для отрицания автоматического эмоционального процесса, как и для его подтверждения. Я считаю, что автоматический эмоциональный процесс более важен для установления и поддержания отношений, чем речевые высказывания. Представление о треугольниках дает возможность прочитывать эти автоматические эмоциональные реакции таким образом, что у психотерапевта появляется возможность контролировать собственную автоматическую эмоциональную вовлеченность в эмоциональный процесс. Этот контролирующий процесс я предложил назвать детриангуляцией. Никому никогда не удавалось оставаться абсолютно сторонним надателем, но знание о треугольниках позволяет психотерапевту выйти из ситуации по собственной инициативе, сохраняя эмоциональный контакт с семьей. Более того, члены семьи могут обучиться наблюдению за собой и своими семьями, чтобы контролировать свое положение внутри семьи, не уходя из нее. Член семьи, желающий обучиться осуществлять контроль за собственными реакциями и его практически применять, вполне сможет повлиять на отношения внутри всей семьи.

Сохранение самостоятельной позиции или хотя бы достаточного уровня объективности при погружении в интенсивное эмоциональное поле семьи достойно затраченных усилий по многим причинам. Семейные отношения изменяются при вхождении в систему постороннего. Нарушенная семья всегда ищет уязвимого постороннего. Было бы лучше, если бы они разобрались внутри семьи, но эмоциональный процесс всегда направлен на других. Четверть века среди исследователей семьи продолжается спор о том, как получить объективные результаты наблюдения за семьей, которые были бы свободны от внешних влияний. Известные исследователи Эрвинг Гоффман и Жюль Хенри настаивают на том, что такие данные должны быть получены нейтральным наблюдателем в естественной для семьи среде – в домашних условиях. Судя по моему опыту в области эмоциональных систем, можно ожидать, что как только такой наблюдатель переступит порог дома, он сам сольется с семьей; семья автоматически станет другой, и вся его вера в собственную объективность будет полностью разрушена. Абсолютная объективность невозможна. Наилучшим способом достижения объективности будет вхождение в семью «значимого другого», вооруженного знаниями о треугольниках. Недавно был создан телефильм о семье. Съемочная группа пришла в дом с намерением показать семью, как она есть «на самом деле». С точки зрения автора, группа сразу стала «значимым другим» и, помимо всего прочего, подтолкнула родителей к разводу. В той ситуации можно было найти и другой треугольник, в котором могла бы найти разрядку та же триангуляционная сила.

Развитие теории семейной психотерапии

Начало «семейному движению» в психиатрии было положено в 1950-е годы несколькими психиатрами, которые работали независимо несколько лет до того, как начали получать информацию друг о друге. В нескольких статьях (Bowen, 1966; Bowen, 1971; Bowen, 1975) мне уже приходилось излагать собственную версию того, что тогда происходило. Среди тех, кто начинал исследования семей, в которых один из ее членов страдал шизофренией, были Лидс и его группа в Университете Джона Хопкинса и в Йельском Университете (Lidz, Flek, Cornelison, 1965), Джексон с группой сотрудников в Пало Альто (Bateson et al., 1956) и я с сотрудниками в Бетезде (Bowen, 1960; Bowen, 1961). Психоаналитический принцип сохранения тайны взаимоотношений психотерапевта и пациента служит объяснением тому, почему «семейное движение» в течение нескольких лет оставалось в «подполье». Существовали строгие правила, согласно которым психотерапевт не должен «загрязнять» перенос встречами с другими членами той же семьи. Первые исследования по семейной психотерапии держались в секрете, чтобы не вызвать критики со стороны коллег, которые могли посчитать такие шаги безответственными, пока они не получили признания со стороны научного сообщества. Официально я начал исследования по этой тематике в 1954 г. после нескольких лет предварительной работы. В течение 1955 и 1956 гг. стали поступать сведения о работе каждой из групп, и исследователи стали организовывать творческие встречи. Аккерман (Ackerman, 1958) разрабатывал концепцию семьи для нужд социальной службы и клиники. Белл, в течение нескольких лет державшийся особняком, начинал по-другому. Его первая статья (Bell, 1961) была написана спустя семь или восемь лет после того, как он начал работать. Были и другие, их имена упомянуты в предыдущих обзорах.

Для меня 1955 и 1956 гг. были временем энтузиазма и душевного подъема. Наблюдение за полными семьями, проживающими совместно, давали клинические данные совершенно нового порядка, нигде до этого в литературе не встречавшиеся. Только тот, кто сам работал в то время, может по достоинству оценить влияние новых данных на психиатрию. Другие исследователи семьи наблюдали те же явления, но использовали иные концептуальные модели для описания своих открытий. Почему же их находки, ставшие теперь общеизвестными, ранее не были замечены? Я считаю, что подобная слепота наблюдателей определялась двумя факторами. Первый – необходимость переноса фокуса внимания с индивида на семью. Второй – человек не видит того, что находится прямо перед ним, если это не соответствует его концептуальной установке. До Дарвина человек считал, что Земля была создана такой, какой он ее видит. Веками он спотыкался о кости доисторических животных и не замечал их, пока теория Дарвина не помогла ему увидеть то, что все это время находилось перед его глазами.

В течение многих лет я размышлял над несоответствиями внутри психоаналитической теории и не мог найти ни одной подсказки. И вот – целая совокупность новых идей, которые должны были привести к совершенно другой теории эмоциональных нарушений. Джексон был еще одним из группы первых исследователей, кто обладал серьезным теоретическим потенциалом. Лидс в большей мере опирался на психоаналитическую практику, чем Джексон и я, и больше интересовался точным описанием полученных результатов, чем их теоретическим осмыслением.

Аккерман также был признанным авторитетом в психоаналитической практике и в подготовке психоаналитиков, его интерес лежал в области развития психотерапевтической практики, но никак не теории. Я попытался встроить метод индивидуальной терапии в работу по исследованию семьи. В течение полугода накопились данные, свидетельствовавшие о необходимости разработки метода, охватывавшего сразу всех членов семьи. До этого мне не приходилось слышать о семейной терапии. Поступившись строгими теоретическими и клиническими правилами в пользу того, что диктовали данные исследований, после тщательного планирования я приступил к использованию собственного метода семейной психотерапии. Позже я узнал, что другие психотерапевты тоже прошли этот путь. Джексон разрабатывал семейный подход на одном уровне, Аккерман – на другом. В 1956 г. я узнал, что Белл также занят проблемами «семейной психотерапии», но лично встретиться с ним мне удалось только в 1958 г.

Первую секцию по семейной психотерапии на общенациональном форуме организовал Шпигель: это была Всеамериканская конференция ортопсихиатров, проходившая в Чикаго в марте 1957 г. Шпигель был председателем Комитета по семье в составе группы содействия прогрессу психиатрии и только что услышал о работах по семейной психотерапии. Это была маленькая и спокойная конференция. Прозвучали доклады Шпигеля, Менделла, Лидса и Боуэна. В моем докладе говорилось о «семейной психотерапии», освещаемой в моих работах с 1955 г.; кажется, этот термин был тогда впервые произнесен на конференции общенационального ранга. Итак, датой официального рождения семейной терапии следует считать март 1957 г. В мае того же года в Чикаго состоялась встреча американских психиатров, на которой также была организована «семейная» секция. В течение двух месяцев, прошедших со времени проведения предыдущей встречи, интерес к семейной психотерапии стремительно нарастал. Аккерман был секретарем нашего собрания. Присутствовал также и Джексон. Идеи, касающиеся терапии семьи, прозвучавшие на этой встрече, вдохновили Джексона на написание книги «Этиология шизофрении», увидевшей свет в 1960 г. На многих общенациональных конференциях, проходивших в 1958 г., были заявлены секции, посвященные терапии семьи, и в них приняли участие десятки новых психотерапевтов, желавших поделиться своими исследованиями семьи за истекший год. Это было началом семейной психотерапии, совершенно отличной от исследований семьи прежних лет. Эти новые люди, привлеченные идеей семейной психотерапии, развивали эмпирические методы и методики, основанные на психоаналитичской теории индивидуальной и групповой терапии. Исследования, с которых, собственно, и началась «семейная психотерапия», как и исходные теоретические построения, оказались в этой суете забытыми.

В 1957–1958 гг. многие стали сторонниками методов семейной психотерапии, что привело к появлению той дикой разновидности терапии, которая и была названа мною «здоровым, неструктурированным состоянием хаоса». Появилось почти столько же разных методов и методик, сколько и новых психотерапевтов. Мне тогда эта тенденция представлялась вполне нормальной, поскольку казалось, что психотерапевты вот-вот должны обнаружить несогласия внутри общепринятой теории и что концептуальные противоречия, выявленные семейной психотерапией, приведут к формулировке новых понятий и завершатся созданием абсолютно новой теории. Этого не случилось. Я не представлял себе тогда, что терапевтическое рвение может достигать такого накала, при котором психиатру уже нет никакого дела до теории. Семейная психотерапия стала терапевтическим методом, который привили к стволу основных понятий психоанализа, прежде всего – к теории переноса. Новые психотерапевты тяготели к терапевтической проповеди и воспитали целые поколения психотерапевтов, которые точно так же склонялись к упрощенным взглядам на человека и на семейную терапию как на панацею от всех психических расстройств. Семейная психотерапия не только унаследовала от обычной психиатрии отсутствие теоретической ясности, но добавила еще и свои собственные проблемы. Общее число почти ничем не различающихся направлений и школ в семейной психотерапии больше, чем в индивидуальной. Теперь в ней есть еще и собственная группа эклектиков, пытающаяся за счет своего эклектизма решить все проблемы.

