Подробный отчёт о колченогом Риколетти и его ужасной жене

Екатерина Ракитина

Подробный отчёт о колченогом Риколетти и его ужасной жене

(A Full Account of Ricoletti of the Club-foot, and his Abominable Wife)

В июне 1889 года мы с Шерлоком Холмсом возвращались из Херефордшира, где мой друг путём блестящих умозаключений спас от верной гибели молодого человека, ошибочно обвинённого в чудовищном преступлении. Неожиданная и трагическая развязка этого дела так подействовала на меня, что на какое-то время я погрузился в размышления и не сразу осознал, что Холмс всю дорогу до станции не проронил ни слова.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Годы, что я провёл рядом с Шерлоком Холмсом, наблюдая его за работой и по мере своих сил помогая ему, приучили меня к тому, что в любом расследовании Холмса привлекала прежде всего тайна. Его деятельный, пребывавший в постоянном напряжении разум не просто откликался на вызов, но искал вызова, жил им, подобно тому, как живёт пламя свечи, пока его питает воск. Но стоило Холмсу разрешить загадку, он, словно догоревшая свеча, угасал, теряя интерес ко всему вокруг и впадая в апатию. В этом состоянии мой друг мог по целым дням лежать на диване в гостиной, смотреть в пустоту и рассеянно покусывать мундштук давно погасшей трубки. Его глаза утрачивали всегдашний острый блеск, он делался небрежен в одежде и неряшлив, почти не ел, а приходя ненадолго в себя, бывал резок и несдержан. Я настолько привык к подобным перепадам настроения, что счёл молчание Холмса первым симптомом надвигающейся хандры.

Однако диагноз мой оказался неверен.

В поезде Холмс, как всегда, примостился в углу и развернул газету. Я решил попусту не раздражать его разговорами и собрался, было, дочитать роман, который прихватил с собой, но, судя по всему, куда-то засунул книгу, укладывая вещи, и не смог её отыскать. Впрочем, едва ли мне удалось бы сосредоточиться на чтении после всего, чему я стал свидетелем в Россе и его окрестностях. Глядя в окно, я думал о молодой паре, чьё будущее могло быть погублено ошибками отцов. Что ждёт их впереди? Смогут ли они отринуть прошлое и счастливо пойти по жизни рука об руку?

— Думаю, в течение года, — внезапно произнёс Холмс, не отрываясь от газеты.

Я воззрился на него в совершенном изумлении.

— Джеймс Маккарти и Алиса Тёрнер. Думаю, они поженятся в течение года. Что до вашего Мередита, боюсь, вы оставили его на столе в гостиничном номере, и придётся писать, чтобы вам его выслали. Во всяком случае, когда мистер Тёрнер нас покинул, книга лежала там.

— Холмс, я никогда к этому не привыкну! — воскликнул я, рассмеявшись. — Как, скажите на милость, вы догадались? Готов поклясться, последние пять минут вы не отрывались от газеты!

— Милый мой Ватсон, вовсе не нужно отрываться от газеты, — невозмутимо отозвался Шерлок Холмс, — чтобы услышать, как вы открываете саквояж, роетесь в нём, а потом с досады громко щёлкаете замком, явно не найдя того, что искали. Самое очевидное объяснение: вы хотели скоротать время в дороге за чтением, но книги в саквояже не оказалось, поскольку вы забыли её в гостинице.

— Допустим, — согласился я. — Но как вы поняли, что я думал о Джеймсе Маккарти и Алисе Тёрнер?

Холмс опустил газету.

— Наблюдение и логические выводы, друг мой, как всегда. Захлопнув саквояж, вы отодвинули его, уставились в окно — и затихли. Через полминуты я взглянул на вас и заметил, что раздражение ваше схлынуло: вы приняли более удобную позу, и вид у вас сделался задумчивый. Закономерно было бы предположить, что ваши мысли обратились к драматическому происшествию, в котором нам довелось поучаствовать. Вы вздохнули, сокрушённо покачали головой, потом безотчётно покрутили обручальное кольцо, и взгляд ваш обратился в пространство, будто вы созерцали не ландшафты за окном, но что-то более умозрительное и далёкое, некие перспективы. Итак: завершённое дело, брачные узы, размышления о возможном ходе событий — всё это приводит нас к молодой паре, с которой мы только что расстались.

