Черчилль и Гитлер

Гитлер внедрил… свой гибельный способ руководства, в приказном порядке провозгласив принцип, согласно которому единственной обязанностью всех командиров, даже самых высокопоставленных, является безоговорочное и неукоснительное выполнение его приказов. Перед лицом врага офицеры некомандного состава и рядовые солдаты не имели права обсуждать разумность или вероятную успешность атаки, приказ о которой отдан командиром подразделения; точно так же верховный главнокомандующий вермахта не должен разделять ответственность за свои решения с командующими армий. Им запрещалось подавать в отставку в случае несогласия с его распоряжениями.[107]

И что еще хуже, чудесное спасение Гитлера от смерти только усилило его веру в судьбу. Варлимонт вспоминал:

Он был достаточно самоуверен, чтобы считать, что 20 июля его спасло «Провидение», и теперь ждал, что другие «чудеса» обеспечат новый поворот в войне, хотя раньше с презрением обрушивался на тех лидеров из вражеского стана, кто позволял себе выступать с подобными заявлениями.

Черчилль тем временем использовал чудесное спасение Гитлера как возможность обрушиться на того с самыми сокрушительными обвинениями. В прошлом он называл Гитлера «этот кровожадный беспризорник» и отчасти приписывал победы союзников в Африке «военной интуиции ефрейтора Гитлера. Нельзя было не заметить и там присутствие незримой направляющей руки. Той же самой тупой, бесчувственной силы». Он также не любил сравнивать Гитлера с Наполеоном, считая, что «не надо оскорблять великого императора и воина, сопоставляя его с жалким любителем митингов и мясником». Теперь, в сентябре 1944 г., Черчилль превзошел в насмешках даже самого себя. Выступая в Палате общин, он сказал:

Когда 20 июля Гитлер избежал предназначенной ему бомбы, он описывал свое спасение, как перст провидения. С чисто военной точки зрения я считаю, что мы можем согласиться с ним. Ведь, конечно, было бы большим несчастьем, если бы союзники на заключительных этапах борьбы были лишены того сорта воинственного гения, при помощи которого ефрейтор Шикльгрубер в столь значительной мере содействовал нашей победе.

Как это часто бывало с едкими высказываниями Черчилля, это замечание, хоть в том и не было необходимости, было совершенно справедливым. Три чуда произошли с Англией в ходе войны, и все три были результатом серьезных ошибок со стороны Гитлера: приказ о приостановлении продвижения танков в район Дюнкерка от 25 мая 1940 г.; вторжение в Россию 22 июня 1941 г.; и объявление немцами войны Соединенным Штатам 11 декабря 1941 г. Ни одно из этих решений не имело никакого отношения к Черчиллю, но все вместе они послужили его цели. И все они были приняты на основании соображений одного человека. Лидерство – в данном случае катастрофически неумелое лидерство Гитлера – сыграло здесь решающую роль. По-настоящему великие лидеры понимают, насколько важно прислушиваться к людям, которые не согласны с ними. И если Черчилль вступал в дискуссию, Гитлер попросту душил ее на корню. И потому в итоге, несмотря на то, что тоталитарные государства хорошо умеют начинать войны, демократии куда лучше умеют их выигрывать.

Заключение

С точки зрения истории Уинстона Черчилля можно считать творцом злополучной Галлиполийской кампании или автором ксенофобских речей, но сегодня, вспоминая его в период благодушной старости, мы называем его Черчиллем Всея Европы.

Radio Times, ноябрь 2001 г.

Средняя школа им. Уинстона Черчилля в Хараре, Зимбабве, будет переименована в Среднюю школу им. Джосии Тонгогары в честь командующего повстанческой армией при президенте Мугабе… Начальная школа Уоррен-парк станет Начальной школой имени Ченджераи (Гитлера) Хунзви, обессмертив память главного палача режима.

Daily Telegraph, февраль 2002 г.

В школьном видеофильме о войне Черчиллю отведено 14 секунд

Газетный заголовок, 2001

Что будут говорить про Адольфа Гитлера и Уинстона Черчилля спустя долгое время после того, как мы все умрем? Пока живы люди, потерявшие родных на войне, развязанной Гитлером, пока мы живем в мире, политические границы которого были очерчены после победы над Гитлером, невозможно оценивать их абсолютно объективно. Так какими же обычные люди будут воспринимать Гитлера и Черчилля в 2145-м или 2245 г., когда хронологически они будут так же далеки для наших потомков, как сегодня далеки для нас такие исторические личности, как Наполеон и Веллингтон?

Большинство из нас наивно полагает, что Гитлер всегда будет казаться еще одним Владом Цепешем, Аттилой Бичом Божьим или Иваном Грозным – то есть не более чем исполненным ненависти кровожадным тираном. Как заметил сэр Джон Киган: «Он принадлежит к компании Чингисхана, Тамерлана, Сталина и Мао Цзэдуна, бесчеловечных маньяков, страдающих манией величия. Все они состоят в союзе с дьяволом, во что «людям Писания» нетрудно поверить. Да упокой, Господи, их души»[108]. Хотя в 1950-х гг. в некоторых ревизионистских биографиях или телевизионных документальных фильмах иногда предпринимались попытки реабилитировать фюрера, кажется, что мнение потомков в целом осталось неизменным. Но кое-кто из авторитетных философов, например американский историк Джон Лукас, не так в этом уверен. Лукас назвал целый ряд областей, в которых ревизионизм в отношении Гитлера уже набирает обороты (правда, надо признать, что довольно медленно), и он опасается, что со временем их станет гораздо больше. В конце концов, Наполеон за 20 лет завоевательных войн оставил на полях Европы свыше 6 миллионов убитых, но сегодня у него нет недостатка в почитателях среди интеллигенции и писателей.

Лукас полагает, что Гитлера следует признать «величайшим революционером двадцатого столетия», превосходящим даже Ленина своей способностью обуздать и затем направить в нужное русло недовольство масс, и что его идеи национального превосходства по-прежнему могут представлять угрозу в будущем. Больше всего он опасается того, что если западная цивилизация начнет постепенно разрушаться и, наконец, исчезнет, это будет грозить опасностью будущим поколениям. С усилением невежества репутация Гитлера имеет все шансы повыситься в глазах обычных людей, которые могут начать воспринимать его как некое подобие Диоклетиана, последнего жесткого создателя имперского порядка.[109] К счастью, такое развитие событий едва ли является делом ближайшего будущего, и если западная цивилизация когда-нибудь исчезнет, репутация Адольфа Гитлера вряд ли окажется среди первейших забот наших правнуков. Черчилль сам сказал что-то в этом духе, выступая в Палате общин 25 июня 1941 г.: «Если мы выиграем, никто нас не осудит. Если проиграем, судить будет некому».

Во вступительной части я попытался определить разницу между харизматичным типом лидера, к которому относился Гитлер, и вдохновляющим – Уинстон Черчилль. Когда мы наблюдаем за фокусником, показывающим трюки на детском празднике, половина из нас смотрит на его руки, пытаясь понять, как он это делает, а остальная часть публики просто наслаждается действом, испытывая приятное чувство искреннего удивления. Прирожденные скептики отдадут предпочтение вдохновляющему лидеру, а недоверчивые последуют за харизматичным. Потому в политике скептицизм является здоровой реакцией, которую следует поддерживать и поощрять.

Правда заключается в том, что Гитлер имел гораздо большую власть над воображением и психикой людей, нежели Черчилль. Гитлер запряг два самых мощных, хотя и недобрых, человеческих чувства – зависть и негодование – в свою колесницу и сумел проделать благодаря им поразительно долгий путь. После поражения Германии и Австрии в Первой мировой войне и их, как им казалось, униженного положения в результате Версальского договора было до умиления просто внушить германскому народу неистовую жалость к самому себе. На самом деле Гитлер просто был одним из огромного числа противоборствующих ультраправых политиков, пытавшихся добиться именно этого.

И наоборот, психологии Черчилля не были свойственны ни зависть, ни негодование. Писатель Джон Джулиус Норвич вспоминает поход в кино с родителями, Даффом и Дианой Купер, и Уинстоном Черчиллем: «Помню, фильм был про ирландских крестьян, и он то и дело повторял: «Бедная лошадь». А в конце заявил: «Зависть – самый бесплодный из всех пороков». Зависть немцев в 1918 г. к державам-победителям, их колониям и богатствам, но главное, к самому факту их победы сделала их легкими жертвами для Адольфа Гитлера.