Джексон и я были единственными из тех первых исследователей семьи, кто серьезно интересовался теорией. Группа Джексона включала Бейтсона, Хейли и Уикленд. Они начинали с простой коммуникационной модели человеческих взаимоотношений, но вскоре расширили это представление, включив туда все взаимодействия между людьми. К моменту смерти Джексона в 1968 г. они продвинулись к весьма изощренной системной модели. Я считаю, что моя модель имеет более серьезную основу, общую с представлениями об инстинктивных движущих силах. Джексон же в большей степени опирался на феноменологию, продвигаясь к теории совершенно иного типа. Можно только догадываться, что получилось бы у него в конечном итоге, если бы Джексон не умер.

Понятия, относящие к теории систем, начали завоевывать популярность еще в середине 1960-х годов, но в психиатрии представления о системе до сих пор пребывают в примитивном состоянии. На одном уровне понимания (вернее, непонимания) – просто называние этого слова. На другом – это понятие имеет тот же смысл, что, например, и в словосочетании «транспортная система», или «система кровообращения». На более высоком уровне оно относится к системе взаимоотношений, каковой является и система человеческого поведения. Чаще же всего люди считают, что слово «система» взято из общей теории систем, описывающей систему мыслительных операций, связывающих между собой имеющиеся знания. Я считаю, что попытка приложения общей теории систем к современной психиатрии, не имеющей четко выстроенного понятийного строя, напоминает усилия по применению научного метода к психоанализу. В долговременной перспективе она может оказаться весьма полезной, если развитие психиатрии пойдет в правильном направлении. Однако медленное развитие в сторону системности – это лишь одно из направлений эволюции современной семейной психотерапии. Появились и некоторые новые привлекательные концепции на базе психоаналитической теории. Среди них концепция Пола (Paul, 1975), которая укладывается в базовые теоретические представления и учитывает базовый эмоциональный процесс. Одним из исследователей-теоретиков в этой области является Бозормени-Надь (Boszormenyi-Nagy, Spark, 1973). Он построил довольно полный набор теоретических абстракций, который когда-нибудь может стать теоретическим мостом между психоанализом и отличной от него теорией семьи. Еще более оригинальную концепцию предлагает Минухин (Minuchin, 1974). Он тщательно избегает сложных теоретических понятий, но пользуется термином «структурная семейная терапия», обозначая так терапевтический метод, предназначенный для изменения семьи через модификацию системы обратных связей в системе взаимоотношений. Правда, его внимание больше привлекает клиническая терапия, чем теория.

Теория семейных систем

Эволюция моих собственных теоретических взглядов началась лет за десять до того, как я приступил к исследованиям семьи. Без ответа оставалось много вопросов, касавшихся общепринятых объяснений эмоциональных заболеваний. Усилия по поиску логически обоснованных ответов заканчивались постановкой еще большего количества новых вопросов. Простым примером является представление о психическом заболевании, возникшем в результате утраты матери. Такие заболевания неплохо укладывались в общую картину клинических случаев определенного времени, но при этом существовало гораздо больше здоровых людей, лишившихся матери при еще более сложных обстоятельствах. Поднимался также и вопрос о шизофреногенных матерях. Существовали подробные описания шизофрено-генных родителей, но никто толком не мог объяснить, почему у тех же самых родителей были и другие дети, которые не только были абсолютно здоровыми, но и проявляли недюжинные способности. Не меньше неувязок было с популярными гипотезами, связывавшими симптоматику расстройств с одним-единственным травматическим событием в прошлом. Это также представлялось логичным в конкретных случаях, но не объясняло, почему у большого числа людей, получивших психическую травму, симптомы болезни не развивались. Появилась тенденция к выдвижению особой гипотезы для каждого конкретного случая. Весь диагностический арсенал был основан на описании симптоматики, за исключением небольшого числа случаев, когда симптомы можно было связать с действительной патологией. Психиатры делали вид, что могут дать ответы на многие вопросы, но они оказалась даже не в состоянии поставить диагноз, который бы соответствовал этиологии. Психоаналитическая теория в большей степени склонялась к тому, чтобы считать эмоциональное расстройство результатом процесса, протекающего между родителем и ребенком, что вовсе не объясняло возникновения таких проблем за короткий промежуток времени – жизни одного поколения. Фундаментальные науки заняли критическую позицию по отношению к объяснениям психиатров, так как, по их мнению, эти объяснения не поддавались научному анализу. Если полученные знания имеют солидную фактическую основу, то почему их нельзя представить более научным способом? Существовали предположения, что эмоциональные расстройства являются продуктом воспитания, хотя известно, что основные расстройства такого рода одинаково проявляются во всех культурах. Большинство допущений исходило из того, что психические заболевания свойственны только людям, хотя существуют данные о расстройствах подобного типа и у животных. Эти и многие другие вопросы привели меня к углубленному чтению литературы по эволюции, биологии и естественным наукам, чтобы найти те путеводные нити, которые помогли бы выходу на более широкий теоретический простор. Меня не покидала мысль, что эмоциональное расстройство происходит из той части природы человека, которая роднит его с более низкими формами жизни.

Первоначально моя работа по изучению семьи основывалась на расширительном понимании симбиоза мать – дитя. Рассматривалась гипотеза, согласно которой эмоциональное расстройство у ребенка является продуктом менее выраженного аналогичного расстройства у его матери. Данная гипотеза касалась баланса сил, поддерживающих отношения матери и ребенка в состоянии равновесия. Это был хороший пример того, что сегодня называется системой. Очень скоро стало ясно, что отношение мать – дитя является зависимым фрагментом более широкой единицы – семьи. Схема исследования была модифицирована и стала включать, кроме матерей пациентов, больных шизофренией, еще и их отцов и здоровых родных братьев и сестер. Результатом стали наблюдения совершенно иного порядка. Многие исследователи видели то же самое, но использовали множество других моделей для описания своих результатов, в числе которых были психоаналитические, психологические, мифологические, химические и математические модели. Появилось множество сходных терминов, таких, как совместность, связи, связки и сцепки членов семьи друг с другом. Предлагались другие понятия для описания уравновешивающих сил, например, дополнительность, обратимость, магнитные поля, гидравлические и электрические силы. Каждое такое понятие может быть описано достаточно точно, но в целом это привело к тому, что исследователи стали пользоваться не согласующимися между собой моделями.

В начале своих исследований я принял некоторые решения, основанные на предварительных размышлениях относительно теории. Исследования семьи выводили наблюдения на принципиально новый уровень и давали множество подсказок по их теоретическому осмыслению. Исходя из того, что психиатрия когда-нибудь – может, через одно-два поколения – станет признанной наукой, и отдавая себе отчет в прошлых концептуальных проблемах психоанализа, я решил использовать только такие понятия, которые могут быть приняты наукой. Это было сделано в надежде на то, что новые поколения ученых будут с меньшим трудом, чем это удается нам сейчас, находить связи между исследованиями человеческого поведения и признанными науками. Для этого я выбрал понятия, приемлемые для биологии и естественных наук. Было бы проще размышлять в привычных терминах химии, физики и математики, но после серьезного анализа литературы я принял решение исключить все понятия, относящиеся к неодушевленным предметам, и использовать для описания человеческого поведения только биологические термины. Понятие «симбиоз», пришедшее из психиатрии, должно было быть исключено, поскольку в биологии оно имеет строго конкретный смысл. Понятие «дифференциация» было выбрано из-за его конкретного смысла в биологических науках. Когда мы говорим о «дифференциации Я», мы имеем в виду процесс, весьма схожий с процессом дифференциации клеток. То же относится и к термину «слияние». Термин «инстинктивный» используется точно так же, как в биологии, а не в том узком, специальном смысле, в котором его использует психоанализ. Существовало и несколько небольших отклонений от этого плана, о которых речь пойдет ниже. Кстати, в период, когда я читал книги по биологии, мой близкий друг-психоаналитик посоветовал мне отказаться от «холистического» мышления, пока я не зашел «слишком далеко».