Я покачал головой.

— От вас ничто не укроется. Я был уверен, что вы всецело заняты своей газетой.

— Моё ремесло требует постоянного внимания к окружающему миру, Ватсон. Должен, однако, признаться, что дело Маккарти не отпускает и меня самого. Оно напомнило мне, насколько же мы, люди, непрочный материал! И как нелепы мы в своих уверенных суждениях и мнениях, когда сущая мелочь может полностью перевернуть наш мир и изменить нас самих.

— Боже правый, Холмс! — изумлённо воскликнул я. — Вы с вашим логическим умом и приверженностью научным фактам — последний человек, от которого я ожидал таких речей!

Холмс сложил газету и откинулся на спинку сиденья.

— Поистине, дорогой друг, вы в своих заметках так часто утверждаете, что мне чужды человеческие чувства, поскольку я… как там… рассудочная машина наблюдения, так?.. что, похоже, и сами в это поверили.

— Но разве не вы говорили мне, что эмоции туманят разум? Что они несовместимы с ясностью мышления?

Мой друг поморщился и прикрыл глаза.

— Неужели я говорил такие высокопарные банальности, Ватсон? Хотя, возможно, в тот момент эти слова пришлись кстати и не казались таким напыщенным пустозвонством. Впрочем, не стану отрицать, что движения моего сердца почти всегда поверяются размышлением — многолетняя привычка анализировать чужие побуждения, в конце концов, приводит к тому, что начинаешь оценивать и проверять себя самого. Мне несколько сложнее отдаться во власть переживания, покориться порыву, тут вы правы, но это вовсе не значит, что я глух к голосу эмоций. И, разумеется, я вовсе не призываю, никогда не призывал, сбрасывать со счетов то, что диктуют человеку чувства!.. Природа человеческая такова, что это, во-первых, невозможно, а во-вторых, было бы в высшей степени легкомысленно с точки зрения сыщика.

Холмс лукаво глянул на меня и, насладившись моим замешательством, продолжил:

— Ватсон, добрых три четверти дел, что мне приходилось расследовать, имели первопричиной порыв чувств: гнев, страх, зависть, страсть… продолжите сами. Человек — существо чувствующее в той же степени, что и разумное, если не больше. Отвергать это означало бы спорить с природой и умалять её, от чего я далёк.

— Но мне всегда казалось, — растерянно возразил я, — что разум вы ставите выше.

— Как инструмент, — Холмс произнёс это с таким насмешливым нажимом, что я не мог не уловить намёка на свои писания, — моего ремесла, безусловно. Сыщика, руководствующегося эмоциями, едва ли ждёт успех. Но всё же я — не микроскоп с тщательно отшлифованными линзами, как бы вам ни хотелось уподобить меня механическому устройству.

Не скрою, я был немного уязвлён.

— Боюсь, Холмс, — не сразу отозвался я, — мои читатели не готовы будут расстаться с представлением о вашей натуре, которое сложилось у них за эти годы.

— Я никогда не посягал на ваше право автора, Ватсон, — мягко ответил мой друг. — Я лишь надеюсь, что Шерлок Холмс, с которым вы долгое время делили кров и ежедневный труд, всё ещё занимает в вашем мире более важное место, чем Шерлок Холмс, родившийся под вашим пером.

Я не нашёлся с ответом.