Эксперименты Аша и Милгрэма

«Искусство лидерства, – писал Тони Блэр, – заключается в умении сказать «нет», а не «да». Говорить «да» очень легко»[110]. Проводившиеся несколько лет назад в Америке два знаменитых эксперимента – Аша и Милгрэма – демонстрируют, насколько просто людям говорить «да», и позволяют сделать очень тревожные выводы относительно нашей оценки склонности человека к подчинению. В ходе эксперимента, проводившегося в 1963 г. психологом Стэнли Милгрэмом, добровольцев (испытуемых) просили протестировать человека (актера), привязанного к стулу, электродами, подсоединенными к запястьям. Испытуемому сообщалось, что эксперимент проводится с целью проверки влияния боли на память человека. Актеру, игравшему роль другого испытуемого, предлагалось запомнить текст, и если он повторял его правильно, испытуемый ничего не предпринимал. Если же он запинался или ошибался, испытуемому, согласно условиям эксперимента, следовало щелкнуть переключателем на реостате, чтобы наказать его ударом тока. Напряжение тока возрастало по мере увеличения ошибок.

На самом деле никакого воздействия током не было, и актер просто делал вид, что кричит от боли. Однако испытуемые не знали этого, и не менее 65 % из них слепо подчинялись полученным инструкциям, продолжая постепенно увеличивать напряжение до отметки 450 В, которая обозначалась, как смертельно опасная. Крики боли не мешали им продолжать эксперимент. Как писал Брайан Мастерс в своей автобиографии «Переходя на личности», эксперимент Милгрэма «вне всякого сомнения, показал, что робкие, добропорядочные люди, если дать им шанс, способны превратиться в настоящих монстров»[111].

К таким же тревожным выводам привел эксперимент Аша, в процессе которого троим испытуемым показывали три линии на экране и спрашивали, какая из них самая длинная. Так же, как и в эксперименте Милгрэма, двое из испытуемых на самом деле были экспериментаторами. В каждом случае было совершенно очевидно, какая из линий самая длинная; правильный ответ не вызывал сомнений, даже для человека с очень слабым зрением и низкими умственными способностями. После первых двух этапов, в ходе которых все участники давали правильные ответы, двое экспериментаторов начинали указывать на одну и ту же линию, которая явно была короче остальных. Сначала испытуемый протестовал и отстаивал правильный ответ, но затем поразительно быстро соглашался с мнением остальных. Эксперименты Милгрэма и Аша показывают, насколько легко заставить людей поступать жестоко и – что вызывает не меньшее беспокойство – не доверять тому, что они видят собственными глазами.[112]

Заставить людей совершать ужасные преступления, как это делал Гитлер в период Второй мировой войны, и затем отрицать очевидные факты, оказывается, не так трудно, как кажется на первый взгляд. В своей монографии, посвященной анализу действий полицейских печально известного 101-го резервного батальона немецкой полиции порядка, ответственных за смерть тысяч людей, убитых в Польше в процессе осуществления «окончательного решения еврейского вопроса», историк Кристофер Браунинг из Принстонского университета рассказывает, как респектабельные граждане Гамбурга, являвшиеся представителями рабочего и среднего класса, стали профессиональными убийцами. Очевидно, что давление коллектива и природная склонность к подчинению и чувству товарищества – в большей степени, нежели антисемитизм или преданность нацизму – превратили совершенно обычных людей в «многократных убийц».[113]

Эти предостережения столь же актуальны сегодня, как и в 1941–1945 гг., стоит только вспомнить, что происходило в 1990-х гг. в Руанде или бывшей Югославии. Как такие цивилизованные люди, как немцы, могли оказаться соучастниками самого жестокого преступления за всю историю человечества? Основной вывод, сделанный Браунингом – о том, что причины куда более глубокие, чем просто антисемитизм, заставили членов 101-го резервного батальона чинить зверства на территории Польши, подверг критике историк Дэниэл Гольдхаген в своей противоречивой книге «Добровольные палачи Гитлера», 1996 г.

Гольдхаген утверждал, что солдаты 101-го батальона, не отбиравшиеся специально по причине их горячей верности нацизму, а вступавшие в него в основном из-за нежелания идти служить за границей, убивали еврейских женщин, стариков и детей «ради удовольствия», потому что им было «весело» во время «охоты на евреев», в ходе которой их «демонологический антисемитизм» трансформировался в «массовое стремление убивать евреев». Антисемитизм, подчеркивает автор, настолько глубоко проник в культуру, общественное сознание и историю Германии, что Гитлер и Холокост стали попросту неизбежными результатами этого. Все, что требовалось Гитлеру, как лидеру, это обеспечить необходимые условия для совершения геноцида.[114] В начале 1940-х гг. появились идеальные условия – как пишут в детективных романах – мотив, возможность и способ. Хотя в 1920–1930-х гг. в Германии евреи были гораздо лучше интегрированы в общество, нежели в других странах Европы, как отмечал Киган, «в 1918 г. кайзеровский рейх контролировал все штетлы в Европе, но ни причинял вреда их обитателям». Был ли, таким образом, прав Мильтон Гиммельфарб, когда пришел к своему памятному заключению: «Не было бы Гитлера, не было бы Холокоста»? И было ли лидерство Гитлера ключевым фактором трагедии?

101-й батальон являл собой срез германского общества, и никого из солдат не принуждали убивать евреев или принимать участие в зверствах. Браунинг полагает, что в Холокосте не было ничего типично немецкого, кроме, возможно, преувеличенного уважения к власти и готовности подчиняться приказам со стороны исполнителей преступлений и того, что, помимо сравнительно небольшого числа нацистских фанатиков, мало, кто из немцев одобрял происходившее «на востоке». Однако никто открыто и не возмущался; подавляющее большинство немцев оставались безучастными и не хотели знать подробностей. Но когда прозвучал непосредственный призыв помочь в осуществлении геноцида, от 80 до 90 % мужчин, призванных в 101-й батальон, молча согласились. Преодолев первоначальную брезгливость они «превратились в умелых и жестоких палачей». Только 12 из 500 полицейских батальона отказались участвовать в расстреле 1800 евреев в лесу в окрестностях польского города Юзефув 13 июля 1942 г. В течение оставшихся 17 часов, пока длилось кровопролитие, прерывавшееся на перекуры и обед, еще примерно 45 человек покинули место казни, сославшись на разные причины. Оставшиеся 85 % продолжали расстреливать женщин и детей в упор, хотя им было прекрасно известно, что, в случае, если они откажутся, им не грозит никакое наказание. «Сначала мы стреляли, куда придется, – вспоминал один из участников расстрела. – Если целились слишком высоко, череп взрывался. В результате мозги и осколки костей летели во все стороны. Поэтому нам было приказано упирать конец штыка в шею».

Основываясь на материалах допросов 1960-х гг., можно попытаться понять психологию убийц. Эти материалы представляют собой холодящее кровь, но очень убедительное чтение, на основе которого власти анализируют мотивы мужчин, которые в силу целого ряда довольно сложных психологических причин позволили себе убивать с целью геноцида. Большая часть из этих причин – свойственные военному времени ожесточение, «сегментация», «рутинизация», стремление быть как все и тому подобное – не ограничивается пределами нацистской Германии. Мы гордимся собой при мысли, что Холокост никогда бы не мог произойти в Англии, но на самом деле в 1935–1945 гг., несомненно, нашлось бы достаточно тех, кто отправлял бы людей в газовые камеры, если бы они были построены в Аргайлле, Кардиффе или в окрестностях Лондона.

Умение брать на себя ответственность

Лидеры берут на себя ответственность. Когда что-то шло не так, Черчилль, не задумываясь, брал вину на себя. Выступая на закрытых заседаниях парламента, он с готовностью признавал свои ошибки. Гитлер же, напротив, когда война приняла нежелательный для него оборот, постоянно обвинял в этом других: сначала генералов, а потом и весь германский народ, который он считал недостойным своего гения. Эта разница в подходе в должной мере проявлялась в бесстрашном желании Черчилля появляться на пострадавших от бомбежек улицах по всей Англии с тем, чтобы поднять моральный дух нации, чего Гитлер практически никогда не делал в Германии. Наоборот, фюрер передвигался в автомобиле с закрытыми шторками окнами. Одной из ошибок Гитлера было стремление дистанцироваться от страданий своего народа, который вплоть до 1944 г. преклонялся перед своим вождем. Страх, что его образ окажется связанным с текущими неудачами и поражениями, заставлял его отказываться от позирования перед камерой – возможности, которую Черчилль никогда не упускал. Когда 8 сентября 1940 г. Черчилль заплакал при виде превратившейся в руины улицы в районе лондонского Ист-Энда, одна из местных жительниц услышала, как кто-то произнес: «Посмотрите, его это правда волнует», и толпа сразу же повеселела.[115] Спасало, конечно, то, что Черчиллю действительно было небезразлично, и он, в отличие от Гитлера, не считал людей расходным материалом, необходимым для воплощения его глобального замысла. К несчастью для себя, Гитлер не имел рядом с собой никого, кто мог бы изменить его образ мыслей. Успешные лидеры окружают себя конструктивно настроенными оппонентами: у Черчилля был Аланбрук, у Сталина – генерал Алексей Антонов, у Рузвельта – генерал Джордж Маршалл. Гитлер, конечно же, не мог получить объективного совета, не имея никого рядом с собой.