Другой долговременный план был нацелен на подготовку исследовательского персонала. Он основывался на представлении, что подсказки, ведущие к важным открытиям, всегда находятся у нас перед глазами и надо лишь развить в себе способность видеть то, на что никогда ранее не обращал внимание. Исследователи, использующие метод наблюдения, могут воспринимать только то, на что их ориентирует теоретическая подготовка. Они имели подготовку психоаналитиков, поэтому все явления трактовали с точки зрения этой теории. Мой план как раз и был разработан для того, чтобы устранить теоретические шоры и открыть глаза для новых впечатлений. В ходе одного упражнения исследователям предлагалось в течение длительного времени не использовать принятую в психиатрии терминологию, заменив ее простыми описательными словами. Было совсем непросто употреблять простые слова вместо привычных: «обсессивно-компуль-сивный», «депрессивный», «истеричный», «пациент-шизофреник». Конечная цель заключалась в следующем: помочь наблюдателям выкинуть из головы засевшие там теоретические шаблоны и посмотреть на вещи по-новому. Хотя на многое из того, что мы тогда делали, можно было смотреть как на семантическую игру, это внесло определенный вклад в расширение нашего горизонта. Исследовательская группа выработала новый язык. Потом, правда, были осложнения при общении с коллегами: возникала необходимость переводить с внутригруппового языка на общепрофессиональный, чтобы было понятно другим. Казалось странным использовать столько слов для описания понятия «пациент», когда каждый точно знает, что это такое. Нас критиковали за использование новых терминов: старые казались лучше. Но благодаря нашим упражнениям мы уже знали, что профессионалы по-разному используют одни и те же слова, полагая, что другие понимают их точно так же.

Основная идея разработанной мной теории касается того, до какой степени люди способны проводить различие между эмоциональным и интеллектуальным процессом. На ранних этапах исследования мы заметили, что родители шизофреников, которые на первый взгляд казались вполне здоровыми, с большим трудом проводили различие между своими собственными субъективными переживаниями и более объективными процессами мышления. Наиболее ярко это выражалось в межличностных отношениях. Данное явление мы затем исследовали в самых разных семьях – от находящихся на грани разрушения до нормальных, и далее – до самых успешных. Мы обнаружили различия в способах слияния и дифференциации чувств и разума, что позволило построить концепцию дифференциации Я. Хуже всего функционируют люди, у которых чувство и разум слиты наиболее тесным образом: им значительно чаще приходится сталкиваться с жизненными проблемами. Люди, которые без особого труда способны разделить чувства и разум (иными словами, имеющие высокую степень дифференциации Я), проявляют наибольшую гибкость и адаптивность в ситуациях жизненных стрессов и наиболее свободны от разного рода проблем. Все остальные попадают в промежуток между этими двумя крайностями как по соотношению чувств и разума, так и по приспособленности к жизни.

Слова «чувство» и «эмоция» используются в обычном языке и в литературе почти как синонимы. Также не видят особых отличий и между субъективностью истины и объективностью факта. Чем ниже уровень дифференциации человека, тем меньше его способность проводить различие между этими парами понятий. В литературе не проводится четких различий между «философией», «верой», «мнением», «убеждением» и «впечатлением». Не найдя удовлетворительного объяснения этих понятий в научной литературе, мы обратились к словарям.

Теоретически мы допускаем, что эмоциональное расстройство связано с нарушениями в эмоциональной системе, спря танной глубоко внутри филогенетической истории человека, которая объединяет его со всеми другими, более низкими формами жизни и которой управляют те же законы, что и всеми другими живыми существами. В литературе под эмоциями понимается нечто большее, чем просто состояния удовлетворения, возбуждения, страха, чем просто плач или смех, хотя эти состояния отмечаются и у более низких жизненных форм: удовлетворение после кормежки, сна, спаривания; возбуждение в стычке, при бегстве, при поиске добычи. Теоретически мы считаем, что эмоциональная система включает все вышеупомянутые функции плюс все автоматические функции, управляющие автономной нервной системой, и является синонимом инстинкта, управляющего процессом жизнедеятельности всех живых существ. Термин «эмоциональное расстройство» используется для замены терминов «психическое заболевание» или «умопомешательство». «Эмоциональное расстройство» – это глубинный процесс, затрагивающий фундаментальный процесс жизнедеятельности организма.

Интеллектуалъная система является функцией коры головного мозга, появившейся на последнем этапе эволюционного развития человека, а также основным отличием человека от более низких форм жизни. Кора головного мозга обеспечивает процессы мышления, рассуждения и рефлексии, что позволяет человеку успешно функционировать в тех сферах деятельности, которые требуют логики, ума и рассудка. По мере накопления опыта я прихожу ко все большему убеждению, что автоматические эмоциональные силы диктуют свои законы в гораздо большем числе областей жизни, чем этого хотелось бы человеку. Предполагается, что система чувствования является связующим звеном между эмоциональной и интеллектуальной системами, посредством которого эмоциональные состояния становятся доступны осознанию. Мозг человека является частью его протоплазматической целостности. Мозг позволил человеку узнать множество тайн Вселенной. Человек научился создавать технику и изменять среду своего обитания, приобрел власть над большинством низших форм жизни. Однако человеку пока не удалось с таким же эффектом использовать свой мозг для познания собственного эмоционального функционирования.

Большая часть ранних исследований семьи была посвящена шизофрении. Поскольку до этого в литературе не публиковалось данных о клинических наблюдениях такого рода, то мы сначала сочли, что увиденные нами формы взаимоотношений характерны для всех семей, в которых есть больной шизофренией. Затем было обнаружено, что те же самые формы взаимоотношений присутствуют и в семьях невротиков, и даже в обычных здоровых семьях. Постепенно стало ясно, что те формы взаимоотношений, которые явно выражены в семьях шизофреников, в определенной степени присутствуют во всех семьях, а интенсивность их выражения зависит скорее от тревожности текущего момента, чем от тяжести изучаемого заболевания. Этот факт из ранней истории семейных исследований дает некоторое представление о достаточно высоком уровне развития психологической теории 20 лет тому назад, что недооценивается теми, кто не был погружен в эти изыскания. Семейные исследования шизофрении были настолько важны, что дали толчок ряду программ, посвященных исследованию нормальных семей, которые выполнялись в конце 1950-х – начале 1960-х годов. Влияние тех исследований шизофрении на психотерапию семьи оказалось настолько сильным, что даже десять лет спустя семейную психотерапию еще считали терапией шизофрении. Результаты первых исследований нормальных семьей коротко можно сформулировать так: формы взаимоотношений, исходно считавшиеся типичными для семей шизофреников, проявляются время от времени во всех семьях, а в некоторых присутствуют постоянно.

Моя работа над новой теорией началась с того момента, как только было обнаружено постоянное повторение форм взаимоотношений и было составлено некоторое представление об условиях, в которых они проявляются. Первые статьи были посвящены в основном описанию клинической картины проявления этих форм. К 1957 г., когда формы взаимоотношений внутри ядерной семьи стали достаточно понятны, я намеревался выступить с большой статьей «Семейная концепция шизофрении». Джексон, проявлявший достаточную осторожность в использовании слова «теория», в 1956 г. выступил соавтором статьи «К теории шизофрении» (Bateson et al., 1956). Он убеждал меня использовать термин «теория» в статье 1957 г. (она вышла в свет в 1960 г.), но я отказался, поскольку считал, что речь идет не более чем о понятии в контексте более широкой области и что необходимо избегать использования слова «теория» для обозначения частной теории или понятия. Сложившаяся к концу 1950-х годов ситуация меня полностью устраивала. Мое теоретическое любопытство было удовлетворено: шизофрения и психозы оказались частью одного континуума с неврозами, а различия между шизофренией и неврозами носили скорее количественный, чем качественный характер. Психоанализ и другие теоретические системы рассматривали психозы как продукт одного эмоционального процесса, а неврозы – как продукт другого. Даже и сегодня многие психиатры придерживаются той точки зрения, что шизофрения и неврозы различаются между собой на качественном уровне. Специалисты в области психического здоровья говорят о шизофрении как об одном типе проблем, а о неврозах – как о совсем другом. Они продолжают также пользоваться словосочетанием «нормальная» семья. Я же знаю, что все это – части одного и того же процесса, начиная с самого нижнего уровня человеческого функционирования и до самого верхнего. По-моему, тот, кто считает, что между шизофренией, неврозами и нормой существуют коренные различия, невольно исходит из классической психоаналитической теории, не отдавая себе отчета в том, что эти различия выделяются скорее на основе реакцией на терапевтическое воздействие, а не на основе системной теории. Я уверен, что психиатрия все же придет к рассмотрению всех этих состояний как частей одного и того же континуума.

Центральная часть теории семейных систем была разработана довольно быстро – примерно за шесть лет (в период между 1957 и 1963 гг.). Ни одна из ее составляющих не опережала другую: понятие «эмоциональная система ядерной семьи» развивалось одновременно с понятием «проективный процесс в семье», и оба понятия были введены в обиход уже в первых описательных статьях. Ко времени, когда стало возможным сравнивать типичные формы проявления шизофрении с тем, что происходит при всех остальных расстройствах человеческой психики, оба они оказались достаточно проработанными. Представление о том, что все расстройства принадлежат одному и тому же континууму, к началу 1960-х годов привело к появлению понятия «дифференциация Я». Понятие «треугольники» – одно из основных составляющих теории – появилось в 1957 г. Тогда оно называлось «взаимозависимая триада», и примерно к 1961 г. было разработано настолько хорошо, что стало использоваться в терапевтической практике. Понятие «процесс межпоколенческой передачи» еще в 1955 г. было сформулировано в виде рабочей гипотезы, но сами исследования, уточнившие и подтвердившие эту гипотезу, были проведены только в 19591960 гг., когда удалось изучить достаточно много семей. Понятие «сиблинговая позиция» появилось в конце 1950-х годов, но долго оставалось слабо разработанным, до тех пор, пока Тоумэн в работе «Созвездие семьи» (Toman, 1961) не дал ему соответствующего обоснования.