Какое-то время мы оба молчали. Я смотрел на проносившийся мимо пейзаж, становившийся в сумерках неразличимым, Холмс снова зашуршал газетой. Потом, не отрываясь от чтения, мой друг милосердно произнёс:

— Возвращаясь к разговору о чувствах, Ватсон. Пожалуй, нет ничего более страшного, чем существо, не испытывающее естественных для человека эмоций. Стоит рациональному началу лишиться естественного своего спутника, равновесие человеческой натуры, и без того шаткое, нарушается, и на свет является столь беспримесное и страшное зло, что даже я, при всей своей приверженности логике и научным фактам, испытываю священный ужас.

В его голосе мне послышалось искреннее волнение. Оторвавшись от заоконных видов, — тем более что темнота окончательно сгустилась, и последние пару минут я видел лишь своё отражение, — я повернулся к Холмсу. Тот смотрел на меня поверх газеты, словно ждал какого-то знака.

— Если честно, Холмс, — неловко начал я, — я с трудом представляю вас в ужасе. По-моему, вы — один из немногих подлинно бесстрашных людей, с которыми сводила меня судьба.

Шерлок Холмс невесело улыбнулся.

— Поверьте, Ватсон, дело не в том, что я по природе своей бесстрашен. Просто любая профессия оставляет на людях следы. Моряка можно узнать по своеобразной походке, балетную танцовщицу — по особому искривлению костей стопы, а у скрипачей образуются очень характерные мозоли на кончиках пальцев левой руки. Некое нематериальное подобие таких мозолей с годами появилось и у меня от постоянного взаимодействия с самыми неприглядными сторонами жизни. Со стороны это, пожалуй, может показаться бесстрашием.

— Я слишком давно и, надеюсь, хорошо вас знаю, чтобы с этим согласиться. По-моему, вы напрасно себя принижаете.

— Вовсе нет, друг мой. Просто, по счастью, мне крайне редко приходится иметь дело с тем, что способно пробудить страх. Как правило, преступник вызывает негодование, отвращение, презрение, — а подчас и жалость, Ватсон! — но не тот ледяной ужас, что внушает подлинное зло.

Холмс умолк и снова взглянул на меня, будто не был уверен, что мне интересен предмет нашей беседы. Эта обычно несвойственная моему другу нерешительность меня глубоко поразила, хотя причина её была мне не вполне ясна.

— Насколько я понял, — поспешил сказать я, чтобы как-то подтолкнуть Холмса к продолжению разговора, — вы говорите по опыту, это не умозрительное суждение?

— О нет, — отозвался Холмс, подчёркнуто неторопливо и тщательно складывая газету. — Мне действительно приходилось сталкиваться с тем, что человек, склонный изъясняться в стиле старых проповедников, назвал бы работой дьявола. Я не рассказывал вам о деле колченогого Риколетти и его ужасной жены?

Я порылся в памяти и покачал головой.

— Эта история случилась, когда мы только-только поселились на Бейкер-стрит, и вы ещё не были осведомлены о том, чем я занимаюсь. Не знаю, вспомните ли вы, в те первые недели ко мне однажды приходила клиентка, необычайной красоты молодая дама. Вы тогда, сколько я мог судить, не остались равнодушны к её очарованию…

— Изящная девушка, одетая по последней моде! — воскликнул я. — Вы беседовали с нею в гостиной не менее получаса. Безусловно, Холмс, я её помню. Более того, я писал об этом в одной из своих, как вы выразились, заметок.

Холмс с шутливой почтительностью склонил голову.

— Каюсь, Ватсон, этот факт от меня ускользнул. Как бы то ни было, всё началось с того, что как-то в понедельник утром я получил письмо. Плотный кремовый конверт, почерк на котором явно принадлежал личности твёрдой и решительной. Рука была женской. На сургучной печати стоял оттиск «И. М.», а вскрыв конверт, я обнаружил на его клапане изнутри герб одного уважаемого семейства, из чего, ещё не развернув письма, сделал вывод, что ко мне обратилась дочь графа Тинсбери, леди Ианта Меллиш. Её Милость писала, что нуждается в моей консультации по крайне щепетильному и непростому семейному делу, для чего просит посетить её в лондонском доме, на Маунт-стрит, в любой удобный мне день на этой неделе между тремя и шестью часами пополудни.