За всю войну Гитлер очень мало путешествовал, если не считать посещений своей ставки «Волчье логово» в Восточной Пруссии и четырех поездок во Францию – один раз на встречу с Рундштедтом, один раз в Париж, чтобы позлорадствовать у памятника в Компьене, один раз к маршалу Петэну и Пьеру Лавалю в Монтуар и один раз, чтобы встретиться с генералом Франко в Андайе. Он и до войны не слишком любил путешествовать и ни разу не бывал в Англии, Америке, Африке или на Дальнем Востоке. Некоторых из его стратегических ошибок – особенно объявление войны Америке в декабре 1941 г. – вероятно, можно было бы избежать, если бы он в молодости больше был склонен к приключениям и имел бы возможность узнать, каков на самом деле мир за пределами Германии. Черчилль, наоборот, путешествовал больше, чем любой другой премьер-министр в истории: за первые четыре военных года он проехал не менее 110 000 миль, проведя 33 дня в море и 14 дней в воздухе. Это дало ему понимание глобальной стратегии войны, полностью отсутствовавшее у Гитлера.

Знать, когда надо уйти

Частью лидерского искусства является понимание, когда следует сказать «стоп», но подобно всем премьер-министрам двадцатого столетия, кроме лорда Солсбери и Гарольда Вильсона, Уинстон Черчилль оставался на своем посту слишком долго. Как и многие его предшественники, он слишком легко верил словам о собственной незаменимости, несмотря на тот факт, что звучали они из уст все меньшего числа людей. Когда летом 1954 г. старый друг и коллега-журналист сказал Черчиллю: «Многие из ваших друзей из Консервативной партии говорят, что для партии было бы хорошо, если бы в скором времени вы подали в отставку», премьер-министр взглянул на него, затем оглядел «Коммонс Бар», где они сидели, и только потом ответил: «Знаете, когда я смотрю на это место и думаю обо всем, что меня так долго связывает с палатой, мне кажется, что это отличный паб. И когда я смотрю на все эти лица в Палате общин, я спрашиваю себя, почему я должен покинуть его прежде, чем кто-то скажет: «Вам пора!» более настойчиво, чем те из моих друзей, с кем вы разговаривали»[116].

Черчиллю нужно было последовать примеру Цинцинната или Гарибальди и покинуть политическую арену в момент своего триумфа в 1945 г. Он мог удалиться в Чартвелл и возводить там стены, писать книги, заниматься живописью и пожинать лавры. Поскольку к 1945 г. самая важная страница в истории главной войны двадцатого столетия совершенно очевидно уже была перевернута, и его «золотая осень», второй срок на посту премьер-министра в 1951–1955 гг., с его примирением с лейбористами, застоем в политической системе, неудачами во внешней политике и общей атмосферой ностальгии и самодовольства, был совсем не тем, что требовалось измученной и обнищавшей Британии. Так же, как Рональд Рейган в конце своей карьеры в Рейкьявике, но с гораздо меньшим успехом, Черчилль надеялся на встречу с русскими, которая бы принесла ему непривычное прозвище «миротворец». Но в отличие от Рейгана он не выступал от имени сверхдержавы, и его мечтам не суждено был осуществиться.

Когда Черчилль и член Центрального совета Консервативной партии Реджинальд Молдинг сели писать речь для выступления на партийной конференции 1947 г., до последнего понемногу стало доходить, что Черчилль не читал, как следует, «Промышленную хартию», основную декларацию политики партии по вопросам экономики. Тогда Молдинг подготовил для него краткую справку, в которой изложил ее основные положения, касающиеся централизации, повышения уровня занятости, усиления влияния профсоюзов, отказа от денационализации, равной заработной платы для женщин, повышения расходов на профессиональное обучение, создания объединенных производственных советов и партнерских связей между промышленностью, правительством и профсоюзами. Черчилль сказал, что он со многим не согласен. «Ну, сэр, – отвечал незадачливый спичрайтер, предвидя трудности и начиная волноваться, – все это было одобрено на партийной конференции». «Что ж, – ответил Черчилль, – тогда пусть остается».

Пребывание на посту премьер-министра в 1951–1955 гг. было не лучшим моментом в жизни Черчилля. Когда он вернулся на Даунинг-стрит, то принес с собой целую кучу красных этикеток «Сделать сегодня», которыми во время войны привык помечать важные документы. Они были положены в ящик стола и так остались там навсегда. Невнимательность к деталям, отсутствие интереса к внутренним делам страны и экономическим вопросам и полное нежелание заниматься политикой, являлись основными проблемами «золотой осени» премьер-министра. Примечательным признаком склеротичного характера всего периода пребывания Черчилля на посту премьер-министра в этот раз может служить тот факт, что даже когда у него летом 1953 г. случился инсульт, кабинет сделал вид, что ничего не произошло. В тех редких случаях, когда премьер-министр вмешивался в дела своих подчиненных, он только усугублял ситуацию.

Попытка потакать становящимся все более воинственными профсоюзам только «подкармливала крокодила» и привела к усилению инфляции, растущей с ростом заработной платы. Канцлер казначейства Р. А. Батлер позвонил Черчиллю по телефону накануне Рождества 1954 г., и тот сообщил ему, что проблема угрозы забастовки железнодорожников решена. «На чьих условиях?» – обеспокоенно поинтересовался Батлер. «На их, конечно, дружище!» – ответил довольный собой премьер-министр. Если это и был основной лейтмотив второго срока премьерства Черчилля, который не добавлял блеска его репутации, то его символом должен был стать огромный аудиофон, установленный в центре стола для заседаний кабинета министров, с тем чтобы восьмидесятилетний премьер-министр и несколько его даже более пожилых коллег еще со времен военного времени могли слышать, о чем идет речь. Ведь Черчилль находился в очень преклонном возрасте уже тогда, когда впервые занял пост премьер-министра в 1940 г.

Когда Черчилль наконец подал в отставку в апреле 1955 г., у его преемника, Энтони Идена, не оказалось достаточно времени на то, чтобы войти в курс дела прежде, чем разразился Суэцкий кризис. «Многие скажут, что я должен был уйти на покой после войны и превратиться в этакого старейшину, – говорил он молодому ученому Р. В. Джонсу в 1946 г., – но как я мог? Я боролся всю свою жизнь и не могу сейчас сдаться!»[117] Но дело было в том, что сражаться теперь предстояло совсем с другими врагами; вместо захватывающей битвы с Гитлером в 1945 г. его ждали куда менее интересные противники в лице низкоквалифицированных рабочих, экономики, страдающей от чрезмерного регулирования, и становящихся все более воинственными профсоюзов. Свое место в истории, завоеванное вместе с победой над нацизмом, Черчилль мог потерять, поддавшись пагубной тенденции, характерной для премьер-министров XX столетия, находиться на своем посту слишком долго в ущерб себе и своей партии. Но как писал Черчилль в «Савроле»: «Его натура была «страстной, возвышенной и смелой». Жизнь, которую он проживал, была его единственным выбором, и он должен продолжать до конца».[118]

Черчилль в роли историка

Первое, что сделал Черчилль, наконец выйдя в отставку, опубликовал свой труд по англо-американской истории, над которым он с перерывами работал не один десяток лет. Лидеры, желающие оставить свой след в истории, должны быть не только великими ораторами, но и великими писателями, и полученная Черчиллем Нобелевская премия по литературе была им вполне заслужена. «В принципе мне хотелось бы написать «Историю англоязычных народов», рассказывающую об их корнях, конфликтах, неудачах и примирении, за 20 000 фунтов», – писал Уинстон Черчилль Ньюману Флауэру, управляющему директору издательства «Кассель и Ко.» 30 октября 1932 г. Он предполагал, что работа над проектом должна была занять 4–5 лет. Однако в результате великих перемен в жизни не только Черчилля, но и самих англоязычных народов этот четырехтомный труд был опубликован только через 25 лет.