К 1963 г. эти шесть взаимосвязанных понятий были в достаточной степени описаны и определены, и я счел возможным объединить их в теорию семейных систем, которая соответствовала достаточно строгому определению теории. Однако глава, в которой содержалось описание этой теории, не вошла в книгу Бозормени-Надя и Фрэймо «Интенсивная семейная психотерапия», опубликованную в 1965 г., поскольку со стороны составителей был запрос на главу о шизофрении. Эти шесть понятий в виде связанной теоретической системы были, наконец, опубликованы в 1966 г. С тех пор в терапии произошло много нового, но наша теория мало изменилась по сравнению с 1966 г., не считая некоторых дополнений и уточнений. Наконец, в 1975 г. были добавлены два новых понятия. Первое – понятие «эмоциональный разрыв» – возникло в результате уточнения и переосмысления исходных теоретических принципов. Восьмое и последнее понятие – «социальная регрессия» – было хорошо проработано уже в 1972, а в теорию включено в 1975 г. Тогда же название «теория семейных систем» было официально заменено на «теорию Боуэна».

Любое непрерывное поддержание баланса действующих и противодействующих сил есть система. Понятие динамики здесь не подходит, поскольку оно не передает идею системности. В 1963 г., когда шесть взаимосвязанных понятий уже были разработаны, я использовал понятие «система» как сокращенный способ обозначения сложного баланса семейных взаимоотношений. Эта идея с некоторыми добавлениями была представлена в теоретической работе 1966 г. К середине 1960-х годов термин «система» использовался уже довольно широко: некоторые психотерапевты заимствовали его из моих работ, другие – из общей теории систем, появившейся в 1930-е годы. В последние десятилетия термин стал настолько популярным и используемым как к месту, так и не к месту, что почти утратил свой истинный смысл. Теорию семейных систем путали с общей теорией систем, область применения которой гораздо шире и которую никогда не связывали с эмоциональным функционированием. Действительно, применить эту теорию к функционированию эмоциональной сферы довольно трудно, это возможно только в самом широком, наиболее общем виде. Теория семейных систем – это конкретная теория, имеющая дело с фактами эмоционального функционирования.

По большому счету, теорию семейных систем неправильно считать синонимом общей теории систем, хотя она и укладывается в широкий контекст этой теории. Есть и такие, кто считает, несмотря на все мои разъяснения по этому поводу, что теория семейных систем разработана на основе общей теории систем. В 1940-е годы мне довелось присутствовать на одной лекции Берталанфи, из которой я ничего не понял, а также на лекции Норберта Винера, которая, пожалуй, была чуть более внятной. В обеих речь шла о системах мышления. Повлияло ли услышанное тогда на мои последующие размышления – это вопрос дискуссионный. В то время на меня гораздо больше влияло прочитанное и услышанное об эволюции, биологии, равновесии в природе, т. е. сведения по естественнонаучным дисциплинам. Я пытался понять человека скорее как часть природы, чем как объект, выделенный из природы. Возможно, что своим системным взглядам я обязан знаниям о природных системах, но маловероятно, что на мою теорию повлияли системы мышления. Как бы то ни было, теория семейных систем в том виде, как она была разработана мною, является конкретной теорией функционирования человеческих отношений, которую теперь путают с общей теорией систем и с популярным, неконкретным использованием слова «система». Я долго был противником использования имен собственных в терминологии, но для того чтобы подчеркнуть специфику именно этой теории семейных систем, я теперь называю ее «теорией Боуэна».

Эмоции, переживания и субъективность – это то, что теоретику необходимо выразить в понятиях, исследователю увидеть и измерить в эксперименте и с чем клиницисту приходится сталкиваться на практике. В мире субъективности трудно найти подтвержденные факты. Обычно психиатрия пытается объяснить, почему человек ведет себя так или иначе. Профессионалы в области психического здоровья знакомы с объяснениями такого рода. Поиск ответов на вопрос «почему?» является частью причинно-следственного мышления человека с того самого момента, как он стал мыслящим существом. Как только исследователь задается этим вопросом, он сталкивается с огромной массой переменных. Именно поиск надежных фактов в области эмоционального функционирования и привел к системному мышлению в самом начале исследования семей. Эти усилия помогли создать метод выделения функциональных фактов из субъективности эмоциональных систем. Системное мышление позволило сконцентрироваться на вопросах: «что случилось?», «как?», «где?» и «когда?», поскольку эти факты являются наблюдаемыми. Метод не предполагает получения ответа на вопрос «почему?» с последующими сбивчивыми объяснениями. Были разработаны весьма эффективные формулы преобразования субъективности в наблюдаемые и верифицируемые научные факты. Примерами таких формул могут быть следующие высказывания: «То, что человек видит сновидения, – это научный факт, но то, что он видит во сне – это не обязательно факт», или «Человек говорит, и это научный факт, но то, что он говорит, не обязательно является фактом». Такого же типа формула применима почти ко всем субъективным конструктам, например: «То, что человек думает (или чувствует), – это научный факт, но то, о чем он думает или что он чувствует, – не обязательно является фактом». В приложении к особенно сильным чувствам, например любви или ненависти, формула немного сложнее, но пока исследователь придерживается только фактов любви или ненависти и избегает интерпретации содержания этих сильный эмоций, он остается на почве системного мышления.

Необходимость концентрации на фактической стороне функционирования систем взаимоотношений представляет собой трудную задачу, требующую усилий и дисциплинированности. Очень легко потерять из виду факты и эмоционально окунуться в содержание процесса общения. Стимулом для приложения таких усилий служит цель нашего исследования. Основные понятия теории Боуэна были разработаны на основе фактов о функционировании систем отношений. В ходе научных исследований было обнаружено, что терапевтический метод, построенный на фактах функционирования, превосходит общепринятые психотерапевтические методы. Но для большинства психотерапевтов настолько трудно перейти от обычной психотерапии к методу теории семейных систем, что им удается достигнуть лишь частичного психотерапевтического эффекта. Когда напряжение ситуации высоко, даже специалисты со строгим системным мышлением автоматически сбиваются на причинно-следственное мышление. Тем не менее любой психотерапевт может усовершенствовать свое системное мышление. Чем больше мне удавалось мыслить в терминах систем, тем лучше был исход терапии. Переход на позиции системного мышления требует отказа от многих прежних представлений. Пример моего взаимодействия с психотерапевтом, занимающимся исследованиями в области психоанализа, может служить иллюстрацией проблем, возникающих в связи с таким переходом. Психотерапевт утверждал, что он принимает принцип поиска фактов в субъективном мире, но не может игнорировать терапевтическое значения сновидений и анализ бессознательного. Я ответил тогда, что мог бы уважать его убеждения, если он, со своей стороны, будет уважать мои о безоговорочном преимуществе всеобъемлющего системного подхода. Одним из основных преимуществ системной теории и системной терапии является то, что здесь предлагаются варианты, которых не было раньше. У молодого профессионала есть выбор – придерживаться ли обычной теории и терапии, принимать ли какие-либо отдельные системные установки или пытаться полностью перейти на рельсы системного мышления. Я считаю, что «немного» системных понятий лучше, чем ничего.

Предлагаемая мною теория не содержит ни одной идеи, которая не была бы отражена в человеческом опыте в течение многих столетий. Она имеет дело с простыми и очевидными фактами, известными любому человеку. Уникальность теории заключается в том, какие именно факты она включает и какие понятия она принципиально исключает. Если говорить языком метафор, теория прислушивается к бою барабанов, который звучит вдалеке. Этот отдаленный звук обычно заглушается назойливым грохотом барабанов поблизости, но его слышат те, кто может отключиться от шума и внимательно слушать звуки вдали. Теория Боуэна исключает определенные положения, которые подобны ближнему бою барабанов. Понятия, которые мы усваиваем из теории индивидуальности, могут быть полезны в пределах своей области, но они могут заслонить смысл явлений, понять который нам помогает системное мышление. Разработанная мною теория очень проста для тех, кто умеет слушать, и предлагает столь же простой подход к психотерапии.