В тот день я не был занят ничем срочным, потому решил наведаться на Маунт-стрит безотлагательно. Признаюсь, свобода нравов, царившая в доме графа, меня несколько удивила: леди Ианта приняла меня в зимнем саду, наедине, с нею не было ни членов семьи, ни компаньонки.

— Прошу, садитесь, мистер Холмс, — произнесла леди Ианта, когда слуга, проводивший меня в зимний сад, удалился. — Боюсь, я не смогу в двух словах объяснить, что побудило меня обратиться к вам, но постараюсь изложить всё предельно последовательно и придерживаться фактов. Думаю, просить вас не разглашать сведения, которые я вам сообщу, излишне — мне рекомендовали вас как человека в высшей степени порядочного.

Говорила она твёрдо и спокойно, её голос нисколько не напоминал птичий щебет, что, по мнению многих, пристало юной прелестной особе — и уж точно никому не пришло бы в голову назвать речь Её Милости «милым лепетом». Безусловно, леди Ианта Меллиш, с её изысканной лепки лицом и живыми синими глазами, была редкостно хороша собой. Но всё в её манере держаться, в выражении лица и взгляде, прежде всего, говорило о том, что почерк на конверте меня не обманул: передо мной была натура удивительно сильная, цельная и решительная — что, согласитесь, не так часто встретишь в молодой девушке.

Я выразил готовность слушать и обещал, что всё сказанное, разумеется, останется между нами. Леди Ианта, кивнув, сложила руки на коленях и произнесла:

— Что ж, перейдём к делу.

Её голос звучал по-прежнему ровно, но жест, которым она соединила руки, привлёк моё внимание: пальцы леди Ианты слегка подрагивали, она явно была в сильном волнении, и не хотела этого показывать.

— Не знаю, насколько хорошо вы осведомлены о делах моей семьи, мистер Холмс… Пять лет назад нас постигло жестокое горе: не стало моей матери — и наша жизнь обернулась пустыней. Поверьте, это не просто слова любящей дочери, моя мать была удивительной женщиной, солнцем, вокруг которого обращались все мы. Утратив её, отец потерял и самого себя. Мы поняли это не сразу. Мой старший брат, лорд Клаттен, вскоре оставил и наш осиротевший дом, и Англию, отправившись в колонии: он уже четвёртый год служит в Калькутте. Огастес, — мой второй брат, мы близнецы, — и я были слишком юны и слишком потрясены случившимся, чтобы распознать в том, что происходило с отцом, приметы грядущей беды. К тому же Огастес большую часть года проводил в школе, меня же отец надолго отправлял то к родственникам, то с гувернанткой на морское побережье. Когда я, наконец, снова оказалась дома, отец уже пребывал в нынешнем своём состоянии. Чуть больше двух лет назад вернулся из школы Огастес, а вскоре начался кошмар, который длится по сей день…

Леди Ианта прервалась и взглянула на меня. Она была так бледна, что я встревожился.

— Скажите, мистер Холмс, — неожиданно спросила она, ещё крепче стискивая руки, — как вы относитесь к спиритическим явлениям?

Признаюсь, на мгновение я опешил. Когда леди Ианта заговорила о беде, постигшей семью, я ожидал чего угодно: рассказа о пристрастии к игре, алкоголю или опиуму, о любой невоздержанности и пороке, но подобный поворот был для меня полной неожиданностью.

— Миледи, — честно ответил я, — я полагаю, что эти явления ещё недостаточно изучены, чтобы можно было вынести о них сколько-нибудь обоснованное суждение. Если же вы спрашиваете, верю ли я тем, кто утверждает, что общался с потусторонним миром, то скажу прямо, каждое подобное заявление вызывает у меня настороженность и недоверие, поскольку случаи мошенничества в этой области, увы, нередки. Скорбь по ушедшим и человеческое стремление постичь тайны вселенной — необычайно питательная среда для обмана и злоупотреблений.