Именно в первые несколько месяцев долгого периода пребывания во внутренней оппозиции партии тори, впоследствии названного «годами пустынного одиночества», Черчилля посетила идея написать книгу, «целью которой было бы подчеркнуть значение общего наследия народов Великобритании и Соединенных Штатов Америки, как средства укрепления дружбы между ними». Это был чрезвычайно дальновидный шаг, так как уже через каких-нибудь 10 лет этим двум странам вместе с их доминионами и колониями суждено было вступить в бой ради спасения цивилизации.

Хотя для написания книги существовали веские политические причины, непосредственным толчком к началу работы над ней стали соображения финансового порядка. Невероятный транжира, не получивший в наследство ни гроша, Черчилль, живя на широкую ногу, полагался на свое перо и парламентское жалованье, и теперь, будучи вынужденным выйти из «теневого кабинета» Консервативной партии из-за разногласий по вопросу независимости Индии, он понимал, что в ближайшее время не следует ожидать назначения на министерский пост. В данном случае ему, чтобы вернуться в правительство Ее Величества, потребовалась война, охватившая всю Европу.

Таким образом, написанная им «История» с самого начала задумывалась как бестселлер; как он писал одному из своих помощников, оксфордскому историку Киту Фейлингу, «захватывающее повествование, рассказывающее о драматических и важных эпизодах, и ни в коем случае не дающее глубокой оценки». Книга должна была стать не очередной скучной околонаучной историей британского народа и его кровной родни по всему миру, а динамичным литературным повествованием, начинающимся с рассказа о вторжении в Англию в 55 г. до н. э. Юлия Цезаря и заканчивающимся победой англичан в Англо-бурской войне в 1902 г.

Хотя Черчилль в работе над книгой прибегнул к помощи целого ряда ведущих специалистов в области истории, которые должны были знакомить его с теми историческими периодами, о которых он ничего не знал, и вообще упрощать процесс исследования и написания книги, это было его детище – о чем исчерпывающим образом свидетельствуют аннотации ко многим пробным изданиям. В 1937 г., сообщая Клементине об их плачевном финансовом положении, он писал, что «История» «требует прочтения огромного количества материала и его обдумывания, если я хочу создать нечто, достойное такой грандиозной темы» Оставшиеся 15 000 фунтов должны были быть выплачены только после представления рукописи, что, как он надеялся, должно было произойти в декабре 1939 г.

Конечно, распространение нацизма в следующие два года все чаще заставляло его отвлекаться от работы над книгой, но Черчиллю удивительным образом удавалось находить время для самых разных дел, и, отдавая много сил кампании против политики умиротворения Гитлера, найти минутку для литературного творчества. Когда в августе 1938 г. над Чехословакией начали сгущаться военные тучи, Черчилль написал лорду Галифаксу, что «совершенно погряз в древних бриттах, римлянах, англах, саксах и ютах, всех тех, с кем, как я думал, я покончил, закончив школу». Но, возможно, работа над «Историей» была не более чем поводом, чтобы отвлечься, ибо, как он писал одному из друзей во время Мюнхенского кризиса: «Так приятно в эти тревожные дни погрузиться на тысячу лет в прошлое, чтобы не думать о веке двадцатом».

Надежда, что средства, полученные от публикации книги, составят примерно треть его доходов в 1939 г., означала, что работа над ней поглощала в тот год большую часть времени, оставшегося от занятий политикой. Команда историков, одни из которых получали плату за свою работу, другие нет, продолжала помогать ему самыми разными способами – от написания статей и чтения лекций в Чартвелле до проверки точности изложения фактов. К моменту окончательной публикации «Истории» в нее входили несколько самых выдающихся специалистов в своей сфере. Главным помощником Черчилля был Ф.У. (ныне сэр Уильям) Дикин; Морис Эшли, А. Л. Роуз, Аса (ныне лорд) Бриггс, Дж. Н. (позднее сэр Джек) Пламб, Г. М. Янг, Алан (ныне лорд) Буллок и несколько других в высшей степени уважаемых ученых также в разное время и каждый по-своему вносили свою лепту в работу над книгой. Эти историки, вспоминал Эшли, пытались по мере сил сдерживать «неукротимого» Черчилля, стараясь, чтобы все его написанное подтверждалось историческими фактами.

«В общих чертах, – писал Черчилль Эшли в апреле 1939 г., – темой является увеличение свободы и законности, возникновение прав личности, подчиненность государства фундаментальным и моральным концепциям неустанно развивающегося общества. Англоязычные народы были авторами этих идей, затем гарантами их воплощения, а теперь должны быть готовы защищать их с оружием в руках. При этом я осуждаю тиранию, в какой бы форме и в какой бы части мира она ни проявлялась. Все это, конечно, применимо и к сегодняшнему дню». Однако, несмотря на то, что в последние месяцы мира, Черчилль по многу часов тратил на то, чтобы воплотить свои принципы «в дне сегодняшнем», он каким-то образом умудрялся найти время для работы над «Историей», так что в тот сентябрьский вечер 1939 г., когда Германия вторглась в Польшу, он вносил последние правки в последнюю главу четвертого тома.

Ясно было, что срок сдачи готовой рукописи должен был быть отложен, но даже начавшаяся война не помешала его работе над книгой. «Странная война» застала Черчилля, который тогда занимал пост первого лорда Адмиралтейства, в попытках завершить многотомный труд. Ф. У. Дикин вступил в 63-й Оксфордширский противотанковый полк, но также в свободное время (которого становилось все меньше) правил гранки, а Алан Балок готовил статью о Канаде на сто тысяч слов. «Я надеюсь, вы сможете закончить на этой неделе, поскольку вопрос очень важный, и давление очень велико», – писал Черчилль Дикину из Адмиралтейства 6 октября 1939 г. К 1940 г. Черчилль был в шаге от воплощения своего замысла, так же как и Гитлер, и, став в мае премьер-министром, он положил «Историю» в стол до конца войны, хотя права на экранизацию были проданы великому венгро-американскому продюсеру Александру Корде за 50 000 фунтов.

Только в последнюю неделю 1945 г. – к тому времени Черчилль спас цивилизацию, но проиграл всеобщие выборы – он смог продолжить работу над своей «Историей». К тому времени англоязычные народы уже, конечно, вписали новые славные главы в свою историю, но было решено не добавлять к первоначальному объему еще один том, посвященный этим событиям. Черчилль взял с собой гранки книги на борт «Queen Elisabeth», на котором он отправлялся в Америку, чтобы произнести знаменитую речь о «железном занавесе», но стоило ему вернуться, как очередной крупномасштабный проект снова заставил его отложить публикацию «Истории».

Черчилль считал своим долгом написать 6 томов военных мемуаров и воспользовался для воплощения этой идеи годами, проведенными в оппозиции, вновь обратившись за помощью к Дикину. Работа началась в 1946 г., а последний том, «Триумф и трагедия», также опубликованный «Кассел и Ко», был напечатан только в 1954 г., к тому времени Черчилль снова занимал пост премьер-министра после победы Консервативной партии на всеобщих выборах 1951 г. И снова история перешла дорогу «Истории».

Как это ни странно, но, видимо, именно инсульт, подорвавший здоровье Черчилля летом 1953 г., способствовал возвращению к работе над проектом. Врач Черчилля лорд Моран рекомендовал премьер-министру «заняться чем-нибудь, что вас успокоит», на что Брендан Брэкен, бывший министр правительства консерваторов и близкий друг Черчилля, сказал: «Почему бы тогда не закончить «Историю англоязычных народов»? По счастливому стечению обстоятельств Брэкену принадлежал журнал «History Today». Он был основан в 1951 г., а его соиздателем являлся друг Брэкена и бывший помощник личного секретаря министра информации Алан Ходж. Ходж был исключительно одаренным человеком; ему было всего 25 лет, когда – после учебы в Ливерпульской университетской школе и Ориэл-Колледже в Оксфорде – он начал писать авангардные стихи и в 1940 г. совместно с Робертом Грейвсом приступил к работе над «Долгим уикендом».

Совместно работая над журналом с писателем и поэтом Питером Квеннеллом (чрезвычайно продуктивное сотрудничество, продлившееся до самой смерти Ходжа в 1979 г.), Ходж осуществлял, как было написано в некрологе в «Times», «разумное руководство, для которого был свойственен академический, творческий и здравый подход». Вместе с Квеннеллом он в 1960 г. издал также иллюстрированную историю Англии и Америки, «Общее прошлое». Коллеги и друзья Ходжа часто сокрушались, что он в силу своей природной скромности довольствуется совместными проектами, вместо того чтобы заниматься самостоятельным творчеством, которое могло бы прославить его имя. Лучшим примером тому стало его согласие возглавить команду историков, помогавших Черчиллю на последнем этапе его работы над «Историей англоязычных народов».