Теория Боуэна

Теория Боуэна рассматривает две основные переменные: уровень тревоги и степень интеграции Я. Переменная, связанная с тревогой или эмоциональной напряженностью, имеет несколько параметров. В их числе: интенсивность, длительность тревоги и разные ее типы. Гораздо больше параметров характеризует степень интеграции или дифференциации Я. Это центральная тема теории Боуэна. Все организмы в той или иной степени способны адаптироваться к острой тревоге. Организм имеет встроенный механизм адаптации к кратким всплескам тревоги. Для определения степени дифференцированности Я особенно важно учитывать проявления длительной или хронической тревоги. Если тревога достаточно низка, то почти любой организм кажется нормальным ввиду отсутствия проявления внешних симптомов. Когда тревога возрастает и сохраняется в течение некоторого промежутка времени, внутри организма либо в системе его взаимоотношений развивается напряженность, следствием чего являются дисфункции или заболевания. Состояние тревоги может проявиться в физиологической симптоматике или соматическом заболевании, эмоциональной дисфункции, в социальной болезни, выражающейся в импульсивности или в уходе от социальных контактов, а также в социально неадекватном поведении. Существует также феномен заражения тревогой – когда тревога быстро распространяется на всю семью и даже на целое сообщество. Существует некоторый средний уровень дифференциации для данной семьи с подуровнями для каждого входящего в нее человека. Надо также иметь в виду, что всегда существует разная степень выраженности хронической тревоги: на одном уровне человек проявляет себя как нормальный, а на другом, более высоком, начинает проявлять различные отклонения.

Три из восьми основных понятий теории Боуэна применимы к общим характеристикам семьи, а остальные пять отражают конкретные детали.

Дифференциация Я. Это понятие является краеугольным камнем нашей теории, и если в дальнейшем в его истолковании встретятся некоторые повторы, автор приносит читателю свои извинения. Понятие «дифференциация» характеризует людей по степени слитности или раздельности эмоционального и интеллектуального функционирования. Эта характеристика является универсальной и с ее помощью можно описать всех людей в пределах определенного континуума. В нижней части этого континуума располагаются те, у которых эмоции и интеллект слиты настолько, что их жизнь полностью управляется автоматизмами эмоциональной системы. Каким бы интеллектом они ни обладали, эмоциональная система полностью над ними доминирует. Эти люди менее гибки, менее адаптивны, в большей степени эмоционально зависимы от окружающих. Стресс легко приводит к дисфункции, от которой потом нелегко избавиться. Они наследуют большую часть всех человеческих проблем. На другом конце континуума располагаются те, у кого интеллект и эмоции достаточно дифференцированы. Нельзя полностью отделить интеллектуальное функционирование от эмоционального, но люди, у которых интеллектуальное функционирование сохраняет относительную автономность в периоды стресса, более гибки, более адаптивны, более независимы от эмоционального настроя их окружения. Они лучше других справляются с житейскими стрессами, их жизненный путь более упорядочен и успешен, они достаточно независимы от жизненных проблем. Между этими двумя крайностями – бесконечное множество смешанных типов эмоционального и интеллектуального функционирования.

Это понятие устраняет понятие «нормы», которое так и не было четко определено в психиатрии. Невозможно определить «норму», когда измеряемая величина постоянно изменяется. В рабочем порядке психиатры называют «нормальными» людей с отсутствием симптомов эмоциональных дисфункций и поведенческих отклонений. Понятие «дифференциация» не имеет прямого отношения к наличию или отсутствию симптомов. Люди с высокой слитностью эмоционального и интеллектуального сталкиваются с наибольшим количеством проблем, и наоборот. Однако бывают люди, у которых эта слитность выражена достаточно сильно, и при этом они все же сохраняют свои отношения в равновесии, никогда не испытывают сильного стресса, не демонстрируют характерной симптоматики и выглядят вполне здоровыми. Тем не менее такое приспособление к жизни стоит им больших усилий, а если в стрессовой ситуации у них развивается дисфункция, она может стать хронической. Встречаются также люди с весьма хорошей дифференциацией, у которых стресс вызывает дисфункцию, но они восстанавливаются достаточно быстро.

На том конце спектра, где доминирует слитность, интеллект настолько переполнен эмоциональностью, что весь ход жизни определяется эмоциональными процессами и переживаниями, а не убеждениями и мнениями. Интеллект существует как придаток к системе чувствования. Он может достаточно хорошо функционировать в математике или физике, или в отвлеченных областях, но когда его предметом являются личности, то функционирование передается эмоциям. Согласно нашей гипотезе, эмоциональная система является частью инстинктивных сил, управляющих автоматическими функциями. Человек склонен подчеркивать свое отличие от низших форм жизни и отрицать свою прямую связь с природой. Эмоциональная система работает с предсказуемыми и хорошо известными стимулами, которые управляют инстинктивным поведением всех видов животных. Чем в большей степени жизнедеятельность организма управляется эмоциональной системой, тем больше она следует курсом любого инстинктивного поведения, несмотря на все глубокомысленные попытки доказать противоположное. При высоком уровне дифференциации функционирование эмоциональной и интеллектуальной систем различается более четко. Те же самые автоматические эмоциональные процессы продолжают определять инстинктивное поведение, но интеллект в достаточной степени независим при решении логических задач и принятии решений, основанных на разумном учете привходящих обстоятельств. В самом начале я описывал эмоциональное слияние внутри семьи как «недифференцированная эго-масса семьи». Хотя это определение и составлено из слов, употребляемых в общепринятой теории, и в силу этого не отвечает требованию строгого применения понятий, совместимых с понятиями биологии, оно достаточно точно описывает ситуацию эмоционального слияния. В течение нескольких лет я пользовался именно этим определением, поскольку в нем использованы понятные слова.

Когда я начал вводить в обиход понятие хорошо дифференцированной личности, имея в виду такого человека, интеллект которого может функционировать независимо от эмоциональной системы, профессионалы в области психического здоровья обычно воспринимали термин «интеллектуальная система» как эквивалент интеллектуализации, которую психиатрические больные используют для защиты от повышенной эмоциональности. Наиболее распространенным замечанием профессионалов было то, что хорошо дифференцированная личность выглядит холодной, отстраненной, ригидной и не склонной к переживаниям. Для психиатра, который всю свою профессиональную жизнь пребывал в уверенности, что свободное выражение чувств представляет собой высокий уровень функционирования, а интеллектуализация нужна лишь как средство защиты от повышенной эмоциональности, ухватить суть понятия дифференциация оказывается очень трудным делом.

Плохо дифференцированная личность попадает в ловушку мира чувств. Ее попытки найти покой в эмоциональной закрытости могут лишь увеличить слияние, что в свою очередь усиливает отчужденность от окружающих. Попытки удержать эмоциональность хоть в каком-то равновесии длятся всю жизнь. Некоторые из этих попавших в ловушку эмоциональности людей начинают предпринимать беспорядочные, непоследовательные интеллектуализованные попытки вербализации, чтобы выразить вовне свое отчаянное положение.

Более дифференцированная личность может погрузиться в эмоциональную сферу без опасения слиться с другими. Такой человек свободно переключается на спокойные логические рассуждения, когда необходимо принять важные для его жизни решения. Логический интеллектуальный процесс совершенно отличается от той бессодержательной вербальной интеллектуализации, которая свойственна запутавшейся в эмоциях личности.

В своих ранних статьях я представил все это в виде «шкалы дифференциации Я». Таким образом я хотел проиллюстрировать общую мысль, что людям свойственны все градации дифференциации Я и что жизненный стиль людей, находящихся на одном уровне дифференциации, существенно отличается от жизненных стилей людей, находящихся на других уровнях дифференциации. Была предложена шкала с делениями от 0 до 100, где 0 означал нижнюю точку проявления этого феномена, а 100 – гипотетически наивысшую степень совершенства, которого человек может достичь, если его эволюция пойдет в этом направлении. Нужна была достаточно широкая шкала, отражающая весь диапазон возможностей. Чтобы проиллюстрировать тот факт, что люди отличаются друг от друга по параметру эмоционально-интеллектуального функционирования, я описал личностные профили людей, попадающих по шкале дифференциации Я в диапазоны 0-25, 25–50, 50–75 и 75-100 баллов. Сейчас, 10 лет спустя, эти профили продолжают удивлять своей точностью. В одной из этих ранних статей было также изложено представление о функциональных уровнях дифференциации, которые могут либо иногда смещаться в ту или иную сторону, либо почти всю жизнь оставаться практически неизменными. Были также описаны некоторые факторы, влияющие на смену уровней, что должно было упростить понимание этого понятия и сделать его более наглядным. Использование схематических форм описания и термина «шкала» привело к тому, что нами были получены сотни писем, авторы которых просили выслать им экземпляры «шкалы». Большинство писавших так и не усвоили ни самого понятия, ни факторов, управляющих функциональными уровнями дифференциации. Эти письма заставили меня повременить с созданием более строгой шкалы для клинической практики. Первостепенное значение имело здесь именно теоретическое понятие. Оно устраняет границы между шизофренией, неврозами и нормой. Оно нейтрально по отношению к таким категориям, как гений, социальный класс, этнокультурные различия. Оно применимо к любой форме жизни людей. Возможно, оно применимо также и к дочеловеческим формам жизни, только мы мало об этом знаем. Овладение понятием «дифференциация Я» позволяет сделать следующий шаг и перейти к разработке разного рода исследовательских инструментов, но попытка применения шкал без усвоения соответствующих теоретических основ приводит к полному хаосу.

Другой важный аспект представления о дифференциации Я – это выделение уровней «твердого Я» и «псевдо-Я».