— О, так вы скептик, — отозвалась леди Ианта со слабой улыбкой. — Хотела бы я смотреть на всё это вашими глазами!.. Мой отец, как вы уже, должно быть, поняли, не в силах смириться со своей утратой, увлёкся учением спиритуалистов. И если поначалу их труды давали ему некое философское утешение, то потом его понемногу захватила почти болезненная потребность установить связь с потусторонним миром. Он вступил в переписку с мистером Синнетом и полковником Олкоттом, с мистером Харрисом из Калифорнии, искал встречи с мистером Хьюмом, посещал сеансы мисс Кук, мисс Фокс и миссис Дженкен. В нашем доме побывали, должно быть, все проходимцы, фокусники и душевнобольные Лондона, объявлявшие себя медиумами. К несчастью, отец нашёл поддержку у нашей тётки, леди Олтенбридж, сестры моей покойной матери. Она состоит в обществе спиритуалистов и держит у себя на Хэмилтон-плейс нечто вроде салона для единомышленников и, как они это называют, «одарённых». Именно у леди Олтенбридж отец два года назад на беду всем нам встретился с четой Риколетти. Мадам Риколетти — медиум, по словам леди Олтенбридж и её кружка, один из самых сильных, что появлялись в последнее десятилетие. Мистер Риколетти, чьи способности несколько слабее, состоит при супруге кем-то вроде импресарио и, временами, переводчика, поскольку мадам Риколетти в состоянии транса бывает столь захвачена посещающим её духом, что изъясняется не вполне понятно, как и пристало пифии. На первом сеансе, который посетил мой отец, мадам Риколетти передала ему послание из иного мира, послание, столь безошибочно касавшееся наших семейных дел, что сомнения быть не могло — говорила моя мать.

Леди Ианта снова несколько принуждённо улыбнулась и подняла на меня исполненный смущения взгляд.

— Мистер Холмс, я сознаю, как нелепо звучит всё это для человека рационального и скептически настроенного. Не так давно я сама была такой. Я не легковерна и не отличаюсь излишней впечатлительностью, свойственной моему полу. Но Риколетти очень отличаются от других «одарённых», которых мне во множестве случалось видеть прежде.

Голос моей собеседницы пресёкся, и я поспешил ей на помощь.

— Миледи, прошу вас рассказать о них как можно подробнее.

Секундной паузы было довольно для того, чтобы к леди Ианте полностью вернулось самообладание. Она кивнула и продолжила.

— Они представляют собою крайне странную пару. Мистер Риколетти — человек весьма артистической наружности. Он довольно высок, одевается с латинской вычурностью, и держится несколько театрально, словно оперный Мефистофель. У него жгучие чёрные глаза, взгляд необычайно пронзительный и цепкий, черты лица крупные и резкие. К тому же он сильно хромает, что придаёт ему особенно демонический вид. Но главное, он словно знает, о чём думает каждый из нас в любое мгновение. Так, он часто отвечает на вопрос, который ему ещё только собирались задать. Я видела, как он находил спрятанные в комнате вещи, а однажды он заставил двигаться кольцо, лежавшее на столе, просто посмотрев на него.

— Это может быть трюком, — заметил я. — Мне случалось видеть, как фокусники на сцене поднимали предметы в воздух.

— Всё происходило в нашей столовой, мистер Холмс, — отозвалась леди Ианта. — Мистер Риколетти положил руки на стол и не шевельнул даже пальцем. А когда кольцо накрыли бокалом, оно продолжало двигаться, пока не упёрлось в стекло. Леди Олтенбридж говорила, что мистер Риколетти оказывает на людей магнетическое воздействие. Не знаю, так ли это, но отец полностью в его власти, как, увы, и Огастес.

— А мадам Риколетти?