Ходж быстро собрал группу ученых и историков, среди которых было несколько тех, кто уже помогал Черчиллю до войны. «Мне придется нести по яйцу в год, – заявил Черчилль Морану, – один том за двенадцать месяцев – не так уж много».

В возрасте 79 лет, оправившись после инсульта, Черчилль приступил к подготовке книги к публикации. Но, перечитывая уже готовые гранки, он понял, что хочет внести значительные изменения в книгу. Грандиозные события, произошедшие в мире после 1939 г., заставили его по-новому взглянуть на историю, и ему захотелось более широко отразить ее уроки, чем это было сделано в первоначальном варианте книги. «Ранее после вступительных глав все последующие располагались в соответствии с эпохой правления короля, имя которого упоминалось в заголовке, – писал Черчилль Ходжу. – Так, как нас учили в школе. И это, несомненно, не соответствует масштабу и характеру исследования. Нам следует использовать имя монарха в названии главы только в том случае, если оно символизирует великую эпоху или поворотный момент в истории».

Такие вехи в истории, как Великая хартия вольностей, Столетняя война, «становление парламента» и войны Белой и Алой розы, теперь требовали более пристального рассмотрения, нежели простое перечисление монархов, поскольку, по словам Черчилля: «Мы описываем ход событий, ведя повествование, которое, по нашему замыслу, должно быть увлекательным и непрерывным. В первую очередь нас интересуют социальные и политические изменения, которые они за собой влекли, в особенности те, которые мы наблюдаем и сегодня». Рассказывая своему другу, лорду Бивербруку, о пересмотре своего грандиозного труда в свете Второй мировой войны, Черчилль пошутил: «Вообще мне кажется, что на своем веку я пережил больше трудностей, выпадавших на нашу долю, чем кто-либо еще, хотя я и должен признать, что сожалею о том, что люди научились летать».

Если в последний раз Черчилль работал над гранками в 1939 г., в ночь, когда Гитлер вторгся в Польшу, то теперь он вернулся к ним всего через два дня после того, как во второй раз покинул пост премьер-министра в 1955 г. На этот раз никакие мировые катаклизмы не могли бы помешать его работе. В 1953 г. он получил Нобелевскую премию по литературе, и вполне заслуженно, и как он признавался друзьям, эта книга должна была стать его последним литературным трудом. В 1955 г., уже будучи прикованным к постели в Чартвелле, Черчилль в разговоре с историком А.Л. Роузом признался, что «перечитал «Историю», написанную им до войны, и остался недоволен ею. Однако найдутся люди, которые станут читать ее из-за его «известности».

Так и случилось; первый тираж «Истории англоязычных народов», вышедшей в «Кассель и Ко.», насчитывал не менее 130 000 экземпляров, а через месяц было допечатано еще 30 000. Каждое последующее издание становилось все толще, особенно когда тома – которые были опубликованы в 1956–1958 гг. – начали получать превосходные рецензии от историков, таких, как С. В. Веджвуд, Дж. Х. Пламб, профессор Майкл Ховард и профессор Д. С. Сомервелл, ученых, чьи критические суждения не зависели от славы или величия Черчилля. Даже такой известный бунтарь, как А. Дж. П. Тейлор, написал в отзыве на первый том, «Рождение Британии», что «это один из самых мудрых, самых увлекательных трудов по истории из всех когда-либо написанных».

Черчилль полностью заслуживал того массового одобрения критиков, которое вызвали первые публикации всех четырех томов его книги, а затем и все последующие. Их следует читать как самостоятельные произведения, каждое из которых является как великим литературным сочинением, так и – или возможно даже в большей степени – безупречно точным историческим исследованием. Педанты могут найти высказывания, в которых присущее Черчиллю врожденное богатство и чувство языка или талант рассказчика порой заставляли его переступать грань между правдой и мифом – так, например, он упоминает (с пояснениями) о том, как Альфред Великий сжег лепешки – но книги ничуть не становятся от этого хуже.

Место Черчилля в истории

«История, – заявил Уинстон Черчилль в ноябре 1940 г. в речи по случаю смерти Невилла Чемберлена, – с ее мерцающей свечой, ковыляет по дороге прошлого, пытаясь восстановить произошедшие события, оживить их эхо, зажечь бледным пламенем страсти прошедших дней». Черчилля, вероятно, порадовал бы тот интерес со стороны историков, который они проявляют к нему и его репутации. Никогда не бежавший от споров при жизни, он, несомненно, получил бы огромное удовольствие, отражая нападки тех, кого сегодня называют «ревизионистами».

В каком-то смысле любой исторический труд есть не что иное, как пересмотр подлинной версии событий, и в течение нескольких лет после его смерти в 1965 г. все, кто писал о Черчилле, просто старались восстановить равновесие, нарушенное обилием хвалебных отзывов, обрушившихся на него в 1950-х – начале 1960-х гг. Однако в последующий период, и особенно в последнее десятилетие, в общем хоре стали раздаваться новые, в высшей степени критические голоса. По отношению к Черчиллю и его свершениям они звучат резко, агрессивно и иногда откровенно оскорбительно.

Все это на удивление мало повлияло на людское восприятие образа военного премьер-министра. У англоязычных народов, кажется, раз и навсегда сложился свой взгляд на триумф Черчилля, который не в силах изменить никакие исторические дебаты. «У Черчилля есть критики, – написала «Sunday Telegraph» по случаю пятидесятилетия Победы, – но никто из них не смог серьезно повлиять на мнение публики о нем». Сегодня его популярность остается по-прежнему велика. Количество людей, приезжающих в его дом в Чартвелле, неуклонно растет с тех пор, как он был открыт для публики через год после его смерти; в 2002 г. был назван в его честь один из американских военных кораблей, впервые, начиная с XVIII в., англичанин удостоился подобной чести (хотя, конечно, он был почетным гражданином Америки); а если говорить о более прозаичных вещах, то недавно пара принадлежавших ему домашних туфель была продана за 10 000 долларов на аукционе. В ноябре 2002 г. он с легкостью возглавил список «Величайших британцев», набрав в ходе проводимого каналом BBC опроса 447 423 голоса, а в 1999 г. только в самый последний момент уступил Уильяму Шекспиру звание «Человека Тысячелетия», и это поражение он перенес бы куда легче, чем результаты всеобщих выборов 1945 г.

Скандал, спровоцированный покупкой государством в 1995 г. архива Черчилля на средства, собранные в розыгрыше Британской Национальной Лотереи, еще раз доказал его неослабевающее превосходство над остальными героями национального пантеона, а также то, что обе стороны участников спора о необходимой степени интеграции Британии в Европейский Союз пытаются завладеть его политическим наследием. Когда Йорг Хайдер, потенциальный фюрер Австрии, назвал Черчилля таким же военным преступником, как Гитлер, это привлекло к себе гораздо больше внимания, чем его куда более актуальные заявления о расширении Евросоюза. Когда участники беспорядков написали коммунистические и анархические лозунги на памятнике Черчиллю на Парламентской площади 1-го мая 2000 г., это вызвало волну негодования со стороны общественности.

В общепринятом, по крайней мере, неакадемическом смысле ревизионизм в отношении Черчилля является излишним. Подобно другим национальным идолам, таким, как Линкольн, Вашингтон и Наполеон – или его собственные противники, Ганди и де Голль, – Черчилль окружен таким ослепительным ореолом славы, что никакие разоблачающие его книги не способны причинить сколько-нибудь ощутимого вреда его репутации. Их, конечно, продолжают писать, но они оказывают такое же воздействие на общественное мнение, как канцелярская кнопка, воткнутая в шкуру громадного слона. Черчилль подвергся процессу, который в «Моих великих современниках» он назвал «мучительным разбирательством со стороны истории», и был признан не подлежащим привлечению к ответственности. Только в некоторых исторических, журналистских и несколько экстравагантных научных кругах этот вердикт считается спорным.

Первая группа критических замечаний по отношению к Черчиллю носит идеологический характер. Начиная со стоящего на либеральных позициях писателя Клайва Понтинга и заканчивая правым радикалом Дэвидом Ирвингом, эти люди пытаются использовать различные аспекты карьеры Черчилля в своих собственных целях. Изображая его как развратную или даже порочную личность, часто выдергивая цитаты из контекста и приписывая ему мотивы столь коварные, что они могли бы шокировать даже самого Черчилля, эти идеологи стремительно теряют симпатии и переполняют чашу терпения беспристрастных читателей. Если Черчилль вызывает столь сильную неприязнь со стороны представителей обоих полюсов политического спектра, мы можем справедливо предположить, что он не мог быть уж настолько плох.