В периоды эмоциональной близости людей их псевдо-Я сливаются друг с другом, при этом один теряет свое Я, которое переходит к другому и увеличивает его Я. Твердое Я не участвует в этом акте слияния. В любой конкретной ситуации оно говорит: «Вот это я, я в это верю, на том стою, это буду делать, а этого не буду». Твердое Я слагается из четко определенных представлений, убеждений и жизненных принципов. Они попадают в Я из жизненного опыта через процесс интеллектуального рассуждения и в результате тщательного отбора. Совершая выбор, человек становится ответственным за себя и за последствия своих действий. Каждое убеждение, каждый жизненный принцип сочетается со всеми другими, и твердое Я будет действовать в соответствии со своими принципами даже в самой жесткой и тревожной ситуации.

Псевдо-Я создается под давлением эмоций и под давлением эмоций же может быть модифицировано. Любая эмоциональная единица, будь то семья или целое сообщество, осуществляет давление на членов своей группы с целью подчинения идеалам и принципам группы. Псевдо-Я слагается из широкого круга принципов, верований, философий и знаний, которые считаются «правильными» и усваиваются потому, что этого требует группа. Поскольку эти принципы приобретаются под давлением, они бывают случайными и не сочетаются один с другим, хотя индивид и не подозревает об их противоречивости. Псевдо-Я является придатком Я в отличие от твердого Я, которое входит в Я после тщательного логического размышления. Псевдо Я – это притворное Я. Оно формируется для того, чтобы соответствовать окружению. Оно состоит из множества разнородных принципов, которые как будто находятся в гармонии с различными социальными группами, учреждениями, бизнес-сообществом, политическими партиями, религиозными группами, при этом Я не подозревает, что эти группы несовместимы друг с другом. Объединение групп происходит скорее на основе систем отношений, нежели на основе принципов. Человек может «чувствовать», что с некоторыми из этих групп «что-то не так», но не отдавать себе в этом отчета на уровне интеллекта. Твердое Я ухватывает несовместимость групп на уровне интеллекта, и решение присоединиться к ним или держаться в стороне – это результат интеллектуального процесса, состоящего в тщательном взвешивании всех достоинств и недостатков.

Псевдо-Я – это актер, оно может быть представлено многими разными Я. Список ролей обширен. Оно может прикинуться более важным или менее важным, более сильным или более слабым, более привлекательным или менее привлекательным, чем на самом деле. Для большинства людей несложно определить явное притворство, но, поскольку каждый из нас немного актер, бывает весьма трудно определить тонкое притворство. Вместе с тем хороший актер может быть настолько реалистичным, что без детального знания особенностей функционирования эмоциональных систем и ему самому, и окружающим его людям бывает просто невозможно разграничить твердое Я и псевдо-Я. Это утверждение относится и к психотерапевтам, специалистам по психическому здоровью, и к исследователям, которые могут попытаться определить уровень дифференциации у себя или у других. Уровень твердого Я стабилен. Псевдо-Я нестабильно и реагирует на множество разных видов социального давления и стимулов. Псевдо-Я создается по образу и подобию системы отношений, и оно является предметом обмена в системе отношений.

На основании своего опыта работы с этими понятиями я убедился, что у всех нас количество твердого Я меньше, а псевдо-Я гораздо больше, чем думает большинство из нас. В процесс слияния вовлечено именно псевдо-Я, и именно оно множеством способов отдает и заимствует, получает, обменивает и разменивает частички Я. При любом обмене человек отрывает и отдает частичку самого себя другому человеку, который прирастает ровно на ту же величину. Лучшим примером здесь служит любовь, когда каждый стремится быть таким, каким его хочет видеть другой и, в свою очередь, хочет немного изменить другого. Это и есть актерская игра и обмен своими псевдо-Я. В браке два Я сливаются в Мы, в котором один из партнеров доминирует при принятии решений или берет на себя инициативу.

Доминирующий супруг приобретает добавку к своему Я за счет другого, который столько же теряет. Этот другой, адаптирующийся к своему супругу, может делать это добровольно, либо эта уступка является результатом определенного торга. Чем легче и активнее супруги способны меняться этими ролями, тем успешнее будет брак. Обмен своими Я может происходить на кратковременной или на долговременной основе. Заимствования и обмены Я могут происходить автоматически внутри производственной группы, когда эмоциональный процесс заканчивается тем, что один из работников оказывается в позиции, уменьшающей его Я, а другие приобретают добавку к своим Я. Такой обмен своими псевдо-Я имеет форму автоматического эмоционального процесса, возникающего в результате того, что люди постоянно манипулируют друг другом, используя слабости жизненных позиций другого человека. Эти обмены могут быть краткосрочными, например, когда критика с чьей-то стороны на несколько дней выбивает вас из колеи. Это может быть также длительный процесс, например, когда один из супругов с течением времени настолько теряет свое Я, что вообще перестает принимать какие-либо решения, за чем часто следует коллапс и обезличивание, дисфункция в виде психоза или другого психического заболевания. Эти механизмы гораздо менее интенсивны при высокой степени дифференциации или низкой тревожности. Однако процессы передачи и приобретения Я в рамках эмоциональных отношений настолько сложны, а диапазон сдвигов по уровням настолько широк, что оценить функциональные уровни дифференциации можно лишь в процессе длительного наблюдения за движением индивида по своему жизненному пути.

Профиль личности для низких уровней дифференциации Я. К этой группе относятся люди, имеющие уровень дифференциации в самом низком диапазоне, ранее обозначенном мной как «от 0 до 25 баллов». Эмоциональное слияние здесь настолько велико, что управляющие им факторы выходят за пределы недифференцированной эго-массы семьи в недифференцированную эго-массу социума. Тонкости слияния и дифференциации гораздо более отчетливо проявляются у людей, находящихся на среднем уровне шкалы, где удается точнее определить динамику разных процессов. Нижние уровни, однако, характеризуются

некоторыми на удивление четкими общими признаками. Люди с низким уровнем дифференциации живут в мире, где доминируют чувства, где невозможно отделить переживания от фактов. Они целиком ориентированы на отношения. На поиск любви и одобрения со стороны окружающих и на удержание отношений на определенном уровне гармонии у них уходит столько энергии, что ее уже не остается на другие жизненно важные цели. Когда им не удается добиться одобрения, эти люди могут прекратить какие-либо социальные контакты или посвятить себя борьбе с той системой отношений, от которой им не удалось добиться одобрения. Интеллектуальное функционирование у них запрятано настолько глубоко, что они не могут сказать: «Я думаю, что…» – или: «Я считаю…» В ситуациях, где более уместно было бы высказать мнение или убеждение, они говорят: «Я чувствую, что…» Они считают более правдивым и искренним сказать: «Я чувствую…», а выражение своего мнения считают чем-то неискренним, лживым. Важные жизненные решения они принимают на основе ощущения, что так «будет правильно»; они проводят свою жизнь в ежедневной борьбе за поддержание равновесия в отношениях или за достижение состояния покоя и освобождения от тревоги. Они не способны к постановке долговременных целей, кроме самых расплывчатых: «Хочу добиться успеха, быть счастливым, иметь хорошую работу, чувствовать себя защищенным». Они становятся зависимыми придатками своих родителей, а затем ищут других таких же зависимых отношений, из которых они черпают силы для своего функционирования. Личность, не имеющая Я, стремящаяся только к тому, чтобы «потрафить» своему боссу, может оказаться лучшим работником, чем те, кто имеет свое Я. Эта группа состоит из людей, озабоченных сохранением гармонии в своих зависимых позициях, людей, переходящих из кризиса в кризис, и людей, которые отказались от безуспешных попыток приспособиться к жизни. На самых нижних уровнях стоят люди, которые просто не могут жить вне защитных стен медицинского или исправительного учреждения. Такая группа является носителем большей части медицинских, финансовых и социальных проблем общества. Адаптация к жизни для них – в лучшем случае огромный труд, а когда они терпят неудачу, то болезни или «чреда невезений» приобретают хронический характер. Они чувствуют удовлетворение от результатов терапии, если она приносит им хоть чуточку душевного покоя.