— Мистер Холмс, — ответила леди Ианта, сцепляя пальцы в замок, — она — чудовище. Когда я впервые увидела эту женщину, меня охватил какой-то непостижимый ужас и отвращение. Она похожа на тень, говорит тихо, движется медленно и как-то сомнамбулически, неизменно опираясь на руку мужа, которому не достаёт и до плеча. Постоянно носит тёмное газовое покрывало, но даже под покрывалом видно, что она мертвенно бледна, а лицо её неподвижно, как маска, и искажено какой-то жуткой гримасой. А глаза, мистер Холмс!.. Мутно-белёсые, без ресниц, смотрящие в никуда…

Леди Ианта содрогнулась.

— Она похожа на существо из ночного кошмара. Но то, что она говорит, ещё страшнее. И, собственно, именно её слова и некоторые связанные с ними обстоятельства заставили меня обратиться к вам. За пару дней до нового года отец попросил меня присутствовать при «получении послания» — спиритуалисты не употребляют слово «сеанс», считая его уничижительным. Я стараюсь по возможности избегать их собраний, но в тот раз отец был настойчив и непреклонен. «Ианта, ваша матушка хочет, чтобы сегодня мы все выслушали её. Она собирается сообщить нам нечто важное», — сказал он, и мне пришлось покориться. Мистер Холмс, скажу честно, я не знаю, как относиться к этим беседам с духами. Всем сердцем я хотела бы верить, что моя мать пребывает в лучшем мире и смотрит на нас с любовью, но то, что она говорит с нами через эту отвратительную женщину!.. мой разум отказывается это принимать.

— Но что-то против вашего желания заставляет вас склоняться к этой мысли? — спросил я.

— Судите сами, мистер Холмс, — отвечала леди Ианта. — В тот день около шести в нашей малой голубой гостиной, где обычно устраивают эти встречи, — мистер Риколетти говорит, что голубой цвет облегчает общение с духами, — были леди Олтенбридж со своей нынешней протеже, мисс Фонтейн, доктор Стэвордейл, наш врач и давний друг семьи, мои отец и брат, и, разумеется, неразлучные Риколетти. Не знаю, насколько вы представляете себе, как проходит подобный сеанс…

— Очень смутно, миледи, — признался я.

— Как правило, приглушают свет: оставляют разве что свечу или тусклую лампу, не более того, а если всё происходит днём, задёргивают шторы. Участники садятся вокруг стола, — в голубую гостиную для этих целей нарочно перенесли большой круглый стол, который обычно стоит в белой, парадной, — и берутся за руки, чтобы создать единую духовную цепь и помочь медиуму установить связь с иным миром. Тогда я держала за руку брата, и, когда мадам Риколетти вошла в транс, почувствовала, какими ледяными стали пальцы Огастеса. Мой брат — крайне восприимчивый и чувствительный молодой человек, мистер Холмс. Он никогда не отличался крепким здоровьем, а с тех пор, как вернулся домой, совсем ослаб, почему и не отправился до сих пор в Оксфорд, как принято в нашей семье. Сеансы изматывают Огастеса, после он всегда выглядит едва живым, но в тот раз всё обернулось куда страшнее. Мадам Риколетти глухим, безжизненным голосом спросила, здесь ли Эмили, — это имя моей матери, духов принято называть по именам, — и вдруг осела в кресле. Если бы её не поддерживали за руки муж и мой отец, она бы, наверное, упала. Потом она выпрямилась, судорожно вдохнула, открыла свои жуткие глаза и заговорила. Клянусь, мистер Холмс, то был голос моей матери!.. С глубокой печалью он произнёс: «Огастес, бедное моё дитя… Эдвард… Эдвард скоро будет здесь. Он явится не один. С ним придёт смерть».

— Вы поняли, о ком она говорила?

— Так зовут моего старшего брата, лорда Клаттена, — пояснила леди Ианта. — На следующий день мы действительно получили от него письмо: он сообщал, что скоро будет в Англии, поскольку собирается объявить о помолвке с дочерью полковника Ройланса, который как раз вернулся в метрополию с семьёй. Эдвард уже третью неделю живёт дома, официальное объявление о помолвке назначено на конец февраля.