В 2001 г. почитатели Уинстона Черчилля вздохнули с облегчением. Четырнадцать лет с момента публикации первой книги Дэвида Ирвинга о Черчилле они ждали, какие еще грязные факты сумеет раскопать крайне правый историк среди сотен архивных документов, к которым он имел доступ, однако с выходом 1063-страничного гимна ненависти, название которого по иронии судьбы звучит как: «Война Черчилля», стало ясно, что ему не удалось нанести ни одного серьезного удара по репутации Черчилля как военного лидера.

Конечно, в ход пошли все старые обвинения: что Черчилль был грубым, лживым алкоголиком, скрывшим от американцев намерение японцев атаковать Перл-Харбор, что он стоял за убийством союзника англичан, польского лидера генерала Сикорского, хотел сровнять Рим с землей, и так далее, и тому подобное. Было предъявлено даже несколько новых, столь же беспочвенных обвинений; если верить книге Ирвинга, Черчилль был эксгибиционистом, которому нравилось обнажаться перед представителями иностранных государств, который выдал нацистам факт взлома англичанами их секретных шифров и хотел, чтобы MI6 устранила другого союзника Британии, генерала де Голля.

Было выдвинуто еще с десяток новых обвинений, большинство которых звучали бы смехотворно, если бы не отстаивались так яростно с помощью 160 страниц примечаний, которые их якобы подкрепляли. Но когда, например, Ирвинг заявил, что королева Елизавета (покойная королева-мать) поддерживала предложенный Гитлером в 1940 г. мирный договор и что доказательства этого находятся в ящике № 23 с документами лорда Монктона в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, я вспомнил из собственного опыта, что именно этот ящик никогда не предоставляется историкам. Как и следовало ожидать, Бодлианская библиотека официально подтвердила мне, что Дэвид Ирвинг не только не открывал ящик, но даже не видел его.

Многие из утверждений Ирвинга полностью противоречат друг другу. Если Черчилль «неизменно ставил интересы Соединенных Штатов выше интересов своей страны и империи», почему же тогда он предупредил американцев о готовящемся нападении на Перл-Харбор? Или если скандальные выводы господина Ирвинга относительно Освенцима верны – что там систематически не убивали евреев, почему Черчилля следует призвать к ответу за то, что он не отдал приказ бомбить это место? Господин Ирвинг в своей книге постоянно пытается свести концы с концами, и у него постоянно ничего не выходит.

Несмотря на заголовок, Ирвинг не видит ни одной подкупающей черты в человеке, который обладал достаточной смелостью, чтобы победить Адольфа Гитлера. Лучшие шутки Черчилля превратились не более чем в «колкости». Настоятельная необходимость встретиться с Рузвельтом в начале 1942 г., после Перл-Харбора, чтобы скоординировать общую военную стратегию в отношении Германии и Японии, объясняется «желанием премьер-министра устроить междусобойчик на высшем уровне». Его обвиняют в том, что он выиграл войну «вопреки самому себе». И всякий раз, когда доказательства выдвигаемых Ирвингом обвинений подробно изучаются кем-то, кто был в том же архиве и держал в руках те же подлинные документы, его смехотворные утверждения оказываются фикцией.

Выдернутых из контекста цитат не перечесть. Ирвинг заявлял, что Черчилль хотел «устранить» де Голля, тогда как на самом деле Черчилль рекомендовал коллегам в правительстве подумать, следует ли «устранить де Голля, как политическую силу, и поставить перед парламентом и Францией этот вопрос». Вся теория Ирвинга относительно Перл-Харбора также основывается на очевидно ошибочном толковании записей в дневнике сэра Алека Кадогана.

Если господин Ирвинг действительно посвятил, как утверждает его издатель, двадцать семь лет работе над «Войной Черчилля», значит, он зря потратил половину отпущенного ему времени. Ибо длинный поток глупых, подлых, бездоказательных инсинуаций привел в результате к созданию довольно низкосортного чтива. Вместо того, чтобы пытаться восстановить свою репутацию историка, погубленную в 2000 году в результате судебного процесса по делу о клевете, инициированного по иску Ирвинга против Деборы Липштадт и издательства Penguin Books и проигранного им, он написал книгу, которая способна убедить только самых радикальных конспирологов крайне правого толка.

Когда Ирвинг пишет, что в жилах Черчилля текла «частица еврейской крови, хотя и сильно разбавленная», его поведение просто оскорбительно. Когда он заявляет, что у Черчилля «были двойственные причины вести эту разрушительную войну», он игнорирует несколько десятков лучших речей, когда-либо произнесенных на английском языке, которые в 1939–1945 гг. объясняли Англии и всему миру в абсолютно бескомпромиссной манере, что для дальнейшего существования и процветания человеческой цивилизации необходимо, чтобы нацизм был искоренен раз и навсегда.

Когда Ирвинг безосновательно утверждал, что герцог Виндзорский был вынужден в августе 1940 г. покинуть Португалию под «нажимом» англичан, он попросту несет чушь. «Шокирующее» заявление Ирвинга о том, что Черчилль сквозь пальцы смотрел на любовные приключения своей невестки Памелы Гарриман, основано на неспособности верно оценить нравы, царившие во времена Черчилля в высшем обществе. Якобы высказанное Черчиллем желание «увидеть Рим в огне» полностью опровергается его посланием Рузвельту: «Мы должны проинструктировать наших пилотов соблюдать всю возможную осторожность, чтобы избежать попадания в папские покои в Риме».

Второй составляющей ревизионизма в отношении Черчилля является критика, волна которой, судя по всему, ширится в либертарианских и изоляционистских кругах Америки. В книге Патрика Бьюкенена «Республика, а не империя», 1999 г., Черчиллю отказывается в месте в раю, а в одной только получасовой речи на недавней исторической конференции историк из Университета штата Нью-Йорк, Ральф Раико, сумел выдвинуть против него не менее тридцати двух обвинений. Я убедился, что выжившие после ночных бомбежек Лондона имеют что возразить на заявление господина Раико о том, что Гитлер вовсе не собирался бомбить их город, а значит, Черчилль зря настаивал в 1930-х гг. на создании сильных ВВС. По утверждению Раико, Черчилль втайне был социалистом, сторонником этнической чистки, военным преступником и «ставленником» Сталина. «Жестокий убийца и беспринципный политикан, – так отзывается о нем Раико в одной из статей в поддержку своих тезисов, – обожествление которого подрывает нравственные основы в политике и истории». Должен признать, что американские либертарианские ревизионисты редко бывают сдержанными.

Хотя и будучи англичанином по происхождению, известный противник религии Кристофер Хитченс писал для американского журнала «The Athlantic Monthly» в апреле 2003 г., обвинив Черчилля в бесчеловечности, невоспитанности, склонности к манипулированию, недееспособности по причине алкоголизма, ограниченности и ошибочном суждении относительно всего, кроме нацизма. Он даже обвинил Черчилля в «плебействе и паникерстве» из-за «постоянных призывов» в 1930-х гг. к перевооружению, как будто можно быть «паникером», когда речь идет об Адольфе Гитлере. В своей девяностостраничной проповеди, озаглавленной «Медали за поражение», Хитченс заявлял, что «не так уж сложно представить, как королевские ВВС помогают вермахту на Кавказе». На самом деле для любого, кто не является одержимым спорщиком, невозможна сама попытка йpater les Churchillians. Только неправильная трактовка протоколов военного кабинета могла позволить Хитченсу утверждать, что в 1940 г. «Черчилль не раз содействовал проведению переговоров с Гитлером», в то время как на самом деле он выступал «против» подобных переговоров. Хитченс объясняет сопротивление Черчилля германскому превосходству «исключительно честолюбием», тем самым игнорируя все, что было им написано, сказано и осуществлено на политической арене в поддержку идеи политического равновесия в Европе за более чем сорокалетний срок. Даже Адольф Гитлер признавал преданность Черчилля теории баланса сил, которую он сам считал устаревшей, но не отрицал.

Обвиняя Черчилля в том, что тот отдал приказ бомбить Французский флот у Орана, Хитченс игнорирует тот факт, что англичане не могли быть уверены в том, что Виши не передаст флот Гитлеру. Мы должны быть благодарны, что Черчилль, а не необычайно доверчивый Хитченс, был ответственен за безопасность Британии в 1940 г. И когда затем писатель утверждает, что «хроникеры либо предпочитают упоминать об этом вскользь, либо, если есть такая возможность, совсем обходить молчанием» эпизод в Оране, он – неожиданно для столь эрудированного полемиста – пишет очевидную чушь. Этот эпизод обсуждался сэром Мартином Гилбертом (на менее чем 27 страницах), Роем Дженкинсом, Джоном Киганом, Джоном Лукасом, Джоном Чармли, Джозефом Лашем, Филипом Гедаллой, Бэзилом Лидделом Гартом, Уильямом Манчестером, Джоном Рамсденом, Джеффри Бестом, Норманном Роузом, А.Л. Роузом, автором этой книги и, конечно, самим Черчиллем во втором томе его мемуаров.