Профиль личности для средних уровней дифференциации Я. К этой группе относятся люди, имеющие уровень дифференциации в среднем диапазоне, ранее обозначенном мной как «от 25 до 50 баллов». Входящие в эту группу люди характеризуются начальной степенью дифференциации эмоциональной и интеллектуальной систем, при этом большая часть Я выражает себя как псевдо-Я. Жизнь этих людей тоже направляется эмоциональной системой, но их жизненные стили более гибки, чем у находящихся на нижних уровнях дифференциации. Эта гибкость позволяет увидеть более четкое взаимодействие эмоциональности и интеллекта. При низком уровне тревоги функционирование схоже с тем, что происходит у людей с достаточно высоким уровнем дифференциации, при высоком уровне тревоги оно больше напоминает низкий уровень дифференциации. Жизнь этих людей ориентирована на отношения, большая часть энергии уходит на поиски любви и одобрения со стороны окружающих. Свои чувства они выражают более открыто, чем группа с низкой дифференциацией. Их жизненная энергия в основном направлена на оценку того, что думают о них другие, на поиск друзей и одобрения со стороны окружающих, а не на целенаправленную деятельность. Самооценка зависит от мнения окружающих. Она может буквально взлететь от комплемента и низко упасть от услышанного критического замечания. Обучение в школе ориентировано на усвоение правил поведения и на старание сделать приятное учителю, а не на усвоение знаний. Успеха в бизнесе или общественной жизни они стараются достичь за счет угождения боссу или лидеру социальной группы, т. е. тем, кто реально может обеспечить им определенный статус в системе отношений, а не за счет конкретных результатов своей работы. Их псевдо-Я представляет собой набор противоречивых принципов, верований, философий и идеологий, которые они используют для создания видимости «своего человека» в разных системах отношений. Им недостает твердого Я, и они обычно говорят: «Я чувствую, что…», когда пытаются выразить философию своего псевдо-Я. Они избегают выражений типа: «Я считаю, что…», «Я уверен», прибегая к авторитету другого лица или к апелляции к какой-то другой области знания для утверждения своей позиции. Испытывая недостаток в твердых убеждениях, они говорят: «Согласно правилам…», «Ученые доказали…» и т. п., вырывая информацию из контекста, когда им надо изложить свою точку зрения. Их интеллект бывает достаточно независим, когда имеет дело с академическими знаниями о безличных вещах. Однако в личных делах их интеллект недостаточно свободен, их личная жизнь весьма хаотична.

Псевдо-Я таких людей может принимать обличье правоверного ученика, безоговорочно следующего какой-нибудь философии или набору принципов, или же, напротив, в состоянии фрустрации может принять позу революционера, бунтарской личности. Бунтарь не имеет своего Я. Позиция его псевдо-Я – это всего лишь противопоставление себя точке зрения большинства. Такой революционер выступает против доминирующей системы, но ничего не предлагает взамен.

Люди со средним уровнем дифференциации наиболее открыты в проявлении своих чувств. Ориентация на отношения делает их особо чувствительными к другим людям и обеспечивает непосредственность при выражении чувств. Всю свою жизнь они стремятся к идеальным отношениям и эмоциональной близости с другими людьми, к открытому обмену переживаниями. Находясь в непосредственной эмоциональной зависимости от других, они способны легко понять их настроения, мимику и позы, и реагировать на все открыто, действуя в экспрессивной или импульсивной манере. Всю свою жизнь они стремятся к идеальным близким взаимоотношениям. Однако когда идеальная близость достигнута, это приводит к почти полному эмоциональному слиянию, на которое они реагируют отдалением и отторжением, что может стимулировать следующий цикл сближения. Если близости достичь не удалось, они могут замкнуться и впасть в депрессию либо начать искать близости в других отношениях.

Если система взаимоотношений не уравновешенна, у них могут проявиться негативные симптомы и возникнуть житейские проблемы. Люди из этой группы достаточно часто испытывают серьезные трудности, включая полный спектр физических заболеваний, эмоциональных расстройств и социальных дисфункций. Для них характерны такие эмоциональные расстройства как внутренняя невротизация, депрессия, нарушение характера и поведения. Они прибегают к неумеренному употреблению алкоголя и медицинских препаратов для снятия сиюминутного беспокойства. Социальные отклонения в этой группе включают всевозможные виды импульсивного и безответственного поведения.

Профиль личности для хорошего уровня дифференциации Я. К этой группе относятся люди, имеющие уровень дифференциации от 50 до 75 баллов. Для них характерна достаточно фундаментальная дифференциация эмоциональной и интеллектуальной систем, обеспечивающая возможность их совместного, кооперативного функционирования. Интеллектуальная система развита в такой степени, что может действовать автономно, не допуская доминирования эмоциональной системы при возрастании тревоги. У людей, чей уровень по шкале дифференциации не превышает 50 баллов, эмоциональная система предписывает интеллектуальной, что думать и что говорить, какие решения принимать в критической ситуации. Их интеллект – это «притворившийся» интеллект. Когда это не связано с принятием принципиальных совместных решений, влияющих на стратегию жизненного пути, эмоциональная система позволяет интеллекту «пойти в угол и подумать о дальнейших планах». У людей, чей уровень по шкале дифференциации превышает 50 баллов, интеллектуальная система достаточно развита для принятия некоторых самостоятельных решений. Известно, что эмоциональная система чаще всего позволяет эффективно поддерживать спокойное движение по жизненному пути, но в критических ситуациях автоматические эмоциональные решения могут стать для человека источником долговременных осложнений. Интеллекту для его верховодства над эмоциональной системой требуется определенная дисциплина, но долгосрочная выгода от того стоит затрачиваемых усилий. У людей на уровне выше 50 баллов твердое Я развито достаточно хорошо. В спокойные периоды они прибегают к логическому мышлению для формирования своих убеждений, принципов, верований, которые затем используют для подавления эмоциональной системы в ситуациях тревоги и паники. Дифференциация между эмоциями и интеллектом имеет много тонких градаций. Люди из нижней части этой группы знают, что возможен лучший путь, но – их интеллект недостаточно сформирован, и они кончают тем, что идут по жизненному пути, похожему на путь людей, находящихся на уровне ниже 50 баллов.

Люди из верхней части этой группы имеют более сформированное твердое Я. Личности с хорошо функционирующей интеллектуальной системой не являются пленниками мира эмоций и переживаний. Они способны к более свободной жизни, включая и эмоциональную жизнь в рамках эмоциональной системы. Они могут полностью погружаться в эмоциональную жизнь, зная, что смогут в любой момент использовать свое логическое мышление и, в случае необходимости, выйти из ситуации. У них могут быть периоды расслабления, когда они позволяют автопилоту эмоциональной системы полностью управлять ими, но, если начинает развиваться неблагоприятная ситуация, они могут переломить ее ход, успокоиться и избежать жизненного кризиса. Люди с более высоким уровнем дифференциации менее ориентированы на взаимоотношения и более способны к достижению своих собственных целей. Конечно, они отдают себе отчет в существующей системе отношений, но свой жизненный путь в большей степени определяют сами, не полагаясь целиком на мнение других. Они достаточно хорошо отдают себе отчет в различии между эмоциями и интеллектом, им удается спокойно излагать свои взгляды и убеждения, не осуждая при этом взгляды других людей. Они более точно оценивают себя по отношению к другим, не пытаясь притворяться. В браке они выбирают партнеров со сходным уровнем дифференциации, поскольку испытывают эмоциональную несовместимость с жизненным стилем супруга, находящегося на другом уровне дифференциации. Брак для них – это функциональное партнерство. Супруги в состоянии испытывать всевозможные проявления эмоциональной близости без того, чтобы один из них лишался своего Я в пользу другого. Они могут сохранять автономность Я. Жена может быть полноценной женщиной, а муж – полноценным мужчиной без бесконечных споров о преимуществах и недостатках той или иной социальной и биологической роли. Супруги с высокой степенью дифференциации могут позволить своим детям развивать свои собственные Я, не проявляя ненужной тревоги и не пытаясь сформировать детей по своему образу и подобию. Родители и дети демонстрируют больше ответственности за себя, не перекладывая вину за свои неудачи на других и не приписывая другим свои успехи. Люди с более высоким уровнем дифференциации успешно функционируют как во взаимодействии с другими, так и в одиночку – как того требует ситуация. Их жизнь более упорядочена, они в состоянии справиться с более широким спектром житейских ситуаций, и им удается избегать довольно многих жизненных проблем.

В предыдущих статьях я описал также уровень дифференциации от 75 до 100 баллов, который является в значительной степени гипотетическим конструктом и который породил ложное представление о феномене человека у тех, кто думает слишком конкретно и ищет какой-то другой способ оценки человеческого функционирования. Поэтому я не буду здесь рассматривать гипотезу о самых высших уровнях дифференциации, а вместо этого попробую обобщить свои соображения относительно дифференциации. Частой ошибкой является отождествление хорошо дифференцированной личности с «закоренелым индивидуалистом». Я считаю закоренелый индивидуализм высшей степенью притворства личности, которая борется против эмоционального слияния. Дифференцированная личность всегда отдает себе отчет в существовании вокруг нее других людей и определенной системы отношений. Существует такое множество действующих и противодействующих сил и столько специфических особенностей дифференциации, что здесь необходим более широкий, панорамный взгляд на человека. Как только становится возможным разглядеть этот феномен, он открывается во всей своей полноте, со всей степенью наглядности. Только после этого становится возможным применить понятие дифференциации к сотням разнообразных жизненных ситуаций. Пытаться применять его без понимания – бесполезное занятие.