Я кивнул, и леди Ианта продолжила рассказ:

— Услышав страшные слова, Огастес не выдержал. Он выпустил мою руку и руку леди Олтенбридж, вскочил из-за стола и бросился к ближайшим дверям, ведущим в музыкальный салон, и выбежал прочь. Мы замерли в замешательстве, и тут Огастес вскрикнул, а потом мы услышали, как он упал. Разумеется, все мы поспешили к нему, только мистер Риколетти остался возле жены, которой стало дурно. Как позже сказала леди Олтенбридж, это произошло из-за того, что Огастес слишком резко разорвал духовную цепь, так можно повредить медиуму. Войдя в музыкальный салон, я увидела, что мой бедный брат лежит на полу в глубоком обмороке. Подоспевшие лакеи уложили Огастеса на козетку, доктор Стэвордейл расстегнул ему воротник, проверил пульс и велел принести бренди. Леди Олтенбридж предложила свои нюхательные соли, и от их едкого запаха мой брат понемногу пришёл в себя. В глазах его застыл ужас, он бормотал что-то бессвязное и протягивал руку куда-то к окну. Первой туда посмотрела мисс Фонтейн — и ахнула, схватившись за сердце. Мы обернулись. Огастес указывал на портрет нашей матери: он висит в музыкальном салоне, потому что при жизни мало что доставляло матушке такое наслаждение, как музыка; она и сама прекрасно играла. Мы в тот вечер ждали к себе нескольких близких друзей на небольшой домашний концерт, и я заранее поставила под портретом букет красных азалий, которые моя мать очень любила. В то утро здесь как раз зацвёл первый куст.

Леди Ианта на мгновение умолкла, потом подняла на меня глаза и дрогнувшим голосом сказала:

— Цветы стали чёрными, мистер Холмс. А по лицу моей матери на портрете струились настоящие, живые слёзы.

— Комната была хорошо освещена?

— К концерту была зажжена большая люстра и лампы по стенам.

— Где именно стояли цветы? На них падал свет?

— Да, я поставила их на консольный столик под портретом, по обе стороны которого висят светильники.

— Вы уверены, что букет был тот же самый?

— Совершенно уверена. Я сама собирала его и сама срезала цветы вот с того куста.

Она указала на великолепную индийскую азалию, усыпанную густо-алыми цветами.

— Его тщательно осмотрели? Краска, чернила, угольная пыль?

— Ничего, мистер Холмс. Цветы не были окрашены. Чтобы не пугать Огастеса ещё сильнее, их вынесли в голубую гостиную, и к концу вечера они снова покраснели, а к утру увяли.

Признаюсь, Ватсон, я был озадачен.

— Что ж, попробуем разобраться со слезами. Портрет на месте? Его не снимали?

— Нет, только вытерли насухо.

— Миледи, мне необходимо его осмотреть.

Леди Ианта позвала слугу, и мы втроём направились в музыкальный салон.

Портрет покойной леди Тинсбери, на которую, как выяснилось, весьма походила её дочь, висел в простенке между двумя окнами. Я попросил слугу отодвинуть консольный столик и изучил портрет, обе лампы под матовыми белыми абажурами и стену с помощью увеличительного стекла.

— Что вы обнаружили, мистер Холмс? — спросила леди Ианта, когда я убрал лупу. — Это был какой-то ловкий трюк? Фокус?

— Должен сказать, что не вижу никаких признаков того, что на портрет было оказано какое-либо воздействие. Краска цела, никаких повреждений на лаке я не нашёл. Более того, портрет действительно давно не трогали: едва заметный след, который всегда оставляет долго висящая на одном месте картина, точно совпадает с краем рамы.

Леди Ианта лишь слегка сжала губы, но я понял, насколько она обманута в своих надеждах.

— Миледи, делать выводы пока рано. За прошедший месяц случилось ещё что-нибудь, о чём вы хотите мне рассказать?