Более того, отставка Черчилля вовсе не являлась «затянувшимся унижением жаждущего славы и поклонения» человека, а четыре тома его «Истории англоязычных народов» получили широкое одобрение историков и, как мы видим, продолжают печататься и через сорок лет после первого выхода в свет. Стоит только Хитченсу упрекнуть Черчилля в том, что тот умышленно подверг в 1915 г. американский линкор «Луизитания» опасности с целью вовлечь Соединенные Штаты в Первую мировую войну, как возникают сомнения, а верит ли сам Хитченс в эти смехотворные утверждения.

Черчилль часто шутя говорил, что уверен в том, что история будет к нему благосклонна, потому что он сам ее пишет. Однако прискорбно, что о нем самом так много пишут люди, из-за своей необъективности потерявшие право называться историками и заимствующие друг у друга свои беспочвенные теории. Многие из цитат, которые господин Раико использует, дабы проиллюстрировать свои обвинения, имеют сноски, указывающие на то, что они заимствованы у Ирвинга и Понтинга; а Бьюкенен восторженно цитирует уже самого Раико. Некоторые из необоснованных утверждений Хитченса явно принадлежат Ирвингу. Почти невозможно поверить, что эти люди движимы искренним стремлением к исторической правде, а не нападают на Черчилля ради эпатажа (и увеличения продаж), оскорбляя столь значимую фигуру в англо-американской политической культуре.

Черчилль является мощным магнитом для всех, кто верит в теории заговора. Едва ли не каждый год выходит очередная книга, в которой его обвиняют в заманивании Рудольфа Гесса в Шотландию, осведомленности о готовящейся атаке на Перл-Харбор или другом столь же абсурдном преступлении. Его обвиняли в подготовке биржевого краха 1929 г. (в результате которого он потерял состояние); автор одной из статей в «Philadelphia Inquirer» утверждал, что если бы Черчилль «был чуть мудрее в 1911 г. или 1919 г., то не случилось бы ни Второй мировой войны, ни Корейской, ни Вьетнамской, ни войны в Персидском заливе, не произошло бы стремительного роста потребления наркотиков, ни громадного (американского) дефицита бюджета»; некоторые писатели до сих пор заявляют, что он позволил разрушить Ковентри, лишь бы не допустить утечки информации о том, что англичанам удалось взломать секретные коды «Энигмы». Нет нужды говорить, что Интернет открыл для ревизионистов Черчилля совершенно новые возможности для галлюцинаций, и теперь они могут загрязнять киберпространство еще более абсурдными фантазиями. Превосходный журнал «Finest Hour», издаваемый Международным обществом Черчилля, на протяжении многих лет коллекционирует и систематически опровергает это и десятки других подобных необоснованных утверждений[119].

Третьим и очень влиятельным источником ревизионизма в отношении Черчилля является пресса. Редакторы газет с готовностью подтвердят, что истории про Черчилля обеспечивают изданию значительные тиражи, тем более что покойный не может привлечь к ответственности за клевету. И в результате в уважаемых газетах мы читаем истории, которые, будь они написаны при жизни Черчилля, принесли бы ему сотни тысяч фунтов по мировым соглашениям. В некоторых недавних статьях утверждается, что Черчилль был наркоманом, который активно помогал своей невестке наставлять рога его сыну. Якобы он отдал приказ убить Муссолини, а потом пытался скрыть компрометирующие документы, касающиеся секретного англо-итальянского мирного соглашения, к заключению которого, как утверждают, он так стремился. Нам говорят, что Черчилль редко курил сигары, но ему нравилось появляться на публике с зажженной сигарой, чтобы «подчеркнуть свою мужественность».

По утверждению отдельных ревизионистов, он также был плагиатором, оппортунистом, милитаристом, лицемером, фантазером, истинным создателем нацизма – очень хитроумным – кошмарным военным стратегом и патологическим лжецом. Кое-кто даже написал книгу, которая необъяснимым образом, по ее собственной оценке, была отнесена к нон-фикшн, категорически заявляя, что Черчилль помог Мартину Борману бежать из Берлина в 1945 г., а потом подыскал ему дом в часе езды от Лондона, в котором тот должен был с комфортом прожить остаток своих дней.[120] Аванс, предложенный автору этого бреда, по имеющимся сведениям, составил около четверти миллиона фунтов, хотя говорят, что он так и не был выплачен полностью, поскольку содержавшиеся в книге обвинения не выдержали проверки. Не далее как в сентябре 2002 г. посол Саудовской Аравии в Лондоне Гази Алгосаиби выступил в «The Spectator» с заявлением, что в 1917 г. Черчилль приказал войскам стрелять по суфражисткам – обвинение, которое было полностью опровергнуто через две недели Международным обществом Черчилля.[121]

Все, что остается делать историкам, когда они сталкиваются с таким явным абсурдом, это сохранять спокойствие, обращаться к подлинным документам и наиболее авторитетным источникам – обычно это восьмитомная биография сэра Мартина Гилберта и четырнадцать томов примечаний к ней, изучать исторический контекст и имеющиеся доказательства и устанавливать правду, как это делается в суде. В 99 случаях из 100 обвинения в адрес Черчилля не подтверждаются.

Конечно, это не означает, что Черчилль вне критики. Совершенно очевидно, что, учитывая столь долгую и богатую событиями карьеру, в ходе которой ему дважды довелось перейти из одной партии в другую и неоднократно приходилось принимать важные решения, его взгляд на некоторые вопросы вполне обоснованно подлежит сомнению. Как при жизни Черчилля, так и после его смерти видные ученые и ответственные политики и журналисты критиковали Черчилля по разным вопросам, таким, как осада Сидней-стрит в 1910 г., Галлиполийская катастрофа, отделение Ирландии, возвращение к золотому стандарту, всеобщая забастовка, независимость Индии, династический кризис, политика целеуказания для бомбардировочной авиации, стратегия «мягкого подбрюшья» 1943 г., настойчивое требование безоговорочной капитуляции Германии, отказ помочь участникам «июльского» заговора, официальное признание Великобританией вины СССР в массовом убийстве польских офицеров в Катыни и предложение бомбить Освенцим. Эта критика была и остается вполне справедливой, хотя автор данной книги уверен, что почти в каждом из этих случаев Черчилль делал правильный выбор, демонстрируя таким образом лучшую способность к принятию решения, чем большинство его современников. Однако то, что происходит сейчас, являет собой не обоснованный и честный спор, а череду резких и враждебных нападок на патриотизм и доброе имя Черчилля.

Несомненно, наиболее обоснованные критические замечания в адрес Черчилля, способные замутить его столь незапятнанную репутацию, принадлежат доктору Джону Чармли, профессору Морису Коулингу и покойному Алану Кларку, которые в широком смысле слова создают то, что можно было бы назвать британской национальной консервативной критикой. В январе 1993 г. Чармли опубликовал книгу «Черчилль: Конец славы», за которой в 1995 г. последовал «Великий альянс Черчилля. Англо-американские особые отношения 1940–1957». Обе эти работы представляли собой тщательно аргументированный и хорошо написанный анализ личной ответственности Черчилля за крах британского влияния в двадцатом веке. В адрес Черчилля также выдвигаются обвинения в том, что он помешал герою Чармли, Невиллу Чемберлену, успешно довести политику умиротворения до намеченного результата, а именно изнуряющей войны между Германией и Советским Союзом, в ходе которой оба противника бились бы, пока не зашли в тупик, не истощили бы силы друг друга и, таким образом, больше не угрожали бы Англии или Западу.

Черчилля также обвиняют в предательстве интересов Британской империи в пользу Соединенных Штатов из-за его наивной и несколько преувеличенной убежденности в ее послевоенной слабости, а также из-за того, что он позволил социализму проникнуть в страну с заднего хода. Такой взгляд глубоко ошибочен, поскольку в данном случае причина перепутана с результатом и совсем не учитываются ограниченные возможности выбора, имевшиеся у Черчилля в 1945 г. Тем не менее националистически настроенные тори прилагают значительные усилия к тому, чтобы сбросить этого великого человека с его пьедестала на Парламентской площади.