Терапия, основанная на дифференциации, не является психотерапией в обычном смысле слова. Она настолько же отличается от обычной психотерапии, насколько наша теория отличается от общепринятой теории. Главная цель такой терапии состоит в том, чтобы помочь члену семьи выбраться из эмоциональной слитности, которая связывает всех нас. Инстинктивная сила, действующая в направлении дифференциации, встроена в организм точно так же, как и эмоциональные силы, которые ей противостоят. Таким образом, цель заключается в том, чтобы помочь заинтересованному в этом члену семьи сделать маленький шажок в сторону лучшей дифференциации, несмотря на силы эмоционального слияния, которые этому противостоят. Когда одному из членов семьи это, наконец, удастся, другие члены семьи сделают свои шаги автоматически. Силы совместности так стараются сохранить статус-кво, что любой маленький шаг в сторону дифференциации наталкивается на решительное неодобрение со стороны группы. В этот момент психотерапевт или наставник наиболее необходим. Без его помощи человек, делающий шаг в сторону дифференциации, неминуемо вернется к слитности, чтобы сохранить эмоциональную гармонию. Обычная психотерапия направлена на то, чтобы разрешить, или «выговорить» конфликт. Это позволяет снизить уровень конфликтности момента, но может свести на нет слабую попытку индивида достигнуть чуть большей дифференциации от семейной слитности. На пути к дифференциации существует много подводных камней. Если индивид предпринимает такую попытку без определенной внутренней убежденности, слепо следует совету психотерапевта, он снова попадает в ловушку слитности, но теперь уже слитности с психотерапевтом. Я считаю, что уровень дифференциации в значительной степени определен к тому моменту, когда человек покидает родительскую семью и пытается жить собственной жизнью. Далее он пытается воспроизвести стиль жизни своей родительской семьи во всех своих последующих взаимоотношениях. Несмотря на все усилия, невозможно добиться каких-то серьезных изменений на базовом уровне своего Я. Однако, как показывает клиническая практика, медленные изменения возможны, а каждое небольшое изменение открывает целый мир другого, нового стиля жизни. Как мне это видится сегодня, критический момент в терапии можно считать пройденным, когда человек оказался в состоянии увидеть различие между эмоциональным и интеллектуальным функционированием, а также выработал приемы, позволяющие использовать это знание для решения проблем, возникающих на его жизненном пути. Бывает довольно трудно оценить уровень дифференциации в спокойный период жизни. Клиническая оценка производится по среднему уровню функционирования Я в спокойные и стрессовые периоды. Настоящая проверка на устойчивость дифференциации происходит в тот момент, когда личность вновь подвергается сильному хроническому стрессу.

Вполне оправданным будет соотнести функционирование эмоциональной и интеллектуальной систем со структурой и функцией мозга. Можно представить себе, что существует один мозговой центр, который управляет эмоциями, и другой, управляющий интеллектуальными функциями. Явление слияния предполагает, что центры расположены рядом, в определенной степени слиты или объединены. С анатомической точки зрения более корректно представить, что они соединены посредством нервных волокон. У людей, уровень функционирования которых достаточно низок, эти центры плотно слиты между собой и эмоциональный центр почти полностью превалирует над интеллектуальным. У людей, которые функционируют несколько лучше, эти центры более разделены в функциональном отношении. Чем сильнее центры отделены друг от друга, тем больше интеллектуальный центр способен экранировать или блокировать стимуляцию, идущую от эмоционального центра, и в результате функционировать более самостоятельно. Процесс экранирования, который может иметь биохимическую основу, лучше работает при низком уровне тревоги. Эмоциональный центр управляет автономной нервной системой и всеми автоматическими функциями. Интеллектуальный центр контролирует интеллект и процесс построения умозаключений. Эмоциональный центр имеет дело с мириадами сенсорных стимулов, поступающих от пищеварительной, циркуляторной, дыхательной и других внутренних систем и органов, а также органов чувств, воспринимающих окружающую среду и других людей. В спокойные периоды, когда эмоциональный центр получает меньше сенсорных стимулов, интеллектуальный центр более свободен для самостоятельного функционирования. Когда эмоциональный центр переполнен сигналами, то лишь небольшая часть интеллектуальных функций не находится под его контролем. При решении некоторых задач интеллект целиком задействован в обслуживании эмоционального центра.

Можно привести много клинических примеров, иллюстрирующих преобладание эмоций над интеллектом в момент принятия жизненно важных решений: при этом нтеллектуальный центр служит придатком эмоционального центра или полностью им контролируется. При различных психотических и невротических состояниях эмоции либо полностью заслоняют, либо сильно искажают работу интеллекта. Изредка можно встретить людей, у которых остается нетронутый островок интеллектуальной деятельности и которые являют собой своеобразный тип психотической личности с компьютерным умом. И в различных невротических состояниях эмоциональность руководит интеллектом. Существует также своего рода интеллектуализированный тип личности, чей интеллект на самом деле целиком управляется эмоциональными процессами. Встречаются люди с поведенческими отклонениями, у которых автоматические, импульсивные действия управляются эмоцией, а интеллект задним числом пытается объяснить или оправдать эти поступки. Такие действия могут варьировать от детской шалости до серьезного преступления. Родители и общество задают вопрос «почему?» – как если бы на него существовал какой-то логический ответ. Сам же человек подбирает первое попавшееся объяснение, кажущееся наиболее приемлемым для него самого и для окружающих. В эту же категорию попадают разного рода саморазрушительные формы поведения, управляемые непосредственно эмоциональным центром. Это поведение направлено на снятие сиюминутной тревоги, и импульс к достижению немедленного облегчения преобладает над оценкой далеко идущих последствий. Самые тяжелые случаи наблюдаются в состоянии алкогольного или наркотического опьянения. Бывают ситуации, когда интеллект помогает поведению, целиком контролируемому эмоцией – например, когда интеллектуальное планирование помогает совершаемому под воздействием эмоции преступлению. Многие люди выбирают свою философию и идеологию под давлением эмоциональной системы. У других людей какая-то часть их интеллекта прекрасно функционирует в сфере безличных, абстрактных отношений; такие люди могут добиваться выдающихся успехов в академических областях, но их переполняемая эмоциями личная жизнь не подчиняется никакой логике. Даже люди, способные в определенной степени контролировать свои эмоциональные и интеллектуальные процессы, у которых интеллект большую часть времени при решении определенных задач действует независимо от эмоциональной системы, – даже эти люди испытывают периоды хронического стресса, при котором доминирует эмоциональная система.

Треугольники. Работа над этим фундаментальным понятием началась в 1955 г. В 1956 г. члены нашей исследовательской группы размышляли о триадах. По мере дальнейшей разработки этого понятия, оно стало включать много больше, чем значение общепринятого термина «триада», и возникла проблема взаимопонимания при общении с теми, кто, как предполагалось, знал значение слова триада. Тогда и был выбран термин треугольник, чтобы подчеркнуть, что вкладываемое в него содержание выходит за пределы понятия «триада». Наша теория постулирует, что треугольник, или эмоциональная конфигурация из трех человек, является молекулой, кирпичиком в фундаменте любой эмоциональной системы, будь то семья или любая другая группа. Треугольник – это наименьшая стабильная система отношений. Система из двух человек в спокойный период тоже может оставаться стабильной, но как только нарастает тревога, в нее немедленно вовлекается наиболее уязвимое третье лицо и она становится треугольником. Если напряженность внутри треугольника слишком велика для троих, в него вовлекаются другие люди и структура данной системы приобретает вид нескольких взаимопересекающихся треугольников.

В спокойные периоды треугольник включает двух более близких друг другу людей и менее близкого им третьего – аутсайдера. Эти двое стремятся сохранить свою близость, если только кто-то из них не начинает испытывать неудобство и не устанавливает близкие отношения в другом месте. Аутсайдер старается вступить в близкие отношения с одним из этих двоих, используя для этого множество хорошо известных приемов. Даже в спокойные периоды жизни эмоциональные силы внутри треугольника находятся в постоянном движении. Состояния умеренного напряжения внутри диады обычно специфически переживаются одним из двоих, другой же не обращает на них никакого внимания. Именно тот, кого это беспокоит, и инициирует подвижку в сторону нового равновесия, к более удобной для себя форме близости.

В периоды стресса позиция аутсайдера наиболее удобна и наиболее привлекательна. При стрессе каждый из основной двойки старается занять позицию аутсайдера, чтобы таким образом разрядить напряжение внутри диады. Если изменить расклад сил внутри треугольника не удается, то один из двух вовлекает в треугольник четвертого человека, до поры оставляя бывшего третьего в стороне. Эмоциональные силы создают в новом треугольнике точный дубликат предыдущей расстановки. На протяжении некоторого времени они продолжают перетекать из одного действующего треугольника в другой, концентрируясь, наконец, преимущественно в одном из них, пока вся система остается спокойной.

Когда напряженность в семье накаляется до предела, а имеющиеся семейные треугольники уже истощены, семейная система вовлекает в новый треугольник людей со стороны, например, полицейских или социальных работников. Напряженность в семье спадает в том случае, когда в семейный конфликт вовлекаются посторонние, делающие это по долгу службы. В таких эмоциональных системах, как персонал организаций, напряженность между двумя руководителями может создавать новые и новые треугольники до тех пор, пока конфликт не вырвется наружу в стычке между сотрудниками самого низкого ранга. Тогда администраторы решают этот конфликт путем увольнения или перевода одного из конфликтующей диады, после чего конфликт прорывается в другой диаде.