Поэтому следует более внимательно рассмотреть утверждение о том, что Британии следовало заключить мир с нацистской Германией в 1940–1941 гг. Профессор Коулинг, наоборот, считает, что Британии вообще не следовало вступать в войну в 1939 году. Не то что спасать империю, просто не участвовать в войне до самого конца было одинаково губительно, как для самой Британии, так и для будущего цивилизованной, мирной, демократической Западной Европы, которая существует с 1945 г. Какую бы выгоду ни сулил этот трусливый мир, она была бы минимальной, недолговечной и стоила бы слишком дорого.

Еще до похода Непобедимой армады 1588 г. Британия противостояла господству любой континентальной державы, стремившейся заполучить контроль над портами Франции, Голландии и Бельгии на побережье Ла-Манша, откуда в дальнейшем можно было осуществить вторжение на южное побережье Англии. Король Испании Филипп II, Людовик XIV, Наполеон Бонапарт и кайзер Вильгельм II – все они один за другим терпели сокрушительное поражение в битве за Ла-Манш. Позволить Гитлеру в 1940 г. завладеть этими портами значило подвергнуть себя опасности на не один десяток лет с перспективой астрономических расходов на оборону и необходимости постоянно находиться в состоянии повышенной боевой готовности остаток десятилетия, а может быть, и дольше.

Если бы Англия не вступила в войну, Гитлеру, вероятно, не было бы нужды нападать на юге весной 1941 г. на Югославию и Грецию. Как уже говорилось выше, он смог бы начать вторжение в Россию шестью неделями раньше, перебросив свои дивизии из Франции, Голландии, Бельгии, Люксембурга и Африки, а также пустив в дело ожидавшие своего часа в резерве части в Германии и Польше. Вермахту и без того удалось подойти почти вплотную к Москве, взять Сталинград и захватить Ленинград в суровое кольцо блокады. Если бы немцы сумели отбросить русских за Урал, Гитлер стал бы хозяином Европы от Бреста до Свердловска. Вместо этого союз Англии с Россией позволил союзникам – после того как Гитлер опрометчиво объявил войну Соединенным Штатам – поставить Красной Армии 5000 танков, 7000 самолетов, 51 000 джипов и 51 миллион пар сапог – весомый вклад в окончательную победу.

Историк, генерал-майор Джон Страусон спрашивает, о каких переговорах о мире могла идти речь в 1941 г.:

Сохранила бы Англия оба своих флота, военный и торговый, и полную свободу передвижения по морю? Отказалась бы Италия от своих африканских колоний? Были бы Греция и Албания свободны? Ушли бы Роммель и Африканский корпус из Ливии? Имела бы Англия возможность сохранить свои вооруженные силы – к 1941 г. – на необходимом уровне и задействовать их там, где она, а не Гитлер, сочтет нужным? Что сказала бы Англия Франции, странам Бенилюкса, Дании, Норвегии и Польше? Согласился бы Гитлер – при условии жестких наблюдательных мер за исполнением соглашения – прекратить разработку «оружия возмездия», реактивных самолетов, подлодок нового поколения – и ядерного оружия? Было бы, после покорения всей Восточной Европы, включая Россию, снова заявлено, что он не имеет дальнейших территориальных притязаний? Гарантировал бы он Британской империи неприкосновенность? Или весь этот достигнутый в результате переговоров мир – если на минуту допустить, что он вообще мог быть заключен – оказался бы очередным Амьенским миром, временным соглашением между Великобританией и Францией в 1802–1803 гг., в период действия которого Наполеон лихорадочно готовился к возобновлению военных действий?[122]

Уже сама по себе постановка этих вопросов свидетельствует о невозможности достижения успеха в переговорах о мире, не говоря уже об опасностях, грозивших миру в случае, если бы Гитлеру позволено было стать хозяином Европы.

Столь же губительным для надежд Британии на долгосрочную независимость стало бы развитие событий, при котором Сталин разгромил бы Гитлера, и Красная Армия хлынула бы на запад до Берлина и дальше, а во Франции и Германии не оказалось англо-американской армии, способной помешать ей двигаться дальше. Контроль со стороны Сталина над портами на побережье Ла-Манша в той же мере угрожал независимости Великобритании в конце 1940-х – начале 1950-х гг., как и контроль со стороны Гитлера.

Добавим к этому тот факт, что Гитлер (хотя и урывками) проводил собственные исследования в области ядерного оружия, тогда как Сталин узнал об успехах союзников в этой сфере от своих шпионов на Западе, и необходимость участия Англии в стремительно надвигающейся войне была очевидной. Какой бы диктатор ни получил, возможно, не на один год, контроль над Европой, Англии пришлось бы распрощаться с надеждой на долгую и подлинную независимость. Генри Киссинджер однажды саркастически высказался по поводу многолетней войны между Ираном и Ираком: «Жаль, что и те, и другие никак не могут проиграть». Риск, что война между нацистской Германией и Советским Союзом может привести к какому-то иному результату, нежели взаимное поражение, был слишком велик, для того чтобы британское правительство могло взять его на себя в 1940 г.

Более того, если бы Англия согласилась с условиями Гитлера после эвакуации британских экспедиционных войск из Дюнкерка, исчезло бы основание для того, чтобы вынудить Соединенные Штаты принять стратегию «приоритета Европы». В период «молниеносной войны» и Битвы за Англию Америка упорно сопротивлялась попыткам убедить ее в ценности такого союзника, как Великобритания. Хотя после войны Англия действительно оказалась в долгу у Америки, она была бы не в лучшем финансовом положении, если бы на протяжении многих лет вынуждена была оставаться в боевой готовности, ожидая, когда Гитлер внезапно решит аннулировать свой мирный договор и снова напасть. В конце концов, фюрер нарушал все соглашения, которые он когда либо заключал.

Кроме того, к моменту эвакуации из Дюнкерка война на море шла вот уже девять месяцев; моряки гибли, суда, перевозившие эвакуированных детей в Канаду, подвергались торпедированию, и Англия была в бешенстве. Заключение явно позорного мира нанесло бы сокрушительный удар по гордости и национальному достоинству империи и, несомненно, привело бы к серьезным волнениям внутри страны, фатальным для чувства национального единства, позволившего оппозиционным партиям войти в правительство Черчилля в мае 1940 г. Подрыв морального духа Великобритании и ее союзников внутри империи был бы слишком высокой ценой за возможность избежать угрозы «молниеносной войны»; единственными политическими силами внутри страны, которые бы выиграли в случае заключения мира, была бы Коммунистическая партия и Британский союз фашистов.

Что же касается обвинения, что Черчилль расправился со своим самым любимым детищем, то на самом деле после принятия в 1935 г. Акта об управлении Индией Британская империя уже далеко продвинулась на пути к самоуправлению. Вторая мировая война, несомненно, ускорила этот процесс, но к тому моменту, как Черчилль пришел к власти в мае 1940 г., золотые дни империи уже давно канули в прошлое. Если говорить более эмоционально, то что осталось бы Англии от ее имперской славы в результате выпрошенной у Гитлера передышки?

Заключить в 1940 г. мир с Гитлером и отказаться, таким образом, от надежды, какой бы призрачной она ни казалась в то время, однажды освободить Европу от нацизма означало бы обречь ее на «бездну нового мрачного Средневековья, на этот раз еще более зловещего и долгого благодаря бесславной науке». Вряд ли европейским евреям удалось бы пережить процесс истребления, начавшийся в Польше в сентябре 1939 г. как несистематический, но к 1942 г. уже полностью поставленный на отлаженные рельсы, если бы Гитлеру позволили безболезненно прибрать Европу к рукам, а союзники не осуществили вторжение в 1944, 1945 или последующих годах. Великие державы сейчас наслаждаются самым продолжительным периодом мира с момента возникновения в XVI в. национальных государств; было бы это возможно, если бы Гитлеру было позволено сохранить трофеи, завоеванные в результате победы в 1940 г.?

Черчилль понимал, что заключение мирного договора с Германией означало потерю им самим и его страной собственного достоинства. В речи по случаю смерти Чемберлена, Черчилль, образно упомянув об истории, которая с «мерцающей свечой» пытается «зажечь бледным пламенем страсти прошедших дней», вопрошал:

Зачем все это? Единственной путеводной звездой для человека является его совесть; единственным щитом для его памяти является честность и искренность его действий. Очень безрассудно ходить без этого щита, потому что мы слишком часто терпим крушения наших надежд и наших ожиданий. Но с этим щитом, как бы ни играла с нами судьба, мы всегда смело идем в строю чести.

Несмотря на неослабевающие усилия своих хулителей, Уинстон Черчилль по-прежнему идет в этом строю.

Библиография

Все книги были изданы в Лондоне, если не указано иное.